11

В этот момент Валера, наблюдая за её безмятежным, уставшим лицом, испытал жгучую, всепоглощающую потребность. Ему хотелось укрыть её от всего жестокого мира, как дракон укрывает крылом своё сокровище. Закрыть своей спиной от любых пролетающих стрел — не только физических, но и от взглядов, от перешёптываний, от ядовитых воспоминаний. Спрятать за собой от злости, подлости и жестокости других людей. Всё его существо сжалось в одно простое, болезненное желание: чтобы она была счастлива. Ни больше, ни меньше. Пусть этот счастливый мир будет размером с эту комнату, пусть в нём будет только он, она и этот глупый телевизор, — но чтобы в нём не было боли. Катя пошевелилась и проснулась. Осознав, где она и на чём уснула, она с лёгким смущением отстранилась. Между ними повисла неловкая пауза, их взгляды встретились и тут же разбежались. Девушка потянулась за своей курткой, собираясь уйти, но Валера, не дотрагиваясь до неё, лишь тихо произнёс: — Останься. В его голосе не было требования. Была мольба. Он хотел, чтобы эти хрупкие минуты покоя растянулись. Чтобы они вместе досмотрели этот бесконечный фильм, чтобы она, может быть, когда-нибудь, рассмеялась над какой-нибудь глупостью с экрана. Чтобы они могли лечь на эту узкую, продавленную кровать, где он один еле помещался, и просто лежать, чувствуя тепло друг друга, без слов, без действий, в полной безопасности. Это была его самая чистая, самая наивная мечта. Катя замедлила движения. Она посмотрела на его лицо, на котором читалась вся эта непроизнесённая мольба, и что-то дрогнуло внутри. Она сняла уже надетую на одно плечо куртку и села обратно. Тишина снова сгустилась, но теперь она была иной — наполненной нерешительностью и невысказанным. И тогда Турбо нарушил её, собрав всё своё мужество. Голос его звучал тихо, но каждое слово было отчеканено из свинца. — Слушай, я понимаю, ты, наверное, уже до смерти устала от этого вопроса... Но я не могу его не задать. — он сделал паузу, глотая воздух. — Что было в тот вечер? Что именно тебе сделал Рембо? Расскажи мне правду. Мне... мне можно. Катя тяжело, с надрывом выдохнула и закатила глаза, но это был жест не раздражения, а глубочайшей усталости. Её словно физически стошнило от этого вопроса. Его задавали так много раз, столько людей, с разными интонациями, произносили эти гребённые слова: «Расскажи мне правду. Мне можно». От Кащея, от Вовы, от Зимы... Каждый раз ей казалось, что, выговорившись, станет легче. Но каждый раз, останавливаясь, становилось только хуже от воспоминаний и самокопания внутри себя. Она отчаянно хотела спрятать этот день в самую дальнюю, тёмную кладовку памяти, объявить его несчастным случаем, страшным сном, который никогда не повторяется. Но мир не давал ей забыть. И в эти моменты она ненавидела себя. Проклинала ту глупую, доверчивую девочку, которая когда-то согласилась познакомиться. И сейчас, против воли, память протащила её сквозь все круги того ада с самого начала. Она снова стояла на школьной перемене, среди смеха подружек. К ней подошёл он — высокий, с уверенной улыбкой, казавшийся таким взрослым и интересным. «Можно с тобой познакомиться?» Она, польщённая, почти не раздумывала. Потом были несколько дней навязчивых, но приятных ухаживаний. Потом — первые прогулки за руку, тайные встречи на его районе, украдкой от брата. Она помнила тяжёлые, осуждающие взгляды пацанов с её улицы, которые всё видели и понимали. Помнила, как сбежала из дома к нему, думая, что нашла спасение и счастье. И она помнила... Она помнила совершенно отчётливо, как Петя перестал быть Петей и стал Рембо. Как он... поступил с ней. Не как с человеком. Не как с девушкой. Это было действие, лишённое всего человеческого, акт жестокого присвоения и уничтожения. Слов в её памяти на это не было. Было только леденящее, животное понимание того, что с ней сделали. Не по-людски. Вот и всё определение. Краткое, ёмкое и беспощадное. — Ты блять даже представить не можешь, сколько раз я это слышала! — её голос сорвался не на крик, а на низкий, надтреснутый визг, в котором скрежетали осколки чего-то когда-то