5

Тенью скользя по ночным улицам, пацаны с Универсама перешли на вражескую территорию. Изначальный план Вовы — точечная акция против Рембо и переговоры с Рафой — рассыпался в прах, вытесненный памятью о недавнем унижении, о свирепой атаке хадитакташевской скорлупы. Теперь в воздухе витала не просто месть, а слепая ярость, требовавшая полного возмездия. *** Прошло около получаса с ухода Кати, и в душе Пети зашевелилась червоточина тревоги. Выйдя на балкон, он увидел то, от чего кровь застыла в жилах: по улице, словно мрачный поток, двигалась разъярённая толпа универсамовских. Не раздумывая, он рванулся в квартиру, на ходу срывая с себя домашнюю одежду и хватая из-под дивана биту и кастет. Внизу уже кипела хаотичная драка. Универсамовские, не дожидаясь своей главной цели, сошлись с местной молодёжью. Но Вова стоял в стороне, недвижимый, как скала, его взгляд был прикован к подъезду, откуда должен был появиться тот, кому он обещал личную расправу. И вот дверь распахнулась. Не успел Петя сделать и шага, как из темноты на него обрушилась туша Адидаса. Мощный удар кастетом в переносицу оглушил его, и следующие несколько минут превратились в кровавый кошмар. Глухие удары по рёбрам, лицу, по всему, до чего можно было дотянуться. Через три минуты от лица Рембо осталось окровавленное месиво. Вова, сжав кулаки, уже готов был сделать последний, смертельный рывок, но его остановили два властных голоса, прозвучавших из-за спины. Это были Кащей и Рафа, появившиеся на пороге подвала с бутылкой в руках. — Какого хуя вы тут устроили, идиоты, блять?! — проревел Кащей, в то время как Рафа стремительно ринулся вперёд и грубо оттащил Вову от его жертвы. Рафа, с отвращением глянув на своего избитого подопечного, перевёл взгляд на Адидаса. — Он получил по заслугам, — голос Вовы был холоден и ровен, лишь легкая дрожь в сжатых кулаках выдавала бушующую внутри бурю. — Поступил не по понятиям. А твою скорлупу тебе бы давно пора научить уважению, а не бросаться на первых встречных. Рафа, сжав челюсти, лишь цыкнул от досады, развернулся и направился обратно к Кащею. Несколько тихих фраз, рукопожатие — и конфликт был исчерпан на высшем уровне. Кащей, в свою очередь, начал отводить своих разгорячённых бойцов, особенно молодых, чьи глаза ещё горели жаждой продолжения. Он вёл их, терпеливо объясняя, почему иногда вовремя остановиться — значит выиграть. На обратном пути Кащей нагнал Вову, и его голос, ранее громовый, теперь звучал устало и приглушённо: — Ты зачем скорлупу повёл? Рожа ты автоматная... Зачем, не обговорив со мной, пошёл на самосуд, Вова? Мы взрослые, цивилизованные люди, а вы устроили тут цирк, как последние чушпаны. Он устало взглянул на спутника, и в его глазах читался не только гнев, но и подозрение. — А за что ты так с этим Рембо? Че он Катюхе сделал? Поди, расчехвостил её, а? Говори правду. Может, она вафлёрша, а мы с ней за руку здороваемся? Ты хочешь, чтобы по району пошёл слушок, что универсамовские — помазки? Я чего-то не понимаю? Мне Рафа многое про неё с этим Петей рассказал. — И что же он тебе там понарассказывал?! — вырвалось у Вовы, когда он больше не смог выносить этот ядовитый поток. — Много чего, поверь, — тягуче, с отвратительной сладостью продолжал Кащей. — И как она у него жила. И как отреклась от наших. И как «наипрекраснейший» Рембо пёр её всю ночь напролёт. Эти слова, произнесённые с таким гнусным удовольствием, стали последней каплей. Разум Вовы помутнел от ярости. Он больше не думал — его кулак сам нанёс стремительный удар, обрушившись на лицо Кащея. Тот, не ожидая такого, отшатнулся и с рыком набросился в ответ. Завязалась дикая, бессмысленная драка двух титанов. Пацаны бросились их растаскивать, но справиться с двумя разъярёнными зверями было почти невозможно. Лишь с помощью Турбо и Зимы, приложив нечеловеческие усилия, их удалось разнять. Кащей, тяжело дыша и вытирая кровь с губ, был бледен от бешенства. — Идиот! Ты никогда не умел дослушивать до конца! — прошипел он. — Я впрягся за неё и за тебя, но запомни: один малейший промах — и вам обоим пиздец. Сплюнув алую слюну на снег, он развернулся и зашагал прочь. Вова остался сидеть на заснеженной земле, опустошённый и растерянный. Турбо с Зимой пытались поднять его, уговаривали идти домой, но он не слышал их. Внутри него бушевал ураган отчаяния и стыда. Он