15

— Не любишь? — Фраза вырвалась у Турбо не как вопрос, а как хриплая, горькая насмешка над собственным отражением в тёмном стекле ночи. Звук был сухой, короткий, ломкий — точно ветка, перетёртая морозом в ледяную пыль. Он поднялся со стула. Движение было не его — медленное, механическое, будто кто-то изнутри, сломав все рычаги, тянул за оставшиеся ниточки. И он вышел. В колючий, глотающий всё живое мрак, где у стены, неподвижный, как часть этого пейзажа, курил Вахит. — Не любит, — прошептал он уже не в пустоту, а прямо в пространство рядом с Вахитом, в клубящийся пар своего дыхания, смешанный с дымом. Это было не сомнение. Это был приговор. Окончательный. Подписанный её устами и зачитанный им самому себе. Вахит повернул голову. В его глазах, этих обычно непроницаемых, глухих окнах, мелькнуло что-то острое, почти детское — чистое недоумение. Мозг, отлаженный на анализ угроз и расчёт действий, отказался принимать эти два слова. «Не любит?» Структура фразы была ясна, но смысл не складывался в картину. В картину их мира, где всё всегда крутилось вокруг них двоих, даже когда они молчали, даже когда дрались. Но Турбо не объяснял. Он не рухнул на колени, не забился в истерике. Он просто встал рядом. Плечом к холодной, шершавой штукатурке. И снова, с дрожащими пальцами, поднёс к губам сигарету. От него исходила дрожь — не от холода. Мелкая, глубокая, волновая. Как от зверя, которого загнали в тупик, сломали хребет, но он ещё дышит, и каждый вздох — это судорога. Инстинкт вопил внутри Вахита — бежать. Бежать внутрь, к Кате. К той, что осталась там одна, в ледяном коконе своего отчаяния. Но ноги были как свинцовые. Он не мог. Потому что перед ним стоял не Турбо. Стояло горе. Осязаемое, дышащее, излучающее холод смерти. Его друг. Брат не по крови, а по тому, что гораздо крепче — по пролитой вместе крови, по немым клятвам, данных взглядом в кромешной темноте, по знанию, что за спиной этого человека — безопасно. Этот человек сейчас был эпицентром тихой катастрофы. И Вахит… Вахит был нужен здесь. Он был последним якорем, последней преградой между этим живым осколком агонии и окончательным растворением в ночи. Он медленно, с непривычной, почти неловкой осторожностью, поднял руку. Не для объятия. Просто положил ладонь на напряжённое плечо друга. Похлопал. Раз. Два. Жест был тяжёлым, но в нём была вся скупая нежность, на которую он был сейчас способен — вся его душа, спрессованная в это прикосновение. Турбо вздрогнул. Не как человек — как лошадь, которой ткнули в открытую рану раскалённым прутом. Он резко, с отвращением, дёрнул плечом, сбрасывая эту руку. Прикосновение было не утешением. Оно было ожогом. Пощёчиной. Напоминанием, что он ещё чувствует, а значит — ещё страдает. — Она. Меня. Не. Любит. — Произнёс он отдельно каждое слово — как гвоздь, вбиваемый в собственный гроб. Без интонации. Без надежды. Голос был плоским, мёртвым, но в нём стояла такая плотная, чёрная боль, что воздух вокруг словно сгущался. Он повторял. Снова и снова. Не Вахиту. Вселенной. Себе. Это было заклинание на изгнание себя из самого себя. Проклятие, наложенное на остаток жизни. «Не любит. Не любит. Не любит». Губы шевелились в такт этому внутреннему метроному боли. А глаза… В глазах стояла вода. Но это были не слёзы. Слёзы текут, слёзы очищают. Это была непролитая боль. Она застыла там, внутри глазных яблок, кристаллизовалась в миллионы острых, мельчайших осколков льда. Они резали изнутри, не давая векам сомкнуться, превращая взгляд в стеклянный, невидящий, мёртвый шар, устремлённый в никуда. И Вахит стоял рядом. И внутри него, в той самой пустоте, которую он годами выдавал за силу, начиналось тихое, неумолимое крушение. Он видел, как рушится сила. Не физическая — та, что была сутью этого человека. Видел, как любовь, та самая, о которой Турбо никогда