Часть I.XXII Дом там, где твое сердце

      — Ты не справишься! — Вэй Ин срывается. Чувство долга, злость, страх. Все это рвёт на куски, он не может, он просто не в состоянии выяснять сейчас отношения. Кажется, он впервые повышает на Лулян голос. Усянь не помнит, делал ли он это раньше. На поле боя? Во время беснования темной Ци? Впервые ли он так самозабвенно орёт на кого-то?       — Я не справлюсь?       Вкрадчивость произнесенных слов заставляет задохнуться. Твердость чужой воли давит, не даёт поймать правильные мысли. Кажется, это первый раз, когда Лулян говорит без страха обидеть. Без страха вообще. Все время, которое Усянь провел рядом с этой непостижимой девушкой, на периферии он постоянно ощущал её страх. Причина могла быть разная, но итог всегда один, одна эмоция, одно чувство. Осознавать силу чужой души, смотря в воинственное лицо существа, обретшего уверенность в себе, было поистине восхитительно.       Лулян ступила ближе, прищурив глаза и задрав голову. Их ощутимая разница в росте была очень не к стати. Все сейчас было абсолютно не к стати и абсолютно не нужно! Ни чужое обещание, ни чужие смерти, ни чужое ослиное упрямство! Ни желание Вэй Ина доказать ей, что его безрассудная жертвенность — это у них, оказывается, в порядке вещей.       — Это я не справ —       — Ты не воин, сестрица, послушай! — отчаянно крикнул он, перебив её. — Ты должна пой —       Ярость вспыхнула в сердце Лулян обжигающим пожаром и поглотила разум.       — Хватит решать за меня! — её голос подхватил гром, оглушив долину гулким раскатом. Вэй Ин невольно отшатнулся — Ци, все что она успела накопить за эти дни, густым потоком хлынула от Лулян во все стороны. Казалось, сам воздух пропитался энергией и он дышит уже не им, а чужой силой. Он растерянно осмотрелся по сторонам, но ни вспоротой земли, ни изломанных деревьев вокруг не оказалось. Если захотеть, всплеском такой силы можно уничтожить небольшую деревушку.       Но Лулян даже сейчас не захотела причинять вред.       От молниеносно мечущихся в черепушке мыслей Вэй Ина отвлек чужой всхлип. Он стремительно, до хруста в шее, обернулся на зависшую перед ним Лулян.       Начался ливень.       Её очертания ещё больше размылись и Усянь в ужасе вспомнил, чем подобное закончилось в прошлый раз. И причина — снова он. Вэй Ин попытался что-то сказать, выдавить хоть одно слово, но получилось лишь сипло выдохнуть. Не получилось вдохнуть.       — Должна, должна, должна! Должна следовать идиотским правилам, должна думать о себе, как о нечисти, должна подавить в себе человека! Хорошо, ладно! С этим я могу смириться. С этим миром я могу смирится! — Лулян истерически рассмеялась, зарываясь лицом в ладони. С усилием провела ими вверх, прочесала волосы.       — Но ты… — прошелестела она. — Что тебе должна? Смотреть как ты мучаешься? Как сам себя истязаешь? Не думаешь, что я сполна отдала тебе эти долги?       Вдохнуть получилось только сейчас. Вэй Ин схватился за ханьфу на грудине, скомкал, сжимая кулак с каждой секундой все сильнее, и сцепил зубы. Тяжелое, сиплое дыхание прорывалось сквозь них с надрывом, воздуха не хватало, в глазах плыло, но он слышал. Слышал каждое слово, что она говорила. И за эту бесценную возможность наконец дать чужим чувствам, чужой боли выход, Вэй Ин был готов по меньшей мере умереть. Он не прервет её, не переведёт внимание на себя, но и не даст Лулян исчезнуть, расстаять первым снегом. Он помнит, как выглядит, как ощущается критический момент её распада на мириады сверкающих частичек Ци.       — Думаешь, я должна смотреть, как ты сломя голову летишь на верную — она запнулась, но тут же вскинула голову к небесам и иступленно выкрикнула:       — Дайте говорить свободно! Дайте мне говорить!       Воздух зазвенел, завибрировал натянутой тетивой. Небо озаряло беспорядочными вспышками, грохотал гром. Дождь щедро поливал землю.       Лулян согнулась пополам, остервенело вцепляясь себе в волосы и пронзительно взвыла, в защитном жесте пряча голову в руках.       Усянь дрогнул, отодрал руку от одежды, потянулся ей к Лулян, подался всем телом вперед. Но остановился как оглушенный. Лулян стремительно разогнулась, а его ладонь замерла всего в одном цуне от чужой щеки. Её глаза снова полыхали решимостью. Они были так близко, что Усянь мог разглядеть чужие ресницы. Глаза Лулян казались серыми. Грозовыми.       — Не у меня раскалывается голова от голосов. Не у меня разорвана ладонь. Не я подвержена влиянию темной Ци. — Она говорила и каждое слово её градом стрел осыпало чужую броню отрицания. Пробивало защиту, попадая по точкам уязвимости.              — Я невидима. Быстра. Я могу покалечить. — Она опустила тон голоса и шагнула ещё ближе к Вэй Ину, не обращая внимания на чужую руку, смотря чётко в серебристые глаза напротив:       — А могу и убить.       