Последствия

Шесть месяцев. Полгода с того момента, как его пальцы, сжимавшие рукоять кинжала, ощутили короткое, жуткое сопротивление, а затем – страшную податливость. Шесть месяцев, как в его собственной груди зияла дыра, куда более пустая и холодная, чем та, что он оставил в теле Фридриха. Александр стоял у окна в Зимнем дворце, глядя на замерзшую Неву. Величественный, непоколебимый, оплот православия и самодержавия. Таким его видели придворные. Таким он должен был быть. Но внутри бушевал хаос, сравнимый с пугачевским бунтом. Он ненавидел. Ненавидел того, чье имя теперь было для него синонимом проклятия – нового Императора, своего правителя. Этот выскочка с холодными глазами и душой счетовода, который посмел приказать ему, Российской Империи, вековой державе, стать палачом. «Государственная необходимость, Александр. Он стал слабым звеном. Уж слишком привязан к старому курсу. Убери его». И он, Александр, подчинился. Как верный пес. Потому что Долг, потому что Порядок, потому что не могу не исполнить волю Царя, потому что «так будет лучше для России» . Ложь. Горькая, ядовитая ложь. От нее теперь был привкус меди на языке, смешанный с призрачным вкусом прусского кофе, который они пили когда-то вместе в Сан-Суси. Он сжал кулаки, и костяшки побелели. Бархат портьер казался ему шершавым, как саван. В отражении в стекле он видел не своего льда, а другое лицо – изможденное, с горящими и черными, будто бездна, глазами, последнее, что он видел перед тем, как все кончилось. «Никогда» Это слово жгло его изнутри, как раскаленный уголь. Он делал все, чтобы заглушить боль. Устраивал балы, самые пышные, какие только видела Европа. Звуки оркестра должны были заглушить внутренний вопль. Он смеялся, и его смех, громкий и неестественный, отдавался в ушах эхом последнего хрипа Фридриха. Он заключал договоры, раздавал титулы, но каждое рукопожатие с другими державами напоминало ему о том, как его рука, обнимавшая Фридриха за плечи, теперь была испачкана его кровью. Однажды ночью, в своем кабинете, он не выдержал. С размаху швырнул тяжелую бронзовую чернильницу в камин. Чернила брызнули на мраморный портал, как запекшаяся кровь. —Подлец! — его рык потряс стены, но поглотили гобелены. — Ты заставил меня его убить! Ты сделал меня орудием! Я – ИМПЕРИЯ! Я не дяволов палач! Он схватил со стола перо – тонкое, золотое, подарок от Фридриха когда-то давно, с насмешливой надписью: «Чтобы твои указы были хоть немного изящнее твоей кавалерии» Александр сломал его пополам, ощущая, как ломается что-то в его собственной душе. Слезы, горячие и постыдные, градом хлынули из его глаз. Он плакал, как плачут люди – неистово, безутешно, уткнувшись лицом в свои ледяние ладони, его могучие плечи сотрясались от рыданий. Он ненавидел правителя. Но больше – бесконечно, до исступления – он ненавидел себя. За слабость. За покорность. За то, что выбрал трон вместо души, долг – перед кем? перед чем? – перед любовью. Он начал искать Фридриха повсюду. В старых письмах, которые теперь пахли не чернилами, а смертью. В донесениях разведки, где то и дело мелькало его имя – уже как история, как архив. Он приказал привезти его личные вещи из Потсдама – часы, табакерку, тот самый синий мундир. Он запирался с ними в комнате, часами сидя в кресле, сжимая в руках грубую суконную ткань, пытаясь уловить последние следы его запаха, его энергии. Но от мундира пахло только пылью, кровью и тленом. Его безумие накатывало волнами, а порой и накрывает Александра словно цунами. Он видел его в толпе придворных – стройную, подтянутую фигуру, но, обернувшись, встречал лишь пустоту. Слышал его шаги за спиной – четкие, отрывистые, и, до безобразия гордые. Оборачивался – никого. Однажды за ужином ему показалось, что Фридрих сидит напротив, с насмешливой улыбкой взирая на его мучения. Александр протянул руку через стол, чтобы дотронуться до него, и опрокинул хрустальный бокал с бордо. Алое вино растеклось по скатерти, как кровь по паркету в Берлине. — Ваше Величество, вы нездоровы? — обеспокоенно спросил лейб-медик. —Убийца не может быть здоров, — отрезал Александр, и леденящая душу тишина повисла в столовой. Многие взволнованно переглядывались, но не решались нарушить гнетущую тишину. Он стал своим личным проклятием. Он воздвиг Фридриху мавзолей в своей душе, и сам стал его вечным стражем, обреченным на муки. Величие Империи стало его тюрьмой. Морозная мощь России – саваном, под которым тлело его сожаление. И в самые тихие, предрассветные часы, когда дворец затихал, он подходил к тому самому окну и смотрел на запад. Туда, где больше не было ни королевства, ни человека, ни любви. Только пустота. — Прости, — шептал он в стекло, за которым кружилась снежная крупа. — Прости меня, Моя Душа. Я был слеп. Я предпочел корону – тому, что делало ее ценной. Я убил тебя, а похоронил… себя. И Российской Империи, незыблемой и вечной, оставалось стоять и смотреть в холодную тьму, неся в себе неисцелимую рану, которую не смогли бы залить все океаны его земель и засыпать все снега его бескрайних просторов. Он был жив. Но та часть его, что любила, была мертва. И это было куда страшнее, чем просто смерть.