не говорил, но которая светилась в каждом его взгляде на Катю, превращается не в память, а в орудие казни. И он, Вахит, который всегда умел подобрать нужные слова — не знал, что сказать. Слова застревали в горле комом. Все возможные фразы — «держись», «всё пройдёт», «забей» — казались сейчас не просто бесполезными. Они были кощунственными. Насмешкой над масштабом разрушения. Он открыл рот. Издал какой-то нечленораздельный звук. И услышал в ответ: — Иди. — Голос Турбо прозвучал вдруг странно ровно, почти спокойно. И от этого спокойствия по спине Вахита пробежал ледяной, панический холод. Это был голос человека, который уже принял решение. — Ты ей нужен. Я сам справлюсь. Вахит замер. Его внутренний мир, обычно чёткий и иерархичный, превратился в хаос. Он был разорван надвое. Внутри — Катя. Его Катюха. Она там, одна, в тисках собственной лжи и ненависти. Здесь — Турбо. Его брат. Стоящий на самом краю. И это «справлюсь» звучало не как обещание, а как прощание. Противоречие разрывало его грудину изнутри. Он не был уверен, что Турбо не шагнёт в эту ночь и не исчезнет навсегда. Но он так же не мог бросить Катю. Он был мостом, а опоры рушились с обоих концов. Он чувствовал, как трещины идут по нему самому. Бесшумно, с усилием, будто глотая стекло, он кивнул. Один раз. Коротко. Это было не решение. Это было отступление. Капитуляция перед невозможностью выбора. Он посмотрел на Турбо в последний раз. На профиль, вырезанный тьмой. На челюсть, сжатую так, что, казалось, вот-вот хрустнут зубы. На дым, который он выдыхал, пытаясь выдохнуть весь яд, который был уже внутри. Потом Вахит всё же развернулся и пошёл к дому. Каждый шаг отдавался в его душе глухим, режущим укором. Предатель. Он оставил одного того, кто никогда не оставлял его. Он сделал выбор, и этот выбор мог оказаться смертным приговором для обоих. Или спасением для одного, ценой души второго. Войдя внутрь, он остановился на пороге. Катя лежала на кровати, свернувшись в тугой, замкнутый клубок. Она не плакала. Она не существовала. В ней не было ничего от той девчонки с огнём в глазах. Она была похожа на спичку, которую чиркнули о коробок, она ярко, отчаянно вспыхнула и тут же обратилась в чёрный, хрупкий, холодный уголёк. От неё не исходило ничего. Ни тепла, ни жизни, ни того упрямого, яростного света, который пробивался сквозь все её беды. Только холод. Всепроникающий, изнутри наружу. И боль. Немая, тотальная. И ещё… ненависть. Она висела в воздухе комнаты тяжёлой, ядовитой плёнкой. Но это была не ненависть к Турбо или к себе. Это была ненависть к миру. К его жестокости, бессмысленности, методичности, которые годами мололи её в пыль, а теперь, кажется, добили последним, самым точным ударом — заставив убить в себе последнее чувство, которое могло бы её спасти. И тут взгляд Вахита, скользнув по этим двум руинам — одной за дверью, одной здесь — наконец упал внутрь. На себя. А он? Что он чувствует? Его друг — разбит. Не просто ранен — разобран на молекулы, и нет инструкции, как собрать обратно. Девочка, ставшая сестрой, — потухла. И, кажется, этот свет погас навсегда. Он стоит посреди апокалипсиса двух самых близких душ и… Ничего. Ответ пришёл не сразу. Он пробился сквозь толщу долгих лет молчания. И он был ужасен. Не совсем ничего, конечно. Было тяжёлое, давящее чувство долга. Как будто на его плечи навесили свинцовые плиты с надписями «Спаси», «Собери», «Держи». Была ответственность — холодная, чёткая схема действий: не дать одному умереть, не дать другой сгореть. Но боли… той острой, личной, разрывающей душу на клочки боли — не было. Её место было пусто. И он понял. За годы того, чтобы быть скалой. Быть тихой гаванью. Быть тем, на ком держится всё, когда рушится у других, он… разучился чувствовать. Да, он умел кивать в такт чужому горю. Умел подставить плечо в нужный