Где-то в стороне вздрогнула Вэнь Цин — Усянь заметил это краем сознания, сместил голову чуть влево, отводя взгляд от чужих пронзительных глаз, хотел проверить состояние целительницы. Хотел уйти от признания Лулян, от её страшных слов, сказанных с такой лёгкостью, с таким спокойствием. Его сестрица взваливала на свои хрупкие плечи непосильную ношу, но помешать он ей уже не мог ни словом, ни делом. И пусть только сейчас, только на мгновение, Вэй Ин хотел продлить то время, когда ей не приходилось думать об убийствах.       Лулян шагнула чётко в сторону, загораживая собой Вэнь Цин, лес, небо, заставляя смотреть только на себя. Требуя безраздельного внимания. Сосредоточивая на себе всё.        Его рука бессильно упала.       — На моей стороне внезапность. Против меня у них ничего нет — война это хорошо показала. А что ты? — она вопросительно склонила голову в бок, прищурилась. — Что ты сможешь сыграть на флейте в таком состоянии? «В траве сидел кузнечик»?! — её голос взвился, а руки крыльями разлетелись в стороны. Лулян мученечески свела брови и схватилась за переносицу. Потерла глаза. Вэй Ин не решался заполнить паузу — крыть ему впервые за все их знакомство было нечем, уговаривать — бесполезно. Угрожать? Даже звучит смешно.       — Если не хочешь слышать меня, то вспомни, ну хоть на секундочку, вспомни про Цзян Чена! Вэй Усянь, ты и так ему нервы все вынул там, на турнире. И я не только про твою руку сейчас! Хочешь его ещё сильнее подставить? Или сразу в могилу свести? Ты все еще его правая рука, вне зависимости от того, как громко ты хлопнул дверью или как резко ты взмахнул рукавами перед его лицом!       Вэй Ин наконец-то смог глубоко вдохнуть и сорваться в судорожное рваное дыхание. Каждое слово било в цель, Лулян кругом была права. Даже в том, что он усиленно отрицал. Он, вопреки всем своим принципам, жалел о том, что наговорил тогда своему шиди. Его сестрица это знала, даже когда Усянь сам боялся себе в этом признаваться.       Вэй Ин отчаянно почувствовал, как уступает напору Лулян, сдаётся ей. Подчиняется. Но пока есть силы и дыхание, он попытается переубедить свою, оказавшуюся бесконечно упрямой, сестрицу. Пусть эта попытка и будет выглядеть по-детски глупой. Пусть. Пока есть шанс не пустить Лулян в пекло, он примет любой образ.       — Я должен Вэнь Цин! Ты сама все знаешь! Я обязан! Я должен ей за ядро Цзян Чена! Я не смог… Я тогда ничего не смог! Но могу сейчас!       — И как долго ты будешь себя за это наказывать? Всю жизнь?       Задали два простых вопроса, но Усянь чувствует, будто земля ушла из-под ног. Он запрещает себе об этом думать.       — И я помню — ты уязвима! Ты уже однажды испарилась, просто пропала, рассыпавшись искрами, когда попыталась мне помочь. Когда пыталась предупредить. Как думаешь я себя чувствовал тогда? Тебя не было сутки, я всю округу облазил, под каждый камень заглянул, лишь бы!.. Лишь бы не снова… Из-за меня… — его речь из запальчатой, быстрой и решительной перешла в сбивчивый полушёпот. Усянь отвернулся, склонил голову и тихо выдохнул.       — Ты уже едва не умерла во второй раз из-за меня. Думаешь сейчас я покорно позволю тебе рискнуть собой? Думаешь, я позволю себе потерять ещё и тебя?       Он был совершенно опустошен. Сил перечить не осталось. Под дождём становилось холодно.       — Прекрати, слышишь? Пожалуйста, прекрати думать, что я изнеженный цветочек. — Лулян неосознанно потянулась к чужой руке, но, опомнившись, замерла. Взглянула на вконец измотанного Вэй Ина и, выбросив из головы все, сжала его ладонь в своих пальцах.       — Ты сам меня учил печатям, ты говорил, что у меня хорошо выходит контролировать Ци. Ты, лучший учитель, хвалил меня. У меня все получится и ты это знаешь. — Лулян аккуратно поглаживала чужую холодную кисть. Злость, ярость, обида — все ушло, растворилось в каждом сказанном слове. В сердце росло лишь желание помочь человеку напротив. Душа пульсировала потребностью быть рядом. Разум велел отпустить.       — Поверь в меня так же, как я верю в тебя. Пожалуйста.       Усянь обессиленно опустил голову. Чужие нежные прикосновения лишали его воли к сопротивлению.       — Сейчас ты идёшь к Цзян Чену мириться. А я иду помогать Вэнь Цин. Я забираю твой долг себе. Обещаю. Нет, я клянусь тебе, я никуда не пропаду после. Ты не потерял Цзян Чена и ты не потеряешь меня.        — Я не хочу отпускать твою руку, — произносит он вдруг и, как зачарованный, накрывает их сцепленные ладони другой рукой. Говорит так, будто признается в чем-то сокровенном. Признается больше самому себе, чем кому-то ещё. — Я не хочу отпускать тебя.        — Я тоже не хочу тебя туда отпускать. И не пущу. — Лулян не могла не зацепиться взглядом за бинты. — И это решение окончательное.       Усянь обреченно прикрывает глаза. Кивает.       И крепче сжимает чужие руки.