понимал, что своим поступком мог похоронить то шаткое затишье, которое Кащей только что выторговал для них. Глаза его были сухи, но душа обливалась кровью. И вдруг, словно удар тока — воспоминание. Катя. Она осталась наедине со своими мыслями. Резко вскочив на ноги, он, не говоря ни слова, бросился бежать. Турбо и Зима остались стоять в недоумении, глядя ему вслед. *** Турбо, оставшись наедине с собой, мысленно возвращался к словам Кащея: «Я впрягся за неё и за тебя...». С Вовой всё было ясно — удар по лицу старшего на вражеской территории. Но за что же он вступился за Катю? Просто за побег? Слишком незначительно. Значит, было что-то ещё, что-то более серьёзное. Вопросы кружились в его голове, не находя ответа, пока усталость не сморила его. *** Вова ворвался в дом и, не сбавляя шага, ринулся в комнату сестры. Увидев её, он, не говоря ни слова, крепко, почти до хруста, обнял её. — Я ему отомстил, — выдохнул он, и голос его дрогнул. — Всё будет хорошо. Он что-то бормотал, уткнувшись лицом в её волосы, а Катя тихо плакала, прижавшись к его плечу. Но на этот раз слёзы были иными — они несли в себе не боль, а горькое, долгожданное облегчение. В этом объятии, в этой тишине, она наконец-то почувствовала: она выбралась. Она справилась. Она сильна, и больше никогда не позволит никому сломать себя. *** Жизнь, казалось, вернулась в привычное русло, но на душе было неспокойно, словно там скреблись невидимые кошки. Утро. 7:00. Город только просыпался. Кто-то спал, кто-то в полудрёме собирался на работу или учёбу. За окном тихо, крупными хлопьями, падал снег, а первые робкие лучи солнца золотили макушки деревьев. В этой утренней тишине Катя, собрав всю свою волю, быстро собралась и вышла на улицу, где её уже ждали пацаны. Сонные, недовольные столь ранним подъёмом, они переминались с ноги на ногу. Вова вышел вперёд и твёрдым голосом начал объяснять ситуацию, сложившуюся после вчерашнего инцидента. Он дал понять, что вопрос закрыт, но добавил, что отныне за его сестрой нужен глаз да глаз — чтобы с ней всё было в порядке, и чтобы хадитакташевские даже не думали сунуть нос на их улицы. Затем слово взяла Катя. Сделав глубокий вдох, она заговорила, и её голос, поначалу дрожащий, набирал силу: — Ребят, я была не права. Признаю. Вы все были правы насчёт Рембо. Он... оказался ужасным человеком. Он избивал меня, швырял об стены, постоянно попрекал и указывал, что делать. Приказывал отречься от вас... в общем, много чего. Она замолчала, переводя дух, и заключила: — Раз уж я не пацан, то могу извиниться. Простите меня. В ответ раздались одобрительные возгласы, свист и аплодисменты. Кто-то поддерживал её искренне, кто-то — из расчёта, понимая, что за сестру Адидас порвёт любого. Но в тот момент это уже не имело значения — Катя с облегчением чувствовала, как тяжёлый камень спадает с её души. Турбо, отведя Адидаса в сторону под предлогом перекура, попытался докопаться до сути. — Вов, а что на самом деле было с Катей? — спросил он тихо. — Не верю я в ту сказку, что Кащей раскинул. И она сама что-то недоговаривает. Вова лишь отмахивался, пряча глаза: «Всё уже прошло, Валера. Забудь. Всё хорошо». Но по напряжённой спине своего старшего Турбо понял — правда где-то рядом, просто её тщательно скрывают. Не получив ответа, он молча вернулся к остальным. Катя же стояла в стороне, устремив взгляд в зимнюю даль. В её душе теплилась робкая надежда, что самое страшное позади и наступившее затишье — не обман. Она молилась, чтобы эта тайна навсегда осталась запертой между ней и братом, уйдя с ними в небытие. *** Рафа, связанный договорённостями с Кащеем, не мог публично отречься от Рембо. Вместо этого он провёл с ним жёсткую беседу, велев впредь держать язык за зубами. Петя, подавленный и разбитый, был вынужден подчиниться. *** На поверхности жизнь вошла в спокойное русло. Дни текли размеренно: Катя ходила в школу, братья проводили время с пацанами. Казалось, раны потихоньку затягиваются. Но по ночам старые раны кровоточили. Катю мучили кошмары, в которых она вновь и вновь переживала тот злополучный день. Она просыпалась среди ночи в холодному поту, с рыданиями, которые душили горло. Иногда её накрывали панические атаки — тогда мир сужался до размеров комнаты, а воздух становился густым и тяжёлым. Вова, слыша из-за стены сдавленные всхлипы, сжимал кулаки в