момент. Умел сказать «всё будет» таким тоном, что в это хоть на секунду верилось. Но это был автоматизм. Отлаженный механизм души, которая когда-то, очень давно, чувствовала слишком много. А потом… просто сгорела. Выгорела дотла. Внутри образовалась дыра. Глубокая, тёмная, бездонная. И в этой дыре много лет назад остался, затерялся, умер тот Вахит. Тот мальчишка, который тоже мог разрыдаться в подушку от страха. Который мог нуждаться в том, чтобы его обняли и сказали, что он не один. Который мог просить. Он пытался когда-то. Открывался людям. Шептал о своей боли, о том, как тяжело тащить всё это. И что же он получал в ответ? «Да у всех проблемы!». «Ты же сильный, тебе не положено». «Не выёживайся, не тяни одеяло на себя». Даже Кате… даже ей он попытался показать свою изнанку. И что? Ему снова пришлось её спасать. Быть сильным. Всегда. Для всех. И вот оно, сейчас. Каждый в своём аду. Турбо — в ледяной пустыне. Катя — в аду самоотречения. Каждый думает о своей ране, о своей невыносимой агонии. А он? Он думает о том, как им плохо. Как их собрать. Как починить. А ему? Ему, выходит, нельзя. Он — не человек, достойный страдания. Он — функция. Инструмент. Игрушка. Большая, тяжёлая, надёжная игрушка, в которую можно выплакаться, выговорить всю свою грязь и боль, а потом оставить в углу до следующего раза. И хоть раз, хоть раз кто-нибудь задумался — обнять эту игрушку? Прижать к себе? Сказать ей: «Зима, а ты как? Тебе же, наверное, тоже адски больно? Дай я хоть обниму тебя»? Нет. И Вахит стоял посреди этой холодной, вонючей дачи, слушая, как снаружи в ночь уходит монотонное, надрывное: «Не любит. Не любит. Не любит» — и чувствуя внутри лишь ледяной вакуум той самой дыры, где когда-то жила его собственная, никому не ведомая и никому не нужная боль. Он был абсолютно, окончательно, бесповоротно один. Даже здесь. Даже среди тех, кого он любил больше жизни. Он был стражем в пустом замке, где все призраки страдали, а он забыл, какого это — быть живым. Даже после этого леденящего осознания собственной пустоты — той всепоглощающей пустоты, что оказалась крепче стали и холоднее зимней ночи — он не сдвинулся с места. Не выбежал с хриплым криком в ночь, не обрушился с кулаками на хлипкую мебель, не послал к чертям собачьим этот проклятый мир, свою судьбу, самого себя. Он остался. Потому что в самой глубине той холодной пустоты, как последний не угасший уголёк, тлел инстинкт: если уж не можешь спасти себя — спасай других. Себе, решил он с мёртвой, безэмоциональной ясностью, уже поздно. Себя давно нет, там лишь выжженное поле, где эхом отдавались только чужие голоса. А вот Катя и Валера… их ещё можно удержать над пропастью. Их ещё, пусть ценой последних сил своей окаменевшей души, возможно, получится не дать рухнуть в неё вслед за ним, в это безмолвное ничто. Он медленно перевёл взгляд с тёмного, запотевшего окна, за которым в мраке медленно растворялся, как призрак, силуэт друга, на кровать. Катя лежала, свернувшись в тугой, замкнутый калачик, спиной к нему, к миру, ко всему живому и мёртвому. Её поза была криком без звука — криком полного, окончательного отречения. — Кать, — его голос прозвучал низко, без привычной хрипотцы, почти устало. Тяжёлый, дребезжащий внутри вздох, будто ему пришлось поднять незримую, свинцовую гирю. Он смотрел на её согнутую, хрупкую спину, на острые лопатки, впивающиеся в ткань свитера. — Ответь на мои вопросы, пожалуйста. Просто ответь. Она не шевельнулась. Казалось, она не дышит. — Да, будет больно, — продолжил он, не ожидая и не требуя реакции. — Будет адски больно, не буду врать. Но это может помочь… навести хоть какой-то порядок в этом пиздеце, в этом хаосе. Понять, что делать дальше. Медленно, с видимым, почти физическим усилием, будто каждое движение разрывало спайки на душе, она перевернулась. Её