***

      Пристань без Вэй Усяня ощущалась пустой.       Нет, конечно, на ней денно и ночно кипела жизнь, слышалось лязганье мечей, тявканье собак и из каждого укромного уголка раздавался смех, когда юные адепты сбегали с тренировок, думая, что их никто не найдет. Наивные.       Цзян Чен знал свой орден наизусть.       Где можно спрятаться и порыбачить, какими тропинками уйти в леса ловить фазанов и в какой павильон редко заходят. Все это он прекрасно знал, но никогда никого не ловил. Даже когда совсем ещё мальчишки неуклюже пытались пробраться мимо его покоев к самой отдаленной водной беседке с подгнивающим полом.       Там прошла большая часть его детства. И пусть каждый месяц слуги донимали его настойчивыми просьбами все починить, делать Цзян Чен с этим павильоном ничего не собирался. Отмахивался от всех то неотложными делами, то нехваткой материалов.       Свободное время все-таки было, а доски достать — дело пары часов.       Это была его маленькая прихоть, совсем крошечная блажь для человека, который в девятнадцать управляет целым орденом. Цзян Чен оставлял этот павильон новому поколению как убежище, место без надзора и обязательств. Он сам все ещё помнил, как иногда хотелось сбежать от всего.       Сбежать сейчас хотелось гораздо сильнее. И это ещё одна из бесчисленных вещей, в которых Ваньинь никогда никому не признается.       Он оставлял его нетронутым, как символ своей слишком быстро закончившейся юности. Как напоминание, что она у него все же была — беззаботная и яркая. Он оставлял там свою память о чем-то светлом и безвозвратно ушедшем. Там до боли в животе мальчишка Цзян Чен хохотал над выходками Вэй Ина.       Ваньинь отдавал его на сохранение новой крови ордена, его детям, так же, как это делал и его отец. Старшие адепты поговаривали, что и во времена их молодости доски в том павильоне никогда официально не менялись. Однако ни одна до сих пор не обвалилась. Даже с учётом того, каким сайгаком там порой носился Вэй Усянь.       И все же без Вэй Ина пристань казалась неотвратимо пустой.       Кровь тех, с кем ты делил часть своей жизни отлично вытравливает из души юность. Особенно если она течёт по твоим пальцам. Война никого не отпускает из своих адских объятий прежними. По Цзян Чену она прошлась лавиной, переломала на живую и выплюнула обратно в нормальную жизнь, не объяснив как теперь жить дальше. Без необходимости отдавать приказы, сжимать зубы при подсчётах убитых и биться до кровавого тумана перед глазами. Как жить и вести за собой людей, когда месть уже свершилась, но пустота в сердце осталась. Ответов никто не давал. Цзян Чен подозревал, что никто их и не знает. Но, будем честны, он и не пытался спрашивать.       Цзян Ваньинь остался самым юным и неопытным главой. Без поддержки отца, без наставлений матери, без старейшин и без понимания к чему вести людей дальше. В огне войны сгорело абсолютно все: свитки, люди, будущее. И строить новое на пепелище оказалось сложнее, чем воевать за право это будущее иметь. Цзян Чен остался без опор, без тыла. И даже тот, кто обещал быть рядом всю жизнь в итоге сейчас где угодно, но не здесь.       Цзян Чен был зол на брата до пелены перед глазами. И даже разочарован. Да как он посмел вообще пытаться его запугивать?! И кем? Собой, гуль ему в жены! Если бы Цзян Чен тогда не был занят попытками вывести на эмоции нечисть и получить от неё хоть какие-то ответы, то рассмеялся бы и скатился в позорую истерику. Да чтобы Вэй Ин, человек, который с энтузиазмом подсовывал свою руку под меч выродков Вэнь, лишь бы с орденом ничего не сделали, человек, который любил это место, считал домом, мстил за него и за своих людей, вдруг сам залил бы его кровью? Ничего бредовее Цзян Чен в жизни не слышал.       Возможно, потеряй он всех своих людей в той далекой резне, он бы не так цеплялся за остатки своей семьи. Не было бы в ордене до боли родных лиц, Цзян Чен бы легче выдирал корни привязанности к человеку, который упорно не давал себя понять. Ему было бы проще поверить, что его предали, забыли, бросили, если бы на каждом углу пристани шептались о кровожадном, ужасном Вэй Усяне, мерзком отступнике, повелевающем мертвецами. Ваньинь, когда выбирался на собрания, даже слышал кое-где пару детских страшилок, в которых непослушных мальчиков и девочек утаскивает в ночи тёмный заклинатель с алыми глазами и черной флейтой.       Намного проще поверить и забыть самому, бросить попытки понять, пожалев себя. Проще забыть все хорошее и сконцентрироваться на плохом, собрав весь ворох непонятных чувств в одно-два понятных и очень знакомых по войне.       Но никто не шептался. Было не легче. Было невообразимо трудно забыть и поверить злым языкам, когда то тут то там он слышал: «Вэй Усянь запускал змея выше всех», «Шисюн Вэй вооооот такую рыбину поймал! Вам такой и до конца жизни не видать!», «Вэй Усянь показывал, что держать лук надо так. Видишь? Удобней стрелять, хоть и не по урокам наставника.»       Цзян Чен все помнил. Ему не давали забыть. И чужая память держала Вэй Ина в его сердце крепче, чем своя. Он отчётливо вспоминал все злое, причиняющее боль. Стоило только искре воспоминания появиться в его памяти, как Ваньинь мгновенно вспыхивал и все доброе шло рябью. Ещё одна черта, которой наградила его мать.       