Глава 6: Копыта под бархатом

Пыль въелась в горло, пахшая столетиями молчания и внезапно — грехом. Алексей стоял в нише за гобеленом, вжавшись в стену, пытаясь слиться с камнем. Каждое биение сердца отдавалось в висках молотом, ему казалось, его слышно на весь монастырь. Ради истины. Только ради истины, — твердил он про себя, но с каждым мгновением эта мысль казалась всё призрачнее. Тяжёлые шаги, скрип половиц. Отец Герман. Запах дорогого табака и коньяка. Алексей зажмурился, слыша, как тот грузно опускается в кресло. Легкие шаги. Шелест платья. — Ну что, батюшка, готовы к исповеди? — голос Ирины, сладкий и острый, как лезвие, обмазанное мёдом. — Ты — моя единственная грешница, которой не в чем каяться... Алексей слушал, как его мир рушится. Слова о братии как о «стаде», об аскезе как о подмене смысла... Но самое страшное было впереди. — А наш Алексей... — произнёс Старец, и инок внутри него замер. — Работящая лошадка. Упрямая, но на таких всё и держится. Жаль, верит в сказки. «Лошадка». Не «чадо», не «брат» — «лошадка». — Говоришь, будто о породистом скакуне, — с усмешкой откликнулась Ирина. — А чем не скакун? Силён, молод... Говорят, девушку в жизни не познал — силы для подвигов копил. — Пауза, и следующая фраза прозвучала с откровенной, похабной усмешкой. — Может, тебе его в подарок? Для... обучения. А то я уже немолод для твоего пыла. Может, устроим тройничок? Научишь его, чего он лишён, а я посмотрю... для вдохновения. В ушах зазвенело. Кровь отхлынула от лица. Его. Предлагали. Как вещь. Как животное. Тройничок... Он прижал ладонь ко рту, боясь, что его вырвет. — Не стоит, — парировала Ирина. — Слишком чистокровный для моих игр. Испортишь жеребца. — Как знаешь. А ведь всё это — балаган. Эти дураки молятся пустоте, а я — директор театра призраков. Больше Алексей не слышал. В голове гудело: «Лошадка... Тройничок... Балаган...» Вера оказалась грязной куклой в руках циника. Потом — другие звуки. Стоны, шёпот, скрип кровати. Он зажмурился, но не мог не слышать. Это было самое отвратительное и самое откровенное богослужение в его жизни. Когда всё стихло, он услышал голос Ирины: — Проводишь до ворот? Нужно глотнуть воздуха после такой... духовной беседы. — Иди одна, — буркнул Герман. — Устал. Да и наш трудолюбивый жеребец, наверное, уже перегрыз удила. Шутка. Алексей замер, поняв ужас своего положения. Старец оставался в келье. Выйти было невозможно. Он готовился к разоблачению, к громоподобному гневу, к позору. Он мысленно уже падал на колени. Но гнева не последовало. Вместо этого раздался мягкий скрип кресла. Алексей, затаив дыхание, увидел в щель между гобеленом и косяком, как Отец Герман, не спеша, подошёл к книжному шкафу. Он выбрал толстый фолиант в кожаном переплете, вернулся в кресло, зажёг настольную лампу и погрузился в чтение. На его лице не было ни гнева, ни подозрения. Была лишь ленивая, поглощенная собственными мыслями отстраненность. И тут Алексея осенило с новой, леденящей силой. Его не собираются разоблачать. Его присутствие здесь настолько ничтожно, что его даже не удостаивают внимания. С ним поступили как с мухой на стене — заметили и забыли. Ему позволили услышать всё это не для того, чтобы сломать, а потому что он — никто. Пустое место. Его боль, его вера, его падение — даже это не интересно Хозяину. Эта мысль оказалась сокрушительнее любого гнева. Унизительнее любого наказания. Сердце Алексея бешено заколотилось, но теперь это был не страх разоблачения, а яростная, немая потребность вырваться из этого плена всеобъемлющего презрения. Медленно, с величайшей осторожностью, он отодвинул портьеру. Полоска света упала на его лицо. Он замер, прислушиваясь. Только тихое шуршание переворачиваемой страницы. Он сделал шаг, потом другой, крадучись, как вор, к двери. Рука дрожала, когда он взялся за скобу. Медленно, бесшумно потянул на себя. Дверь поддалась. Он выскользнул в тёмный коридор, не оборачиваясь, и почти бегом пустился прочь, не в силах вынести этот запах — смесь ладана, коньяка и собственного ничтожества. Он не видел, как в келье Герман, не отрывая глаз от книги, усмехнулся. Усмехнулся тихо и с наслаждением. — Выкорчевал, — прошептал он в тишину. *** Алексей добежал до своей кельи, захлопнул дверь и прислонился к ней спиной, пытаясь перевести дух. Перед глазами плясали пятна, в ушах стоял звон. Он ждал, что его вырвет, что хлынут слезы, что он начнет биться головой о стену в припадке отчаяния. Но ничего не произошло. Внутри была тишина. Та самая, что наступает после взрыва. Абсолютная, оглушающая пустота. Он провел рукой по лицу — оно было сухим и холодным. Он ждал боли, а вместо нее обнаружил... ничего. Ни веры, ни страха, ни гнева. Чистый, стерильный лист. Именно тогда он впервые за долгие годы не рухнул на колени перед иконой. Он медленно подошел к ней и остановился, глядя на лик Спасителя, но не видя его. Он смотрел сквозь него. «Лошадь... — прошептал он, глядя на свои сильные, рабочие руки. — Я был лошадью. Вещью». Он сжал кулаки. Не от ярости, а чтобы проверить — жив ли он еще. Мускулы напряглись, кости хрустнули. Да, жив. «Значит, можно быть и другим. Не лошадью. А... кем?» Только тогда он опустился на колени. Но не для молитвы. От бессилия. От осознания, что старые формулы больше не работают. И в этой пустоте, лишенной даже отчаяния, и начал медленно, по крупицам, собираться новый он.