глаза, огромные, потухшие, с огромными синяками под ними, встретились с его взглядом. В них не было ни страха, ни надежды — лишь пустая, бездонная усталость. Она кивнула. Почти незаметно. Согласие приговорённого. — Хорошо. — Вахит опустился на стул напротив, его крупная, казавшаяся вырубленной из гранита фигура заполнила собой убогое пространство комнаты. — Ты любила Рембо? Вопрос, резкий и неприкрытый, повис в спёртом, ледяном воздухе. Катя отвела взгляд, уставившись в потолок, где зияла глубокая, как рана, трещина. — Это сложный вопрос, — выдавила она наконец, и каждое слово давалось ей с таким трудом, будто она выплёвывала осколки стекла. — Мне нужно было заполнить пустоту. Просто чтобы не сойти с ума от одиночества. А тут подвернулся вариант. Как мне тогда казалось — хороший. Но я проебалась. Опять. Нельзя сказать, что я прям любила его. Это была не любовь. Это была… жалкая, кривая попытка не утонуть, которая не увенчалась успехом. В её голосе звучала не горечь, а горькое, беспощадное презрение к самой себе. Вахит молча кивнул. Он понимал. Слишком хорошо понимал. — Что ты чувствовала после… — он сделал едва заметную, но мучительную паузу, не произнося того слова, которое жгло, как кислота, — после того, как он тебя…? К кому хотелось первому обратиться? Позвонить? Выговориться? Катя закрыла глаза. Её лицо исказила гримаса, будто от вспышки физической боли. Она снова погружалась в тот ад. — Рассказать не хотелось никому, — выдохнула она шёпотом, полным стыда и омерзения. — Было так грязно, так мерзко, что хотелось содрать с себя кожу. Но если бы пришлось, а мне пришлось, то Вове. Он не осудил. А спрятаться, — её голос дрогнул, надломился, — за Валерой. Она говорила без утайки, без попыток приукрасить или найти оправдание. В её тоне была страшная, обречённая искренность того, кто достиг дна и понимает, что падать дальше некуда. Осталось только лежать и смотреть в потолок. — Ты любила Турбо? — Да. — Ответ вырвался мгновенно, резко, ясно, как выстрел. Без тени сомнения. Как самая простая и неоспоримая истина её сломанного мира. — Любишь ли ты его до сих пор? — вопрос Вахита был тихим, но он пронзил тишину комнаты, как лезвие, входящее в мягкую ткань. Катя снова открыла глаза. И в них, на миг, вспыхнуло что-то живое, настоящее — такое яростное, невыносимо болезненное, что Вахиту захотелось отвести взгляд. — Да, — прошептала она, и в этом слове была вся её истерзанная душа. — До сих пор. Безумно. До тошноты сильно. — О чём вы говорили, когда я вышел? Она снова вздохнула, и этот вздох был полон такой смертельной усталости, что, казалось, она выдыхает последние крошки жизненной силы. — Он начал говорить, как испугался за меня, как подорвался с места и рванул сюда, хотя мог бы послать всё к хуям и остаться в Казани. Валера хотел сказать, впервые за всё время, что любит меня. Но, — её голос сорвался, превратившись в хрип. — Я его остановила, перебила, не дала договорить. Вахит смотрел на неё, и в его обычно невыразительных, каменных глазах плескалось настоящее, почти детское недоумение. Зачем? Почему, если любишь так сильно? Где тут логика, кроме логики саморазрушения? Уловив этот немой, мучительный вопрос, она продолжила, глядя уже не на него, а в свою внутреннюю бездну: — Я сказала ему, что всё это было игрой, что я не любила его никогда, что он мне нужен был только как надёжное плечо. И всё такое прочее… полную хуйню, короче. — Но это же пиздёж чистой воды, — тихо, но с твердостью сказал Вахит. — Зачем ему врать? Зачем себя обманывать? — Я ещё в Казани всё для себя решила, — её голос стал плоским, монотонным, как заученный наизусть смертный приговор. — После того, как он назвал меня шлюхой, я вдруг, сквозь всю свою обиду и боль, на секунду задумалась. А зачем, блять? Зачем нам это? Зачем бороться за эти изломанные