целого. — Ты даже не представляешь, как больно каждый раз это слышать! Каждый раз, когда кто-то говорит «мне можно» — это как ножом по шраму! Ты думаешь, мне от этого легче?! Она встала, её фигура напряглась, как струна. —Ну скажу я тебе правду! И что?! Что изменится, блять?! Что?! Станешь смотреть на меня с жалостью? Будешь мстить? Будешь чувствовать себя виноватым, что не уберёг? Это что, поможет?! Это стирает то, что было?! Турбо сидел, парализованный. Его рот был открыт, но слова застревали в горле, давя комом. Он хотел сказать, что ему нужно знать, чтобы понять, как защитить её лучше. Чтобы её боль стала и его болью, чтобы разделить этот груз. Но под её взглядом, полным презрения и незаживающей муки, все его доводы рассыпались в прах, обнажая эгоистичную суть его вопроса: он хотел знать для себя. Для своего спокойствия. Катя, увидев его немоту, его растерянность, лишь горько усмехнулась. Ждать ответа? На что? Она резко развернулась, схватила свою куртку и выбежала за дверь. На улицу, где ранний зимний ветер тут же обжёг её мокрые от слёз щёки. Она бежала, не чувствуя ног, и боль внутри была настолько острой, почти физической, что перехватывало дыхание. Он снова сделал ей больно. Не кулаком, а самым страшным оружием — неуместным, грубым касанием к её незажившей душе. Турбо остался стоять посреди опустевшей комнаты. Глухая тишина, нарушаемая лишь бормотанием телевизора, снова сомкнулась вокруг него, теперь в десять раз тяжелее. Он медленно опустился на колени, потом на пол, уронив голову на руки. Внутри него бушевала буря из самоедства и бессилия. Идиот. Конченый идиот. Снова. Снова сделал ей больно. Снова остался один. Он проклинал свою тупость, свою нетерпеливость, свою мужскую потребность всё «исправить», которая обернулась новым разрушением. Он хотел быть стеной, а стал ещё одним снарядом, попавшим в её окоп. Вернувшись домой, Катя заперлась в своей комнате на щеколду. Она не откликнулась даже на тихий, тревожный стук Вовы — того самого брата, которого она любила больше жизни, ради улыбки которого когда-то готова была на всё. В тот день что-то переломилось. Окончательно. Как ей казалось. Слёз больше не было. На смену им пришла бездонная, звонкая пустота, заполнявшая всё изнутри, и единственное конкретное желание — закурить. Она курила, сидя на краю кровати. Сигарета за сигаретой. Едкий дым обжигал лёгкие, горло, но этот знакомый, ядовитый ритуал больше не приносил ни капли облегчения. Он не спасал душу, не заглушал мыслей — он лишь медленно травил тело, став бессмысленной, автоматической привычкой. Последняя сигарета из пачки догорела, оставив на пальцах едва ощутимый ожог и горький привкус пепла на языке. Она раздавила бычок о подоконник, не глядя, и легла на спину, уставившись в потолок. Всё, чего она хотела, — это любви. Простой, человеческой, взаимной любви. Не страсти, не адреналина, не «понятий». Любви. Той, что греет изнутри, даёт чувство дома и защищённости. И всё. Ничего больше. Но каждая её попытка обернулась крахом. Сперва — равнодушие Турбо, боль от которого она закопала глубоко внутри. Потом — Петя, который под маской этой самой любви оказался палачом. И вот теперь — снова Турбо, но уже другим, чьё неловкое, ранящее любопытство стало последней каплей. Она разочаровалась не только в парнях. Она разочаровалась в самой идее любви. А вслед за ней — и в жизни вообще. Зачем всё это? Школа, двор, эти вечные разборки, лицемерные улыбки, страх, боль? Ради чего? Если в этой жизни для её самой простой, самой базовой потребности — любить и быть любимой — просто не находилось места. Жизнь превратилась в бессмысленную, жестокую, бесполезную игру, в которой она всегда проигрывает. Медленно, как во сне, она поднялась и подошла к окну. Рука сама потянулась к ручке, и она распахнула его настежь. Холодный вечерний воздух ворвался в комнату, заставляя её вздрогнуть. Она наклонилась и посмотрела вниз. Там, в чёрной бездне, мерцали редкие фонари, крошечные, как булавки. Было высоко. Очень высоко. Высота не пугала, а, наоборот, манила — холодной, окончательной тишиной, которая ждала