бессильной ярости. Он мог защитить её от внешних угроз, но не от призраков, что поселились в её сознании. *** Прошёл месяц. Возвращаясь из школы, Катя у подъезда заметила знакомую мощную фигуру, направлявшуюся к подвалу универсамовских. Это был Рафа. И по его сжатой походке, по жёсткому напряжению в плечах было ясно — он не с миром. Сердце Кати замерло, пропустив удар. Собрав волю в кулак, она крадучись последовала за ним в качалку. Рафа, не глядя по сторонам, прошёл в комнату Кащея и плотно прикрыл дверь. Вова, заметив сестру, попытался увести её, но та, завороженная надвигающейся бедой, не двигалась с места. *** За дверью слышались приглушённые, но напряжённые голоса. — Кащей, ты совсем с ахуел? — шипел Рафа, сдерживая ярость. — Мои пацаны сообщают, что твоя скорлупа отпиздила моего человека! На нашей, блять, территории! Кащей, сохраняя ледяное спокойствие, попытался докопаться до сути. — Опознать сможешь? По кличке, по приметам? Давай разберёмся по понятиям. Один за одним в комнату вызывали молодых пацанов. Допрос длился долго, но виновного так и не нашли. Кащей, уже собравшись проводить гостя, столкнулся с новой волной гнева. — Ты хочешь сказать, что мой пацан мне пиздит? — голос Рафы стал тише, но от этого лишь опаснее. — Это твои люди его изувечили! Помнишь наш договор? Я его в миг расторгну, если ты не решишь вопрос. С этими словами Рафа развернулся и вышел, хлопнув дверью. В воздухе повисла тяжёлая, звенящая тишина, предвещавшая новую бурю. Рафа удалился, оставив за собой тяжёлую, гнетущую тишину. Кащей не спешил покидать комнату, и каждая секунда его отсутствия напрягала нервы до предела. Вова стоял, сжав кулаки до белизны в костяшках; мелкая дрожь пробегала по его плечам, выдавая внутреннюю бурю. Катя металась взглядом от запертой двери к брату, предчувствуя недоброе. Наконец дверь отворилась, и Кащей вышел. Не говоря ни слова, он жестом велел Вове и Кате следовать за ним на улицу. Холодный воздух обжёг лёгкие. Старший, закурив, выпустил струйку дыма в морозную мглу и дал понять: ситуация пахнет керосином, и если они не найдут выхода, последствия будут губительными. Он был уверен — его пацаны не делали этого, он запретил им подобное. Вова со злостью выругался сквозь зубы и тоже зажёг сигарету, пытаясь унять дрожь. И в этот момент Катю накрыло волной леденящего прозрения. Если правда всплывёт, её тайна станет достоянием улиц. Её имя превратится в грязь, уважение сменится презрением, а за спиной будут шипеть: «шлюха». Тревога, стремительно нарастая, перешла в удушающую панику. Сознание помутнело, мир поплыл. Девушка медленно осела на корточки, её грудь сжали невидимые тиски, перехватывая дыхание. Глаза застилала пелена слёз. Мужчины растерялись. Вова, присев рядом, обнял её, но его объятия были бессильны против всепоглощающего ужаса. И тогда ему пришла в голову отчаянная, горькая идея — пережиток афганского ада. Там, в чужих горах, когда нервы сдавали окончательно и надежда умирала, лишь едкий дым на время усмирял дьявола в груди. Он сунул Кате в пальцы свою сигарету. Та, машинально, сделала неумелую, судорожную затяжку — и закашлялась, давясь едким дымом. Но с каждой новой попыткой, с каждым обжигающим лёгкие клубом, свинцовые тиски постепенно ослабевали. Дым становился якорем, возвращающим к реальности. И паника, отступив, оставила после себя лишь горькое послевкусие и пустующую усталость. — Вов, сделай мне одолжение, — голос Кати прозвучал тихо, но с неожиданной твёрдостью. — Купи мне пачку сигарет. Обещаю, только в самые тяжёлые минуты. Больше ничего не помогает. Вова несколько секунд молча смотрел на сестру, затем перевёл взгляд на Кащея и встретил его суровый, неодобрительный взгляд. Старший понимал, к чему может привести этот путь, но Адидас, казалось, не до конца осознавал последствий. Он видел лишь одно: нашёл способ дать сестру передышку от её внутренних демонов. Но в этой попытке защиты он, сам того не ведая, вынес ей приговор. Сигарета как лекарство от душевной боли — горькая иллюзия. Да, она может на время усыпить тревогу, но плата за эту передышку — медленное разрушение тела. После недолгой паузы Вова кивнул и протянул ей свою, ещё запечатанную, пачку. Кащей наблюдал за этим с болью в глазах, но остался безмолвен. Он видел, как тяжело Кате, и ему было до глубины души жаль её — так же, как и