отношения? Всё, что мы делаем — это причиняем друг другу невыносимую боль. Мы наносим глубокие, гноящиеся раны, а потом сидим и молча, без слов, без извинений, заматываем их друг другу грязными бинтами. Потому что иначе не умеем. Не знаем, как по-другому. Но от этого не заживает, а становится только больнее. И я устала. Я просто не могу так больше. — Ты боишься боли? — спросил Вахит, и в его голосе не было упрёка, лишь констатация. — Да, — её ответ был прост, страшен и окончателен. — Я до ужаса боюсь боли. Её и так через край в моей жизни. А так будет проще для нас обоих. Он переживёт. Найдёт другую, нормальную. А я так решила. По-другому уже не могу. — Ты уже ступила в эту пропасть по самое горло, Кать. В этот мир, полный дерьма, крови и пиздеца. — Вахит говорил без эмоций, с холодной, беспощадной уверенностью человека, который сам живёт на дне. — Ты сказала, что искала в Турбо лишь защиту — в этом есть доля правды. Но сама не заметила, как влюбилась в него по самые помидоры. А сейчас так вот легко, просто берёшь и отказываешься? — Легко? — в её голосе взорвалась горькая, сломленная ирония, больше похожая на стон. — Да я съела себя изнутри этим самокопанием. Внутри меня теперь одна сплошная чёрная, липкая, бездонная тьма. — Она не кричала, лишь судорожно теребила пальцами колючий край одеяла, будто это якорь, удерживающий её от полного распада. — Без Турбо тебе будет в тысячу раз хуже и тяжелее, — голос Вахита стал металлическим, неумолимым, как звук запирающейся тюремной двери. — Я и Вова не всегда будем рядом. Тебе нужен свой человек в этом конченом мире. Один раз ступив в криминал, ты никогда от него не отмоешься. Как ни три, как ни скреби — вонь останется. Тебя просто напросто не отпустят. Твоё место уже помечено. — А ты пытался? — Катя подняла на него глаза, и в её взгляде была не злость, а усталая, почти клиническая усмешка исследователя. — Хоть раз? Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и неудобный. Вахит отвёл взгляд, впервые за весь этот тяжкий разговор. Он уставился на свои собственные руки — грубые, в белых шрамах, лежащие неподвижно на коленях. Руки убийцы. Руки брата. Руки раба всей этой системы жизни. — Пытался ли я? — он повторил вопрос, и в его голосе зазвучала та же леденящая пустота, что жила у него в груди. — Да, блять. И не один раз. Это невыполнимая хуйня, сама знаешь. Кащей меня не отпустит. Он вцепился мёртвой хваткой в мою глотку. — Он замолчал, собираясь с силами, чтобы вывалить перед ней всю грязную, кровавую арифметику всей жизни. — Он принял меня ещё сопляком восемь лет назад. Мне было десять, сука, десять лет, а ему — уже за двадцать! Кащей взял меня и Турбо, двух голодных, злых пацанят, под своё крыло. И теперь ни за что не отпустит. Он знает, что мы видели и слышали слишком много. Мы в говне по уши, и он этим держит. В самом начале был призрачный шанс, но он был хуже смерти. Меня бы просто отпиздили бы до полусмерти, начали бы трясти на деньги, которых нет, издеваться каждый день. А мне это надо было? Десятилетнему щенку, у которого даже мысли не было, как свалить из этого ада? Сейчас… сейчас и подавно. Меня не просто отпиздят. У Кащея есть на меня целая папка компромата, он просто возьмёт и сдаст меня ментам, как отработанный материал. А у меня, — его голос на секунду дрогнул, — дома мать и сестрёнка. Мне их кормить и защищать от таких же, как я. К ним тоже придут. Обосрут всё, что есть, отнимут последнее. — Он сделал паузу, давая ей осознать весь ужас. — Если ты думаешь, что опг — это такая весёлая банда пацанов, которые хуярятся от скуки, то ты, прости, полная дура. Да, со стороны может казаться, что так. Просто драки, разборки, тусы, девчонки, любящие плохих пацанов. Но когда ты внутри, когда ты сам в этом варишься, ты понимаешь — это система. Тюрьма без решёток, и