внизу. Мысли, до этого метавшиеся хаотично, вдруг сплелись в один огромный, тугой, нераспутываемый ком. В нём были обрывки фраз: «шлюха», «мне можно», «люблю», «больно», «надоело». Сердце, вместо того чтобы биться в панике, будто превратилось в кусок льда — тяжёлый, неподвижный, мёртвый. Разум, отключив эмоции, с чёткостью кинопроектора стал рисовать картины. Не страшные, а... освобождающие. Тишина после падения. Конец боли. Конец вопросов. Конец страха перед чужими прикосновениями и собственными воспоминаниями. Один короткий миг невесомости — и вечный покой. Она сделала глубокий, прерывистый вдох, вбирая в себя этот холодный воздух свободы. Всё её тело напряглось, приготовившись к последнему, самому важному движению в жизни. Нога приподнялась над подоконником, пальцы скользнули по холодному пластику рамы... И в этот миг, на самой грани, что-то остановило её. Не голос. Не воспоминание. Не страх высоты. Это было что-то более примитивное, глубоко запрятанное в животной сущности — слепой, необъяснимый инстинкт жизни, который оказался сильнее всей накопленной боли. Мышцы, уже готовые к толчку, вдруг предательски дрогнули и ослабли. Вместо того чтобы сделать шаг в пустоту, в объятия вечного покоя, она, с тихим, почти неслышным стоном, отшатнулась. Сделала шаг назад. С подоконника на пол. Из объятий небытия — обратно в холодную, пустую, невыносимую, но всё же реальность своей комнаты. Она стояла, прислонившись к стене, вся дрожа, и смотрела на сияющую чёрную дыру окна, понимая, что даже на это у неё не хватило сил. Это осознание было самым горьким из всех. Она не смогла даже этого. Она сама не понимала. Это был главный, навязчивый вопрос, методично стучавший в висках гулким, неумолимым эхом: почему? Почему её тело, уже напрягшееся для последнего, рокового полёта в небытие, вдруг предательски, трусливо отшатнулось? Почему слепой, животный инстинкт оказался сильнее всей накопленной, удушающей боли? Зачем цепляться за это существование в суровом, жестоком мире, который с непреклонной последовательностью отказывал ей в самом простом — в любви, в покое, в безопасности? Отчаяние было тотальным, всепоглощающим, доходившим до физического ощущения — душащей тяжести в груди, которая не находила выхода даже в спасительных потоках слёз. Ей буквально некуда было деть саму себя, это бренное тело, эту невыносимую ношу собственного «я». Нужно просто подышать, — пронеслось в остывающем сознании чисто механической, лишённой эмоций мыслью. Не жить. Не анализировать. Не чувствовать. Просто втягивать воздух и выпускать его. Дышать. Она выскользнула из комнаты, двигаясь с призрачной, почти кошачьей тишиной, как ниндзя. В прихожей её остановившийся, пустой взгляд наткнулся на знакомую куртку Вовы, висевшую на вешалке. Рука, будто жившая отдельной жизнью, сама потянулась к боковому карману, нащупала угловатую пачку «Явы». Без единого звука, словно тень, отколовшаяся от стены, она растворилась в предрассветной мгле улицы. Морозный воздух, острый как лезвие, ударил в лёгкие, но не принёс вожделенного облегчения. Она бродила по закоченевшим, безлюдным улицам, не различая пути, не ощущая пронизывающего холода. Минут тридцать, а может, целую вечность — время утратило всякие границы и смысл. И вот, в тусклом, жёлтом свете одинокого, мигающего фонаря, её взгляд выхватил из темноты знакомый силуэт. Зима. Он стоял неподвижно, вросший спиной в ржавое железо старого гаража, почти слившись с ночью. Лишь тусклая, алая точка тлеющей сигареты в его безвольно опущенной руке слабо пульсировала, выдавая присутствие живого существа. Он стоял к ней спиной, не видя, а она видела его с мучительной отчётливостью — одинокую, сгорбленную фигуру, курящую в ореоле собственного, морозного пара. Катя уже сделала шаг, намереваясь пройти мимо, окончательно раствориться в этой бесконечной ночи. Но её ноги вновь, предательски, замерли. Та самая неведомая сила, что оттащила её тогда от распахнутого в пустоту окна, сработала вновь. Глубинное, необъяснимое чутьё, неумолимый внутренний шёпот: здесь нужно остаться. Она медленно приблизилась