Вопреки всем словам, шёпотом проносившемся по лагерям, Цзян Чен умел чувствовать боль. Он ее нахлебался сполна, напился, как напиваются отвратительным вином. На первых порах восстания, за тяжёлыми занавесями личного шатра он позволял себе редкие слезы, когда отряды с людьми, которых он знал лично, не возвращались, потом стал злиться. Где-то в середине, точнее Цзян Чен вспомнить не мог, бушевал и наедине с собой и на собраниях глав — сдавали нервы. Где-то перед самым появлением Вэй Усяня с его спасительной оравой мертвецов, снова в тихую вытирал слезы бессильной ярости — как не старалась союзная армия, все равно терпела поражение за поражением. Люди умирали толпами, силы любого толка были на исходе.              Под конец войны Ваньинь научился терпеть боль не меняясь в лице.       Порог боли есть и его можно перейти. Ваньинь не знает, сколько порогов уже перешагнул, но может в какие-то особо темные ночи он позволял себе винить Усяня во всем. Себя винил он постоянно.       Злость и привязанность сплетались в его душе во что-то неправильное, деформированное чужим самоотреченнием, но люди лечили это. Исправляли, каждый раз напоминая кого из себя представлял Вэй Ин. Особенно отличился его двоюродный брат.       Цзян Шень, в пылу войны потерявший глаз, но не свое мастерство, занял место его советника и доверенного лица. И эта одноглазая псина не упускала ни единой возможности на правах родственника капать Ваньиню на мозги. И на счёт Вэй Усяня и насчёт заколебавшего его до белого каления Луляна.       Все спасшиеся члены ордена: от прачки до адепта, забыв обо всех догматах, восхваляли Луляна подобному духу-хранителю. Кому-то эта нечисть спасла брата, кому-то мужа, кто-то дождался с войны сына благодаря ей. Ещё пару лет и их молитвы вознесут его до божества, Цзян Чен был готов поклястья в этом.       Ваньинь, насмотревшись, как повариха приговаривает: «Дай Лулян, вкусно получилось», а конюх ворчит на мальчишек: «Тьфу! Луляна на вас нет…» иногда подозревал, что это Вэй Ин всех покусал. И продолжает это делать, поселившись без его ведома в том самом павильоне с подгнившим полом. Точно. Усянь вылезает по ночам и оборачивает всех нормальных людей в свою Лулянскую веру. Назло ему. Потому что с каждым днем таких абсурдных высказываний говорилось все больше и Цзян Чену все больше казалось, что это не он потихоньку едет крышей, а мир решил усложнить ему жизнь и сошёл с ума сам.       Вэй Ин, на его памяти, часто делал назло, но совершенно этого не понимал. Или делал вид. Сейчас Ваньинь склоняется ко второму. Признаться, он знал только одного человека, хитрее чем Усянь, но за ним и близко не тянулся такой шлейф хаоса, как за его братом.       Цзян Чен был вспыльчив. Он прекрасно знал об этом и осознавал все свои слабости, связанные с этой особенностью его характера. Знал и тихо гордился, ведь это было то немногое, что осталось ему от матери. Он был вспыльчив и горд, но никогда не считался глупцом. Ваньинь понимал, что Лулян не несет абсолютно никакого вреда другим людям, смирился с этим, принял, убедился сам. Но то, что она может приносить пользу, что она помогает Вэй Ину, а не тянет на дно — этого он пока принять не мог.       Он далеко не глупец, он юный глава и глупость стоила бы ему не только его жизни. Глупость давно выжег Вэнь Чжулю и выращивать её заново Цзян Чен не собирался. Роль главы научила его рациональности, научила использовать людей там, где они будут наиболее полезны. Ваньинь научился взвешивать чужие успехи и провалы, сравнивать полезность с непригодностью.       Он давно подсчитал, сколько Лулян сделал для его клана, и, к его вящему негодованию, в колонку провалов не было поставленно ни одной черточки.       Нечисть хотелось стереть из мира. Ваньинь кожей чувствовал, что ей здесь не место, все инстинкты натурально орали об этом. Но разум, вопреки убеждениям, чётко подсчитывал её пользу. Гордость не позволит ему извиняться или как-то благодарить, но именно по милости нечисти Цзян Чен каждое утро слушает монотонное брюзжание одноглазого братца, Лулян виноват в том, что маленькой Сян-Сян недавно исполнилось семь, и может, только может быть!       Может только благодаря ему Вэй Ин ещё жив.       Цзян Чен вызверился тогда не с того, что его устоявшееся мировоззрение пошатнули, а потому что Лулян отказался с ним говорить. Если он не сделал ничего плохого, то почему отмалчивался, тихонько прячась за спину его брата? И ладно бы Цзян Чен отмахивался от Луляна, как от мухи, но нет. Он ясно дал понять, что выслушает его. Отдельно от брата. На том проклятом богами соревновании Цзян Чен хотел всего лишь чтобы ему наконец объяснили, что происходит. Но его характер сыграл с ним одну из самых злых шуток за всю его жизнь.       Он подслушал то, что слышать был не должен. И намерения Вэй Ина убраться от него, покинуть орден мучительно резанули по сердцу. Не для того он старается его понять, не для того прощает слишком многое. Не для того старается снова смотреть на него как до войны, хотя делать это, не вспоминая обезображенные тени за спиной алоглазого бедствия, довольно тяжело.       Не было бы в комнате Лулян, может разговор бы прошёл намного лучше. Но это недоразумение даже не пошевелилось, чтобы уйти. Наоборот, Лулян вылил целый чан уксуса на ещё незажившие раны и Ваньинь сорвался.       