Вову, вынужденного наблюдать за страданиями сестры. Эта сцена болезненно отозвалась в его памяти: он когда-то стоял на месте Адидаса и видел, как ломается самый близкий человек. Сначала душа, затем разум, и наконец — тело. Так было с его матерью, не выдержавшей позора, ухода мужа и вечного осуждения улицы. Она нашла свой последний приют на кухне, в петле из собственного отчаяния. Стиснув зубы, Кащей глухо проговорил: «Решим». И, развернувшись, ушёл, оставив брата и сестру наедине с их бедой. *** Внутри Кащея всё превратилось в хаос. Мысли путались, а сердце колотилось с бешеной частотой. Он знал: Рафа не бросает слов на ветер. И тогда он решился на отчаянный шаг — отшить своих, даже невиновных. Жестоко? Несправедливо? Безусловно. Но в его голове было слишком много «но», перевешивающих все сомнения. Он направился к хадитакташевским, чтобы поговорить с тем, кого, по их словам, избили его люди. Рафа, не скрывая недовольства, всё же разрешил эту беседу. — Уверен, что мои? Узнаешь в лицо? — спросил Кащей, глядя куда-то сквозь избитого парня. Тот кивнул, и они вместе отправились обратно. Начался долгий, мучительный допрос. После бесед с каждым из пацанов по отдельности, хадитакташевский указал на пятерых: Сиплого, Муху, Шапку, Борзого и Тухлого. Обсудив детали с Рафой, Кащей принял горькое, но необходимое решение — отшить указанных пацанов, даже понимая, что они этого не совершали - слишком глупы и юны для этого, они никогда бы не ослушались слова старшего. Инцидент был исчерпан. Эта жертва ради Кати была не случайной. Глубинная причина крылась в тихой благодарности. Девушка, будучи почти сестрой для многих, лечила его пацанов, никогда не предавая их доверия. Да, она совершила ошибку, уйдя к чужому. Но между ним и Катей существовала незримая связь — прочная, уходящая корнями в общую боль. *** Вова с Катей уже вернулись в квартиру, пытаясь обрести подобие покоя, когда появился Кащей. Его фигура в дверном проёме казалась особенно массивной и усталой. Он коротко сообщил, что вопрос улажен, и девушка ощутила волну безмерной, почти невыносимой благодарности, даже не подозревая, какой ценой — ценой судеб пяти ни в чём не повинных пацанов. Кащей жестом пригласил Катю выйти, и она, накинув куртку, последовала за ним в холодную, засыпаемую снегом ночь. Ветер колол лицо ледяными иглами, заставляя вздрагивать. — Слушай, Кать, — начал он, глядя куда-то поверх её головы, в темноту. Голос его был непривычно тихим и надтреснутым. — Они владеют информацией. Против тебя. И... — он замолчал, с трудом подбирая слова, словно каждое из них ранило его изнутри. — Я не смогу вечно прикрывать тебя. Если ещё что-то случится... тебя придётся отшить. И я, и Вова будем бессильны. Под ударом не только ты — вся улица. Он сделал паузу, дав ей впитать сказанное. Снежинки таяли на его плечах. — И ещё кое-что... Турбо. Он то ли глаз на тебя положил, то ли правду вынюхивает. Не знаю. Будь осторожна. Не давай ему повода. Иначе отшивать придётся и его вместе с тобой. Решать тебе, но я предупредил. Катя слушала, не в силах вымолвить ни слова, лишь чувствуя, как холод проникает не в тело, а в самую душу. Она молча кивнула, коротко и отрывисто, и, не прощаясь, повернулась к дому. В квартире Вова сразу же набросился на неё с вопросами, его глаза были полны тревоги и желания контролировать ситуацию. Но Катя, словно окаменев, прошла мимо. Она была непреклонна в своём молчании. Слова Кащея повисли в ней тяжёлым, ледяным грузом — новым секретом, который она теперь должна была нести в одиночку. *** Катя приняла решение, холодное и выстраданное, как зимний рассвет. Она начнёт ходить с Турбо. Не из-за внезапной симпатии, а как стратегию — отвлечь его, сместить фокус с тех злополучных событий, создать иллюзию нормальности, доказать, что за её спиной нет того тёмного пятна, которое он подозревает. Получится ли? Сомнения точили изнутри, но иного выхода она не видела. Риск был огромен, но бездействие казалось ещё страшнее. Утро. Воскресенье. Она встала, совершила привычные утренние ритуалы — умывание, чай, — но мысли были далеко. Тишина воскресного дома давила. И тогда, набравшись решимости, она объявила, что пойдёт вместе с братьями к пацанам. Этот шаг был не просто прогулкой — это был её первый ход в новой, опасной игре, где ставкой была её репутация, а возможно, и что-то большее.