и, почти беззвучно, коснулась его плеча. Он обернулся. Ни тени удивления, ни кивка, ни привычного «здарова». Его лицо, освещённое бледным светом фонаря, было маской усталости и пустоты. Он просто молча достал из смятой пачки ещё одну сигарету и протянул ей. Она так же молча приняла. Зажигалка чиркнула, озарив на мгновение их лица — две бледные, восковые маски с глубокими тенями в глазницах. Они закурили, и следующие пять минут простояли в абсолютном, давящем молчании, под далёкий, тоскливый лай чужой собаки и скрип снега под порывами ночного ветра. Тишину нарушил он. Голос Вахита был тихим, низким, и в нём не осталось и намёка на привычную, сдержанную силу. Он звучал… исчерпанно до дна. —Чего забыла тут? Только не пизди. Знаю, ты без Вовы. Он в эту дыру никогда не суётся. Катя кивнула, не отрывая взгляда от тлеющего конца сигареты. И начала говорить. Сначала сбивчиво, запинаясь, потом всё ровнее и монотоннее, будто выпускала наружу ядовитый, копившийся неделями пар. Она рассказала про возвращение Турбо из ментовки, про его вопрос, про свою истерику и бегство. А потом, будто сама собой, повесть покатилась дальше. К распахнутому окну. К шагу, который так и не стал последним. Она выложила всё, не глядя на него, уставившись в чёрную бездну перед собой, и её голос звучал отстранённо, почти клинически, как холодный отчёт о чужой, давней трагедии. Зима слушал. Не перебивал. Не менял выражения лица. Даже когда сквозь её монотонный рассказ прозвучало страшное слово «суицид», ни один мускул не дрогнул на его каменном лице. Но внутри у него всё перекосилось. Рука, державшая сигарету, сжалась в кулак так, что побелели костяшки, а сердце провалилось в ледяную, бездонную пустоту, сдавленное чужой и своей собственной болью. Она этого не заметила — была слишком поглощена своей исповедью. Когда она умолкла, наступила долгая, густая пауза, которую резал лишь свист ветра в разбитой водосточной трубе. Потом он заговорил снова, и его голос приобрёл странную, непривычную окраску — не откровенность, а усталую, тяжёлую исповедальность. — Знаешь, я сюда прихожу, когда уже настолько херово, что просто пиздец, — начал он, и слова давались с нечеловеческим трудом. Он, вечный слушатель, тихая скала, о которую разбивались чужие волны, никогда не ждавший помощи в ответ. Но её взгляд, встретившийся с его, был иным. В её глазах, ещё минуту назад пустых, вспыхнуло что-то важное — не праздное любопытство, а сопереживание. Глубокое, безмолвное понимание самой сути чужого страдания. Это и сломало последние плотины его обороны. —Я… Обещай, что когда услышишь, что я скажу, ты не свалишь. Обещаешь? Катя, не раздумывая, кивнула. Кивок был полон странной, не по-детски серьёзной решимости. — Я убил человека, — выдохнул он, и слова повисли в морозном воздухе, тяжёлые и неотвратимые, как приговор. — Блять, я не хотел. Клянусь всем святым, не хотел… Так, сука, случайно вышло. Шёл ночью по этой же помойке. Он навалился сзади, ограбить, наверное. А я… я как раз в кармане крутил свой новый нож, только что стыренный, чувствовал холод рукояти. Рефлекторно развернулся и… ткнул. Наугад. Прямо в грудь. Прямо в ебучее сердце. И тут случилось невероятное. По загрубевшей, обветренной щеке Вахита, этого железного, непробиваемого Зимы, скатилась слеза. Одна-единственная, быстрая, сбежавшая словно из какого-то глубокого, тайного подземелья его души. Он не зарыдал, его лицо почти не исказилось, но эта одинокая слеза была красноречивее любых рыданий. Он был другим. Не таким, как все остальные пацаны. Под наслоениями вынужденной жёсткости, под маской стоического безразличия тлела ранимая, чуткая душа. Это всегда просматривалось в его молчаливой заботе, в внимательном взгляде. Но сейчас он обнажил это впервые. Показал свою самую страшную, самую одинокую рану — не шрам на теле, а незаживающий, кровавый отпечаток на совести, который он годами носил в себе, не доверяя никому. И он доверил его ей, потому что в глубине её глаз увидел не страх или осуждение, а ту же самую, до боли знакомую, леденящую пустоту абсолютного отчаяния. Катя слушала, не