Нечисть верит в его брата больше чем он сам. Доверяет ему. Вэй Ин доверяет Лулян больше, чем ему. Они выросли друг с другом, столько дерьма напополам сожрали, столько лет прошли, а за бортом оказался Цзян Чен, а не треклятая сущность, которую Вэй Ин знает от силы года два. Он не выдержал, в очередной раз убеждаясь, что Лулян понимает Вэй Ина лучше него самого. Не смог смириться с тем, что он хуже какой-то там нечисти. Что снова выбирают не его.       Он, возможно, не простит Луляну спасение Вэй Ина от лютых тогда в Гусу. Не простит за то, что Лулян смог понять Усяня, найти подход к его хитровывернутым мозгам, а он, проживший с ним хренову тучу лет, так и не смог его услышать. Не простит за то, что заменил его, выкинул из чужой жизни. Не прощать кого-то проще, чем простить себя за то, что не справился, не помог, когда нужен был так сильно. Особенно когда другой человек всегда был рядом, чтобы подставить плечо.       Ваньинь не хочет признавать, но он скучает. Скучает по легкому характеру, ему не хватает звонкого смеха и ему нужна чужая абсолютная неординарность. Он никогда бы не подумал, что стал бы по кому-то скучать. Цзян Чен не стремился создавать какие-то крепкие привязанности, заводить друзей на века. Подсознательный страх чужого неодобрения накрепко был вбит в его голову заботливой рукой матушки, и не привязываться было проще, чем потом зализывать раны и думать чем не угодил. Тяжёлый характер играл только на руку.       У него был один человек, который перекрывал остальных с лихвой, который, казалось, всегда будет рядом. Его присутствие стало настолько привычным, что начало ощущаться как данность. Как обязательство. В какой-то момент Ваньинь стал ассоциировать Усяня с колокольчиком ордена — неотъемлемая часть жизни, которая всегда должна быть рядом.       Кто бы знал, как больно терять то, что до этого в должной мере не ценил. Ещё больнее, когда от тебя отрекаются.       — Глава!       Цзян Чен чуть вздрогнул, поднимая голову от документов. Пока он пялился на одну строчку, думая вообще не о поставках сукна и стройматериалов, успела сгореть целая палочка благовоний.       Абсолютно взмыленный и запыхавшийся Шень, со сбившимся пучком и покосившейся глазной повязкой наводил на недобрые мысли. Взгляд Ваньиня на автомате скользнул к окну. На улице кипела обычная суета пригожего дня. Цзян Чен удивлённо вскинул бровь.       — Да? Говори.       — Господин Вэй просит дозволения перешагнуть порог ордена Юньмен Цзян! И просит уточнить, гневаетесь ли вы до сих пор и ему стоит переждать ещё немного в городе, или уже готовы его видеть. — Шень чуть перевёл дух, вытаскивая из-за пояса клочек бумаги. — Так же господин Вэй просил передать дословно: «Дорогой шиди, если я могу ещё так тебя называть, Луляна со мной нет, я пришёл один. И это не очередная шутка, он не выскочит из ниоткуда, как только ты придешь, обещаю. Хотя моему обещанию ты вряд ли поверишь. Поэтому приходи, если сочтешь нужным. Я не уйду из-под дверей твоего дома до самого утра».       — Не пускать его на территорию, — уронил он в тишину не отрываясь от бумаг.       — Да, конечно, сейчас дам знать караульным… Что?!       Смотреть на единственный округлившейся глаз Шеня было забавно. Цзян Чен бы с удовольствием повторил нечто подобное снова в отместку за бесконечное полоскание его мозгов. Только после пары таких выходок в роли главы, Ваньинь начал понимать пристрастие к ним Усяня. Выражение лиц людей в такие моменты бесценны в своей глупости.       — Ты действительно не собираешься пускать его домой? — Шень подошёл ближе, становясь прям на против стола. — Я понимаю, вы поссорились, не в первый раз, хочу заметить. Но Вэй Усянь пропал на три месяца! О нем не было слышно абсолютно ничего, даже наши люди не смогли его найти, и теперь ты гонишь его прочь?! Цзян Ваньинь, о чем ты думаешь?!       Выслушать всю тираду не перебивая, оказалось легче, чем бывало раньше. Все таки разного рода собрания, где приходилось молча слушать откровенный бред, чтобы тебя не посчитали щенком, плодотворно повлияли на его терпение.       Цзян Чен откинулся в кресле и задрав голову вгляделся в чужое лицо:        — Не уйдёт из-под дверей моего дома… — задумчиво проговорил он и зло хмыкнул. — Думаю о том, Шень, что раз уж этот непроходимый тупица решил официально уведомить меня о своём приезде, а не по своему обыкновению ввалился в мои рабочие покои и не уселся на стол, разбросав по пути все важные документы, то пристань домом он больше не считает. — Цзян Чен деланно лениво подобрал случайный свиток и развернул его, показательно вчитываясь в строки. — А раз не считает, то пусть сидит за стенами, отправляет официальное письмо и запрашивает аудиенцию.       — Гордость. Она тебя погубит. И тебя и —       — Не тебе мне говорить о гордости, Цзян Шень. — повелительно выговорил Ваньинь со стуком откладывая свиток. — Не человеку, лишившемуся глаза из-за неё. И не тебе меня учить, как встречать гостей.       Он встал из-за стола, проигнорировав пышущего праведным гневом брата и подошёл к окну, за котором намечалась беспокойная суета.       — Гордость взыграла не у меня. Не я сорвался ночью неизвестно куда с важного приёма, забыв все свои обязательства. Забыв про рану от духовного оружия, заб —       — Это и твоя вина тоже. — припечатал Шень и решительно подошёл к окну, вставая рядом с Цзян Ченом. — Ты запустил эту цепочку событий. И не смей отрицать или использовать свой титул, чтобы меня заткнуть. Ты можешь это сделать, бесспорно, я повинуюсь. Но никто другой сказать тебе уродливую правду и вправить на место мозги не осмелиться, и ты это прекрасно знаешь, — зло выплюнул советник.       — Или осмелится? Дай подумать кто же это? — притворно задумался Шень. — Тот, кто сейчас сидит у ворот и ждёт твоего дозволения войти, как побитый ни за что щенок!       Цзян Чен даже злиться на этого невозможного человека не мог. Он единственный знал всю историю и изначально сказал, что Ваньинь по-крупному облажался. Шень был одним из нескольких человек, которому было дозволено так полоскать ему мозги. По крайней мере занимался он этим исключительно за дело.       Ваньинь сбросил браваду и чуть ссутулил плечи. С улицы во всю доносились радостные крики. Отвратительно завершенный разговор уже гранитом давил на плечи обязательством провести новый. И попытаться не запороть и его. Цзян Чену нужны демоновы ответы, нужно понимать, что творится в черепушке одного конкретного болвана, и ему нужен его шисюн. Сегодня он попытается ещё раз.       — Я знаю, Шень. — выдавил он из себя и глубоко вздохнул. — Знаю. Но упускать возможность проучить этого идиота я не намерен. Пристань всегда была, есть и будет его домом, где люди будут ждать и помнить его, где ему всегда найдётся место. По крайней мере пока Вэй Ин не докажет мне обратного действиями, а не только громкими словами. Болтать он с детства умел складно и убедительно. — Цзян Чен положил руки на подоконник, чуть наклонился вперёд, явно высматривая подробности столпотворения у ворот. — И если он усомнился в этом, то я докажу ему обратное. Если он не верит мне, то пусть послушает других. А сиденье за воротами будет ему наказанием за идиотские мысли и за исчезновение на три месяца.       Ваньинь резко распрямился, перестав пытаться разглядеть в толпе что-то одному ему ведомое. Повернул голову к Шеню.       — Если я впущу его просто так, разрешу войти по его официальной просьбе, то урок он не усвоит и ничего не поймет. Мне нужно, чтобы он додумался, почему именно я не дал официальное разрешение. Надо дать ему понять, что ничего не поменялось. — Цзян Шень смотрел на него, как на лютого в ханьфу, разве что рот не открыл, но Ваньиня это мало волновало. Свои выводы и мысли хотелось высказать, чтобы увериться в них самому. Шень отлично подходил на роль слушателя. Ну не перед Луляном же распинаться, в самом деле.       — Он не привык к ответственности такого рода, не успел принять её за время войны. У Вэй Ина за плечами десятки сражений в качестве повелителя нечисти, а не главнокомандующего. Он и на военные советы-то не ходил, чтобы никого не провоцировать. — Вспышка гнева за брата, которого на одном из таких советов чуть не испепелили взглядами и зашвыряли колкими идиомами, на миг появившись, истаяла. Дела минувших дней. Но с того раза Вэй Усянь больше ни разу не переступил порога шатра для собраний. Цзян Чен считал огромным упущением то, что Вэй Ин узнавал планы постфактум. Помниться, выслушивая стратегию, Усянь всегда морщился и пренебрежительно фыркал.       — Я понимаю, я стараюсь понимать, что ему тяжело. Для Вэй Усяня события развивались слишком быстро. Вчера он управлял легионом умертвий, а сегодня в его руки пихают документы. Меня вспомни в первые месяцы войны, Шень. Только рот не открывай. — Цзян Чен перевёл дыхание. В горле начинало першить.       — Без внимания оставить это не могу. Да, и из-за тебя в том числе, не надо самодовольства, тошнит. — Ваньинь отмахнулся от открывшего было рот Шеня и продолжил, — Мысли Вэй Усяня порой непостижимая вещь, но одно я понял точно — он понимает только то, до чего додумается сам. Прямо говорить с ним бесполезно — не поверит.       — Мудрость тебе к лицу. — одобрительно кивнул Шень, закрывая все же приоткрывшийся рот. — Но это тебе никого не напоминает? Кого-то такого же вздорного и —       — Шень. Язык лишний?       — Никак нет, достопочтенный Глава.       — Вэй Ина на территорию ордена не пускать. Распоряжений на счёт этого никаких не ждать, сам к нему схожу, когда посчитаю нужным. Докладывать о его занятиях раз в каждые три часа.       — Глава… Вы точно уверены в —       — Ты плохо слышал меня? Я всегда думал, что ты на порядок умнее дворняги. Я сказал: на территорию ордена Вэй Ина не пускать. — с напором сказал Цзян Чен.       — Но самим выходить к нему можно, — озарило Шеня. — Можно разговаривать, накормить и показать, что несмотря ни на что адепты ордена все равно считают его братом. Даже… — он с неподдельным уважением взглянул на Ваньиня, — даже если он в ссоре с тобой.       Тень улыбки легла на губы Цзян Чена. Он сможет разговаривать с Вэй Усянем на его же языке. В конце концов даже у нечисти получилось в свое время. Не самого же пятнадцатилетнего Вэй Ина с продуваемой всеми ветрами головой осенило планом по спасению людей. Цзян Чен давно это понял.       — По догадливости тебя все же можно сравнить с Фиалкой, но до Пушистика ты еще, к сожалению, не дорос, — усмехнулся Цзян Чен.       — Покажите ему, что он дома.