обратного билета нет. Ты пойми, я от всей души желаю тебе самого наилучшего. Но выбора у тебя… нет, Кать. Его не было ни у меня, ни у Вовы, ни у Турбо. И чёрта с два будет у тебя. Ты уже помечена. — Он говорил честно и жёстко. Повисла долгая, густая, как деготь, пауза. Тишина в промёрзлой комнате стала физически давить на уши. Каждый думал о своей личной, невыносимой реальности. Вахит давно сроднился со своим адом. Она же только-только сделала первый, неверный глоток из этой отравленной чаши, и яд уже разъедал ей душу. — А теперь, — сказал Вахит, с силой выдергивая себя и её из трясины тяжких мыслей, его голос снова стал жёстким, командирским, — рассказывай всю хронологию. От и до. Что было за последние сутки без прикрас и умолчаний. Катя начала медленно, с мучительными паузами, запинаясь, с той злосчастной, казалось бы, невинной прогулки. Про Андрея она сказала честно — да, в ДК она поехала не одна, с чужим пацаном. Как Шнур оставил её одну, увлечённый своими делами. Как подошёл «тот урод». Что он говорил, как дышал на неё перегаром, как трогал её грубыми, липкими руками. Как тащил, а она цеплялась за косяки, а весь мир вокруг будто онемел, ослеп, оглох от грохочущей музыки. — Потом подошёл какой-то долбаёб. От него разило перегаром и потом, глаза мутные, наглые. «Познакомимся, красотка? Скучаешь?» — его голос был сиплым, скользким. Я попыталась отойти, но он был быстрее, схватил за талию. Его рука была огромной, тяжёлой, влажной, а пальцы впились в рёбра так, что стало больно. Он притянул меня к себе и я почувствовала его живот, его дыхание — горячее, вонючее. Он попытался поцеловать, но я увернулась, почти. — голос дрогнул и стал тише. — Он засмеялся, не рассердился даже. Ему, блять, понравилось, что я сопротивляюсь! Его хватка стала железной, он просто потащил меня. Я цеплялась ботинками за пол, хваталась за дверной косяк, но мои пальцы соскальзывали, я кричала, но никто не слышал. Никто и головы не повернул, будто я была призраком Она описала грязную комнату, вонь, животный ужас. И как в самый пик паники, когда мир уже плыл перед глазами, в мозгу, холодным и ясным, вспыхнуло осознание: в кармане нож. И дальше тело действовало само. Рука сама потянулась, сама вонзила. Автоматизм выживания. Когда она замолчала, в комнате воцарилась тишина, ещё более звенящая, чем до этого. Вахит не перебивал, не задавал уточняющих вопросов. Он просто слушал, впитывая каждую деталь, каждую интонацию, составляя в голове безжалостную картину произошедшего. Вахит даже представить не мог какого это. Какого, когда понимаешь, насколько ты бессильна. — Тебе понравился этот Андрей? — спросил он первым делом, когда рассказ иссяк. Вопрос прозвучал неожиданно, сухо, по-деловому. — Нет, — ответила Катя без тени сомнения, и в её голосе не было ни капли сожаления или тоски. — Я просто… надеялась. Как последняя идиотка. На новую жизнь. На других людей. На чистый старт. Но, как ты верно сказал — криминал не отпускает. Он засасывает, как трясина. Ты был прав на все сто. Меня… меня на каком-то подкорковом уровне тянет к этому дерьму. К сходкам. к этим дискотекам в ДК, где всё пахнет дешёвым алкоголем и агрессией. К разговорам у костра с такими же потерянными пацанами… Я думала, что убегу от себя. А я просто прибежала к тому же самому, только в другом городе, с другими лицами. — И где он сейчас? Этот Шнур? — Хрен его знает, — она бессильно пожала плечами, и в этом жесте была полная, тотальная апатия, опустошение. — Забил, наверное. Плюнул и пошёл дальше. У него своя жизнь. Кто я для него? Так, мимолётная туристка из другого города. Кому я вообще нахрен сдалась? *** Андрей Кислород будто вывернули из лёгких наизнанку. Тёплый, спёртый воздух ДК, густой от перегара, пота и дешёвой парфюмерии, обжёг гортань. Шум был не просто громким — он был