шелохнувшись, и её собственное горе, казавшееся безразмерным, внезапно наткнулось на что-то большее. Его исповедь не испугала её. В этом мире, где она только что стояла на скользком подоконнике, прижимаясь лбом к ледяному стеклу, смерть перестала быть абстракцией. Она была почти что... знакомой, пахнущей ветром высоты и промёрзлым бетоном двора. Она сделала медленную, тягучую затяжку, выпустила струйку дыма, которая тут же была разорвана порывом ветра, и повернула к нему бледное, исхудавшее лицо. В её глазах не было ужаса. Была усталая, взрослая ясность, выжженная изнутри. — Знаешь, что самое, блять, страшное? — её голос прозвучал тихо, но чётко, разрезая морозную, колючую тишину. — Что ты до сих пор рефлекторно крутишь в кармане тот нож. Тот самый, из той ночи. Он уже прирос к ладони, как грязный шрам. И ты его всё время чувствуешь, даже когда руки пустые. Она отвела взгляд на его сжатый кулак, на побелевшие костяшки пальцев, впившихся в собственную ладонь. — Моя рана — она у всех на виду. Её все видят, и каждый мудак считает своим долгом в неё тыкнуть, «посочувствовать». А твоя — спрятана. Она тихо гниёт изнутри. И никто, блять, не догадывается, что у спокойного Вахита, который всех мирит и молча разнимает дерущихся, — душа в осколках, а ладони все в крови, которую хрен отмоешь. Катя замолчала, дав словам осесть в ледяном воздухе, впитаться в его кожу. Потом добавила уже почти шёпотом, глядя куда-то поверх его плеча, в сгущающуюся темноту между гаражами: — Я сегодня не прыгнула не потому, что струсила. А потому что что-то резко врезалось в голову: смерть — это слишком просто. Слишком лёгкий, дешёвый выход. Она не сотрёт мою боль. — слова сами вырывались наружу, прямо из души Кати. — А у тебя... у тебя этот нож в кармане — это и есть твоя петля на шее. И ты тоже, похоже, не решаешься шагнуть вперёд. Мы оба застряли. На разных краях одной чёртовой пропасти. Она обернулась к нему, и в её взгляде, налитом усталостью, впервые за долгое время появилось что-то, кроме пустоты — горькое, выстраданное, до дна честное понимание. — Так что не гони, не извиняйся. И не думай, что я тебя сейчас боюсь или презираю. Боюсь я тех, у кого на совести — ни хрена нет. Они лёгкие, пустотелые. А ты... ты теперь для меня как брат. И, сделав последнюю, обжигающую лёгкие затяжку, она резким, злым движением швырнула бычок в снег. Точка тлеющего огня шипя въелась в белизну. — Так что давай договоримся. Я не прыгаю с окна. А ты... ты не позволяешь тому железу в кармане решить за тебя, когда и как это всё, нахуй, кончится. Пока мы оба держимся — у того ублюдка Пети, у всей этой системы, у этой жизни... не будет над нами полного контроля. Не дадим им этой победы. Хорошо? В её словах не было ни сентиментальности, ни фальшивого утешения. Она не предлагала ему забыть или простить всё. Она предлагала нести этот груз вместе, потому что одиночество под его тяжестью уже почти добило их обоих. В этих чудовищных исповедях они нашли не жалость, а странную, кривую, но единственную точку опоры — взаимное признание самой чёрной, немой правды. И в этом признании, как ни парадоксально, зародилась новая, сбитая, хромая сила. Прошла неделя — долгая, вытянутая в тусклую нитку дней, похожих один на другой. Катя и Вахит больше не касались больных тем, словно боялись разрушить хрупкую связь, установившуюся между ними. Они просто были рядом — молча курили на скамье, изредка обменивались взглядами, в которых читалось усталое понимание. Между ними протянулась незримая нить, тонкая и прочная, как нерв; она ощущалась почти физически — лёгким напряжением в воздухе, тихим резонансом невысказанного. И эту связь заметил Вова. От его внимательного, братского взгляда ничего не скрывалось. Именно поэтому он спустился в подвал, где Турбо, мрачный и сосредоточенный, с лихорадочным упрямством восстанавливал мышечную массу, растраченную за две недели отчаяния. Турбо отжимался от холодного бетонного пола, капли пота падали в пыль, когда на его плечо легла тяжёлая ладонь. — Че опять с Катюхой натворил? — голос Вовы был непривычно сух, без намёка