***

      Цзян Чен вышел к Вэй Ину только ночью, когда уже во всю сияли на небе звезды. Усянь лежал на верхушке стены, закинув руки за голову и, кажется, блаженно улыбался. Конечно. Как же ему не улыбаться, когда его тут откармливали и развлекали весь день. Сестрица, после того, как забежала к нему прояснить ситуацию, даже суп из корня лотоса ему приносила.       — Явился? Я думал погребальный обряд по тебе справлять надо будет. Только ты мог сбежать непойми куда посреди ночи с льющейся во все стороны кровью.       — Цзян Чен! — Усянь подскочил и неуклюже свалился на пыльную дорогу. — Я думал, ты не хочешь меня видеть! Думал, тут всю ночь на звезды смо —       — Не хотел, ты прав.       — Что? — только загоревшиеся глаза начали затухать. — Тогда зачем ты?..       — Какой же ты недалекий! Я же сказал: «не-хо-теЛ». Прошедшее время. Не успел ты порог переступить, как уже бесишь меня! Это твоя особенная способность? Ты её что, тренируешь пока я не вижу?       С каждым словом на лице Вэй Ина расцветала широкая улыбка. Видеть, как Цзян Чен в своей манере заботится о нем, было приятно до покалывания в кончиках пальцев.       — Так зачем пришел? Забыл что-то? Может, свои обязанности? Или меч? Или —       — Лулян заставил.       У Цзян Чена дернулся глаз и сил на нормальный, в чём-то шутливый разговор не осталось. Только Вэй Ин мог довести его до белого каления всего парой фраз.       — Тебя ещё и заставлять домой возвращаться надо?! Видит небо, я хотел! Я, чтоб тебя демоны драли, пытался! Ты невыносимый тупица, Вэй Ин! Заставила его нечисть вернуться домой. Ручку тебе лечил тоже он? Хороша работа, как только умудрился так залатать рану без правильных трав! — Цзян Чен схватил его за рукав ханьфу и силком затащил на территорию ордена. Стоя лицом к лицу удобнее было доносить свои мысли.       — Я тебя по всем дырам искал, думал, загибаешься понемногу, а домой приползти гордость мешает. А ты посмотри на него: бодр и весел! Мне Луляна поблагодорить?! Ты, ослоголовый придурок, о чем думаешь вообще? Что творится в твоей протекающей черепушке, кто-нибудь, когда-нибудь поймет?!       Пристань ещё долго сотрясалась от криков главы ордена Юньмен Цзян, который встречал загулявшего невесть где братца. Вэй Ин безропотно слушал все, что ему хотели сказать, тихонько наслаждаясь теплом за ребрами, появившемся когда из уст Цзян Чена обыденно вырвалось слово «дом».       Да. Он наконец-то дома.

***

      Что-то блестящее полетело в его висок и Вэй Ин на чистых рефлексах выбросил руку в бок, хватая предмет. В ладони оказался приятно позвякивающий колокольчик. Память вмиг подсунула ему воспоминание, как его, уже со сломанными ногами, переправляют к проклятому нагорью. Вспомнился вой ветра в ушах, и как сознание плыло от дикой боли. Как он замыленным взглядом заметил, что что-то с его пояса соскользнуло вниз. Вэй Ин все ещё помнил, как зажглась и тут же умерла мысль о символе ордена.       Когда пытаешься не терять сознание от боли — тебе в принципе не важно что и куда с тебя падает. Лишь бы не упасть в тьму самому.       Вэй Ин крепче сжал кулак. Потертый, покоцаный во многих переделках колокольчик медленно нагревался, напитываясь теплом своего владельца. Кто бы знал, что такой важный предмет теперь будет напоминать не только о доме. Усянь поднял побитый взгляд на Цзян Чена.       — Нет. Не смотри на меня так. Хуже щенка.       — Спасибо.       — Благодарить, оказывается, ты умеешь! — привычная манера общения рвалась наружу, как бы Цзян Чен не старался её унять. Перед ним стоял все тот же Вэй Ин. Чуть повзрослевший, возмужавший, природно грациозный, гуль бы его побрал. Но глаза были совершено не те, что когда-то. Ваньинь думает, что Усянь видел его точно таким же. Возможно, впервые после воссоединения они так откровенно поняли, что оба изменились.       Все те же, но бесповоротно другие. Родные незнакомцы.       — Это должен был быть спокойный разговор… — роняет он в тишину и устало проводит по лицу ладонью. Падает на трон и в очередной раз всматривается в фигуру Вэй Ина. Невооружённым взглядом видно: он молча готов выслушать все упрёки, которые Ваньинь хочет ему сказать. Но воспоминания об единственной в жизни болезненной откровенности со стороны Усяня выкорчевывают мозг, заставляя гасить все свое недовольство и горечь.       — Думаю, пока он от этого далёк — примирительно хмыкает Вэй Ин.       — Я не собираюсь тебя ни в чем обвинять. — С места в карьер. Этим обычно отличался его шисюн. Почему бы не примерить эту часть характера на себя?       Вэй Ин недоверчиво вскинул бровь, его губы расползлись в усмешке. Цзян Чен был готов поклясться чем угодно, что он прибил бы Усяня в ту же секунду, как тот открыл бы рот. Что-то все равно осталось прежним, например этот чёртов лисий прищур и эта приклееная улыбочка. Считать намеренную провокацию Ваньинь был все еще в состоянии.       — Пока ты не дашь мне повод. — Цзян Чен на корню обрубил обыденную попытку Вэй Ина свести диалог в шутку. От его глаз не укрылось, как нервно дёрнулся чужой кадык, и как Вэй Ин увел взгляд в сторону.       Надо же. Всего-то надо было посмотреть на Вэй Усяня как на потенциального противника на собрании кланов, как сразу открылись такие немыслимые факты. Защита. Вэй Ин защищался. Цзян Чен честно всю жизнь думал, что все это лишь бахвальство и бравада. Ему даже в голову прийти не могло, что таким образом кто-то мог защищаться, тем более Вэй Ин. Он всегда казался уверенным в себе человеком. Даже самоуверенным. Как хорошо на самом делее он знает своего брата?       — Повод какого рода? — самоуверенно, паршивец, спросил Вэй Ин и закинул руки за голову. — Мне начать говорить про Лулян? Про ситуацию на турнире? Может про?.. — он наигранно задумался, хмуря брови, и подхошел ближе к Цзян Чену — О, точно! Про то, что я могу сойти с ума, скажем, в следующую секунду? Прямо тут. В нашем доме.       