физически вязким, вдавливающимся в череп, вытесняя все мысли, кроме одной: «Где она?» Его глаза, лихорадочно выхватывавшие из полумрака знакомые и незнакомые лица, бегали по залу, сканируя, пронзая толпу. У барной стойки — нет. У столов, заваленных пустыми бутылками, — нет. В гуще танцпола, где месилось тело к телу, — нет. Пустота. Та же, что и во дворе, но теперь заполненная чужим, безразличным весельем. Паника, которую он едва заглушил разговором с Шнырём, вернулась. Не волной — ледяным, липким приливом, поднимающимся от самого желудка, сжимающим горло тугой петлёй. Внутри всё замерло, а потом рвануло в бешеный, аритмичный галоп. «Она не могла просто уйти. Не после того взгляда». Воспоминание о её глазах, огромных и тёмных от немого ужаса, когда он оставлял её одну, впилось в мозг, как раскалённая спица. Он чувствовал себя предателем. Ублюдком, который променял её безопасность на пустую болтовню с пьяным другом. Он начал метаться, хватая за руки, за плечи своих пацанов. Голос его был сдавленным, хриплым от нарастающей истерики. — Пацаны, девчонку не видели? Там, у стола была, невысокая, в белом свитере и джинсах, волосы тёмные. Ответы сливались в один равнодушный, раздражающий гул: «Не, Шнур, забей», «Да хрен её знает, ушла наверное», «Охренел что ли, из-за какой-то тёлки нам вечер портить?». Каждое такое «нет» было плевком в душу. Они не понимали. Для них она была просто очередной «тёлкой». Для него… Он и сам не мог понять, кто она для него. Но чувство долга, вины и какой-то дикой, необъяснимой тяги к этой хрупкой, сломанной девчонке из чужого города гнало его вперёд. И тогда, как удар молнии в темноте, всплыло воспоминание. Второй этаж. То самое место, куда уводят девчонок, с которыми «нужно поговорить». Холодный ужас, острее любого страха, пронзил его насквозь. Сердце не просто ёкнуло — оно провалилось куда-то в ледяную бездну, оставив в груди пустую, ноющую дыру. Он, как одержимый, рванул к лестнице, расталкивая плечами пьяную, непонимающую толпу. Взлетел по ступенькам, не чувствуя ног. Коридор был тёмным, пахнущим сыростью и плесенью. Дверь в ту самую комнату была приоткрыта. Из щели доносился звук — не музыка, а тихий, прерывистый стон. Кровь ударила в виски. Он не думал, не взвешивал. Всё его существо, каждая клетка, кричала об опасности. Он с силой распахнул дверь, готовый к чему угодно. Картина, открывшаяся ему, на мгновение парализовала. На грязном, в пятнах полу, прислонившись к холодной стене, сидел, скрючившись, Борзый из «Мешков». Лицо его было землистого оттенка, испарина блестела на лбу жирным, болезненным блеском. А на спине, чуть ниже лопатки, расплывалось огромное, тёмно-бордовое, ещё влажное пятно. Запах крови, едкий и медный, ударил в нос. — Че с тобой, урод? — вырвалось у Андрея, но его взгляд уже метнулся по комнате, выискивая в полумраке другое — маленькую, хрупкую фигурку в белом свитере. Пусто. — Девчонку не видел? Неместная, среднего роста, волосы по лопатки. — он почти выкрикивал описание, чувствуя, как голос срывается. Борзый лишь застонал в ответ, прижимая к ране какой-то кусок ткани. Его глаза, мутные от боли и злобы, сфокусировались на Андрее. — Эта ёбаная сука, — прохрипел он, и в его голосе чувствовалась открытая ненависть. — Шлюха проклятая ножом в спину. ох, бля... Внутри Андрея всё перевернулось. Ярость, дикая, слепая, не имеющая выхода, закипела в груди, на этого грязного уёбка, который сейчас валялся в своей же крови. На себя — за то, что отпустил её, за то, что не предусмотрел, не защитил. Его лицо исказила гримаса такого чистого, неприкрытого отвращения и гнева, что Борзый инстинктивно отпрянул. Андрей не стал помогать. Помощь этому отребью казалась кощунством. Он просто развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что стены дрогнули. Каждый нерв в его теле звенел