на привычную иронию. — Рядом с ней теперь Зима ошивается. Уже неделю как, если не больше. Турбо замер в полупозе, будто его ударили током. Лицо, мгновение назад отрешённое, исказила судорога. Он отрицательно качнул головой — не хотел верить. Думал, Кате просто нужно время, чтобы остыть, отдышаться... А она уже пошла по рукам? Недоумение, а затем острая, колючая обида отступили, уступив место чему-то тёмному и горячему. Злость, густая и слепая, закипела в жилах. Не говоря ни слова, он с размаху ударил по тяжелой груше, отчего та закачалась на цепи, словно живая, и выбежал на улицу, на ходу накидывая на голый, вспотевший торс куртку нараспашку. Мороз обжёг кожу, но он его не чувствовал. Взгляд сразу выхватил их в серых сумерках двора: Катя, закутанная в чужой, слишком большой пуховик, что-то тихо говорила Зиме, а тот наклонялся к ней, слишком близко. В глазах потемнело. Одним длинным, яростным рывком он настиг их. Резко, почти грубо, взял Катю за локоть и оттянул в сторону, оставив Зиму стоять в ошеломлённом молчании. Вахит, наблюдавший издалека, сделал полшага вперёд, но замер. Он видел — в друге сейчас говорит не разум, а что-то дикое, и трогать это было опасно. Турбо, не выпуская её руки, почти протащил Катю за угол гаража, в глухую тень, где их не видели и не слышали. Она вырвала руку, её глаза были широко раскрыты от непонимания, в них мелькал испуг, смешанный с вопросом. Он же тяжело дышал, пар вырывался клубами из разгорячённых лёгких, будто собирая воедино осколки мыслей в одно жгучее обвинение. — Какого хрена?! — вырвалось у него наконец, хрипло и сдавленно, будто слова рвали горло изнутри. Катя лишь беспомощно смотрела на него. Первое, что мелькнуло в голове — то утро, когда она убежала от него, оставив одного в пустой квартире с его демонами. Вина кольнула остро. — Я спрашиваю, какого хрена?! — он шагнул ближе, и зимний воздух между ними сгустился от напряжения. — Ты теперь с Зимой?! По рукам решила пойти, что ли? Сначала Рембо, потом я, теперь Вахит… Кто следующий? Ты что, блять, творишь-то? Сначала — «Валерка любимый», а через миг — вздрагиваешь от моего прикосновения, как от огня. Потом мило воркуешь с Вахитом во дворе… — Он сделал паузу, глотая ледяной воздух, и следующий вопрос прозвучал тихо, страшно, почти беззвучно: — Вы спали? Катя оцепенела. Словно ледяная вода хлынула ей в грудь, сковала язык. Она видела в его глазах не просто гнев — там была мука, ревность, вывернутая наизнанку боль. Он не ждал ответа. — Шлюха! — выплюнул он это слово с такой горькой, окончательной ненавистью, что оно повисло в воздухе острым, ядовитым кристаллом. Развернулся и ушёл, не оглядываясь, обратно в пыльный, тёплый свет подвала. Катя осталась стоять одна. Слёзы хлынули сами, горячие и беззвучные, смывая остатки гордости. Она любила его. Любила этого упрямого, грубого, ранимого парня, который не умел говорить, а мог только кричать и драться. Но было слишком много «но». Тени прошлого, скользкие и холодные, накрывали её каждый раз, когда он протягивал руку. В его прикосновении ей чудился не Валера, а Петя — Рембо, с его ледяными, властными пальцами. Старый страх обжигал душу сильнее любой свежей боли. Дышать стало нечем. Знакомый, тошнотворный ужас пополз из желудка к горлу, сжимая его стальными обручами. Паническая атака — старая знакомая, верная спутница — накрывала с чёрной, методичной неотвратимостью. Задыхаясь, она судорожно стала шарить по карманам, ища сигареты, спасительную соломинку. Карманы были пусты. Свои кончились, а Вовины она нарочно оставила дома, чтобы брат не ругался. Предательское тело, привыкшее к никотиновому успокоению, взбунтовалось. Руки затряслись с новой силой, ноги подкосились, и она осела на замёрзший асфальт, прижавшись спиной к холодной стене. Мир сузился до острой нехватки воздуха. Она хотела позвать его — он же не мог уйти далеко, ещё слышит! — но горло сдавили те самые невидимые руки, только теперь в их хватке узнавалось нечто большее, чем просто страх. Это было отчаяние, полное, абсолютное, и в его ледяной тишине тонул даже звук собственного сердца.