Его тон из легкомысленного и необязывающего перешел в тяжёлый, шипящий. Радужка налилась алым, пространство подергивалось от густеющей удушливой тёмной Ци.       Цзян Чен не пытался провоцировать. Что не так? Откуда нападение? Что за выкидыши воспаленного восприятия? Вэй Ин настолько недоверяет его спокойному настрою? Надо прекращать этот никому ненужный акт самозаклания.       Цзян Чен смотрел на это представление не больше необходимого, вглядываясь в чужие амарантовые глаза. Давал время на собственноручное вправление мозгов. Временем распорядись абсолютно бездарно, только больше сгустив тёмную энергию. Ваньинь видел, как чужие глаза метались по его лицу тем быстрее, чем дольше он бездействовал. Цзян Чен усмехнулся и встал.       Раздался звонкий шлепок.       — В себя приди.       Вэй Ин, держась за щеку, таращил на него свои уже нормальные серебряные глаза. Выражение лица у него было такое же обиженное, как в детстве, когда он не получал желаемую реакцию на свои выходки. Тёмная Ци развеивалась ещё стремительнее, чем загустевала.       — Обо всем, что ты перечислил и даже больше, поговорим. Нормально поговорим. — Цзян Чен отследил недоверчиво приподнятые в улыбке, почему-то окровавленные губы и на секунду испугался. Ударил он совсем не сильно, только лишь чтобы привести в себя.       — Я обещаю, что не собираюсь на тебя орать, пытаться направить на путь истинный, очернить твоего, простите мне небеса, любимого Луляна или как-то наставлять, — он неглядя схватил первую попавшуюся тряпку и протянул её Усяню. Тот автоматически взял ткань, слизывая кровь с уголка губ. — Но ты не будешь пытаться срывать разговор в бездну, только потому, что он тебя пугает.       На этом слове Вэй Ин дернулся сильнее, чем от пощёчины, и Цзян Чен поразился, как его рискованный выстрел фактически в небо, попал точно в цель.       — Когда ты только научился людей читать? — пробубнил Усянь себе под нос, резко прислоняя к губам тряпку, намеренно избегая зрительного контакта.       — Я армию возглавлял, придурок. И, если ты вдруг забыл, я глава ордена.       — Подожди, армию собак?       — Ты-ы-ы!       — Тише, ладно?! Это был слишком хороший повод для шутки!       На пару мгновений они уставились друг на друга, как два идиота, и зашлись в слегка нервном, но искреннем смехе. Напряжение начало спадать. Цзян Чен любил это чувство лёгкости, которое неизменно возникало рядом с Вэй Ином. Любил и скучал по нему.       — Так что ты хочешь от меня? — спокойно, даже как-то обреченно, спросил Усянь. — Если не собираешься читать мне мораль, проезжаться по доброму имени Луляна, и…       — Ответов. Я хочу понять тебя, — откровение слетело слишком легко. Цзян Чен настолько устал от постоянно кипящего котла в голове под название «Тайны Вэй Усяня», так заколебался слушать Цзян Шеня и строить догадки, что слова сами легли на язык.       Но смутился почему-то Вэй Ин.       — О… — глупо выдал он. — Так ты действительно… Хочешь просто поговорить?       — Да.       — Лулян был прав…       — Опять он? Вэй Усянь, я пытаюсь нормально с тобой разговаривать, ты вообще понимаешь!..       — Я ценю! — выпалил Вэй Ин. Цзян Чен осекся. — Честно, ценю. Но, ты знаешь, сколько уже времени Лулян пытался заставить меня с тобой поговорить?       Выражение его лица потеплело. Черты стали мягче, а взгляд мечтательно потерялся где-то в районе занавесок. Если бы Цзян Чен не знал, кто такой Лулян, он бы с чистой совестью подумал, что Вэй Ин влюбился в него.       — Так заставил тебя вернуться все-таки он?       — Да.       — Третий раз… Третий раз уже! Этот Лулян планирует оставить мне хоть немного гордости? — мучительно выговорил сквозь зубы Цзян Чен       — Третий… Что? Ты о чём? Нет, подожди. На тряпку, забери. — Вэй Ин начал мерять шагами пол от стены до окна. У Цзян Чена развивалась мигрень.       — Третий — это сейчас. Второй — при побеге ордена. Первый… — он встал, как вкопанный, напротив трона и ошарашенно обернулся к Цзян Чену. — Так ты знаешь! — он нервно ударил кулаком по второй ладони. — Ты знаешь! — он обвиняюще повысил тон голоса и едва ли не ткнул в Цзян Чена пальцем.       — Конечно я, блядь, знаю! Ты видимо родился, чтобы бесить меня! — полыхнул Цзян Чен. — Ты думаешь, я когда-нибудь поверю, что план по отступлению целого ордена сам собой пришёл в твою пустую пятнадцатилетнюю башку?! Да тебе тогда только похабные журнальчики были интересны, да вино!       Голос Цзян Чена прогромыхал на всю пристань, наверняка перебудив её добрую половину. Он очень надеялся, что Цзян Шень подскочил с кровати по старой памяти и в темноте протаранил башкой свою обожаемую бесвкусную ширму с цаплями.       Вэй Ин разразился таким искренним хохотом, что Ваньинь подавился воздухом, который жадно втягивал в лёгкие.       Вэй Ин правда всегда умел выводить его из себя парой фраз. Это был их стиль общения долгие годы. Но всё течёт, всё меняется. Они стали другими, и их отношения тоже должны измениться. Сегодня наконец-то в правильном направлении был сделан первый маленький шаг.       — Раз ты признаешь, как много Лулян для нас сделал, то… У нас получится, — с уверенностью сказал Вэй Ин, самовольно направляясь в сторону личных покоев главы. Цзян Чен очень старался, но так и не смог подавить улыбку, рвущуюся на губы. Так было всегда — смех через злость, понимание через ссоры. Спокойные разговоры только после накала страстей.       — Надеюсь у тебя завалялся один кувшинчик…       — «Улыбки Императора». Не смотри на меня так. Это вино действительно лучшее из всего, что я пробовал. Не лезь в важные документы! Правый ящик снизу. Доставай сразу два.       — Цзян Чен?       — Что?       — Я расскажу тебе все, что смогу.