от напряжения. Внизу, в оглушающем грохоте, он собрал нескольких своих — тех, кто был более-менее вменяем. Не просил — приказывал. Голос его был низким, сдавленным. — Все, блять, ищем девчонку. Ту, с Казани. Каждую подворотню, каждый двор. Живой или мёртвой — найти. Пацаны переглянулись, неохотно заворчали, но подчинились. Они, как тени, стали растворяться в ночи, уходя в разные стороны. Сам Андрей рванул в противоположном от дамбы направлении — в спальные районы, в лабиринты панельных дворов. Поиски. Каждая тёмная арка, каждая скрипнувшая качель во дворе, каждый силуэт вдалеке — всё заставляло сердце бешено колотиться, а потом сжиматься в комок разочарования. Не она. Снова и снова. Час. Два. Ноги ныли, мороз пробирался под тонкую куртку, но холоднее была пустота внутри. Надежда, та самая, что гнала его вперёд, таяла, как снег на тёплой ладони. Он уже почти смирился, почти почувствовал, как внутри что-то важное, едва успевшее зародиться, тихо, беззвучно ломается и умирает. «Поздно.». Именно в этот миг полной, леденящей безнадёги он его и увидел. Грузовичок, тот самый, многое повидавший. Он медленно, почти бесцельно полз по пустынной дороге на самой окраине, будто что-то высматривая или просто убивая время. Что-то щёлкнуло в глубинах подсознания — сработала чуйка. Андрей, не раздумывая, шагнул на проезжую часть, подняв руку. Машина, фыркнув, остановилась. За рулём сидел тот самый мужик — лицо усталое, глаза бегающие, полные скрытой тревоги. — Мужик, — голос Андрея был хриплым от напряжения. — Ты тут никого не видел, не подбирал? Девчонку в белом свитере, среднего роста, лет пятнадцати? — Не-а, парень, — водила замотал головой, избегая прямого взгляда. — Какие девчонки в такую ночь. Я так, катаюсь, дела нет, заказов нынче мало. — Не гони, блять, — Андрей наклонился к открытому окну, и в его глазах вспыхнул опасный, не терпящий возражений огонь. — Я не мент, мне просто найти надо. — Он почти машинально сунул в окошко пару смятых, но хрустящих купюр. — На, на бензин. И скажи, где высадил. Если информация стоящая — будет ещё. Искушение было слишком велико, а страх, видимо, перевешивала жадность. Андрей заплатил больше, чем Турбо. Мужик быстро, озираясь, схватил деньги. — Ладно… только ты меня не видел, я тебя не знаю, — зашептал он. — Высадил на «Дубраве». В частных домах, на самой окраине. Двое пацанов, здоровых таких, злые, как черти. И девчонка между ними бледная, вся трясётся, а на свитере тёмные пятна, похожие на кровь. — Он наклонился ближе, его дыхание пахло табаком. — Слушай, парень, не лезь ты туда. У тех на лицах читалась такая ярость, какую ещё поискать надо. Так что лучше не рискуй, себе дороже выйдет. А если так за девчонку переживаешь, то вызови ментов, а сам домой иди, поспи. Но Андрей уже не слушал. Слова «кровь», «Дубрава» зажгли в его мозгу яркую, неумолимую цель. Вся усталость, всё отчаяние как рукой сняло. Осталась только сосредоточенная решимость. — Спасибо, дядь, — бросил он через плечо и рванул к своей машине. Дверца «Бэхи» захлопнулась с глухим, финальным стуком. Ключ повернулся, и двигатель взревел низким, мощным рёвом хищника. Он не стал ждать, не стал строить планы. Он просто вывернул руль и рванул с места, шины взвизгнули по обледенелому асфальту, разбрасывая веером снежную кашу. Машина, как снаряд, помчалась в ночь, в сторону тёмного массива садовых участков «Дубрава». Он ехал на адрес, который мог оказаться как спасением, так и его собственной, прекрасно расставленной ловушкой. Но сейчас его не волновала опасность. Его волновало только одно — успеть. Успеть до того, как с ней случится что-то ещё более страшное. Или до того, как она исчезнет из его жизни навсегда, оставив после себя только этот едкий привкус вины и то странное, непонятное чувство, которое он боялся назвать даже про себя.