2.

Он медленно, словно рассматривая редкую драгоценность, изучал её лицо. Его взгляд скользил по высоким скулам, тёмным дугам бровей, опускался к губам, подведённым столь безупречно, что они казались бархатным лепестком на фоне бледной кожи. Но главным магнитом были глаза, огромные, распахнутые, подчёркнутые стрелками, которые делали её похожей на прекрасную и опасную кошку. В её зрачках плавали золотые искорки вызова и лёгкого опьянения. Алкоголь сделал своё дело, стёр настороженность, снял маски, оставив лишь голую, электризующую напряжённость между ними. Его палец, шершавый от старых шрамов, с непривычной нежностью коснулся её нижней губы, скользнул по контуру, проверяя её мягкость. Она не дрогнула, лишь приоткрыла рот, позволяя ему это. Затем его ладонь, тёплая и тяжёлая, легла на её щёку, большим пальцем проводя по выступающей кости. Он откинул непослушную прядь тёмных волос, убрав её за её маленькое, изящное ухо. Пальцы погрузились в густую шелковистую прядь её волос, сжали её и притянули её лицо так близко, что его дыхание, пахнущее дорогим виски и мятой, обожгло её губы. Ангелина прикрыла глаза, отдаваясь моменту, этому сладкому, головокружительному падению. Он глубоко, с усилием вдохнул, будто набираясь воздуха перед последним решающим броском. – Багира... – его голос был низким, хриплым от сдерживаемого желания. Его рука на её шее сжалась сильнее, не причиняя боли, но утверждая власть. – У тебя есть последний шанс. Скажи «нет». Дальше... дальше я не смогу остановиться. Она ухмыльнулась, её губы изогнулись в дерзкой, вызывающей усмешке. Её взгляд вновь скользнул по его лицу, по сжатым челюстям, по глазам, в которых пылал такой неприкрытый, животный голод, что от этого захватывало дух. Видеть, как этот могущественный, всегда контролирующий себя мужчина хочет её до потери пульса, было самым сильным афродизиаком. Её собственная кровь закипела в жилах в ответ. – А кто, собственно, просит останавливаться, а, Князь? – её шёпот был обжигающим, как прикосновение раскалённого шёлка. Она сама наклонилась вперёт, и её губы, горячие и влажные, едва коснулись его щеки, посылая по коже мурашки. Её дыхание опалило его кожу. Это было последней каплей. С тяжелым выдохом он резко развернул её лицо и впился в её губы своими. Это не был нежный поцелуй. Это было нападение. Жадно, страстно, почти яростно он покорял её рот. Их языки встретились не в ласковом танце, а в борьбе за главенство. Она ответила ему с той же дикостью, впиваясь ноготками в его шею, оставляя на загорелой коже тонкие красные полосы. Он, не разрывая поцелуя, буквально вдавил её в мягкую кожу дивана, его тело тяжёлым грузом легло на неё, пригвоздив к месту. Губы оторвались от её, и принялись исследовать шею, опускаясь к ключице. Он шептал ей на ухо откровенные, грубые слова, от которых по телу разливался жар. –Ты знаешь, что ты со мной делаешь, ведьма? – его зубы слегка сжали нежную кожу у её уха, заставляя её вздрогнуть и выдохнуть его имя. – Я сойду с ума. – Уже сошёл, – с вызовом выдохнула она, её пальцы вцепились в его волосы. Она провела ногтем по старому шраму у его виска, и он глухо застонал. Они поменяли положение в яростном, нескоординированном движении. Теперь она оказалась сверху, сидя на нём, её тёмные волосы занавесой упали на его лицо. Она сама нашла его губы, и их поцелуй снова стал битвой за власть, за контроль, за право дышать воздухом друг друга. Она прикусила его нижнюю губу, почувствовав на языке солоноватый привкус крови, а когда его язык снова нагло вторгся в её рот, она игриво прикусила и его. – Чёртовка... – сдавленно прошипел он, его руки с силой впились в её бёдра, когда она, не прерывая поцелуя, собрала свои волосы. В воздухе витал запах дорогого парфюма, виски и чистого, первобытного желания. В эту ночь не было места прошлому, обидам или будущему. Были только они - два сильных, опасных хищника, нашедших в другом единственное возможное для себя убежище в страсти, доведённой до предела. Из динамиков доносились томные гитарные переливы. Мелодия висела в воздухе, густая и сладкая, как сам грех, опьяняющая, как выдержанный коньяк. Ангелина медленно поднялась с дивана. В приглушённом свете её тело казалось высеченным из мрамора и дорогого парфюма, совершенная, холодная статуя, внезапно ожившая. – Сиди. Смотри, – её голос прозвучал не как просьба, а как приказ, когда Максим инстинктивно двинулся навстречу. Её ладонь, прохладная и уверенная, мягко, но неоспоримо прижала его к коже дивана. Воздух в комнате сгустился, стал тяжёлым от жара их кож и терпкого запаха алкоголя. Она начала двигаться. Это не был танец в привычном смысле, это было медленное, ритуальное развращение. Каждое движение было частью немого рассказа, исповеди, которую годы вражды скрывали за броней строгих костюмов и ледяных взглядов. Она приблизилась к нему, её бедра плавно раскачивались в такт музыке, каждое колебание, немое, но оттого ещё более мощное обещание. Её пальцы скользнули к подолу чёрной блузки, и одним точным движением она сняла её через голову. Блуза с шелестом упала на пол. Грудь в ажурном чёрном кружеве призывно поднималась с каждым глубоким, размеренным вдохом. Она взяла его руку, крупную, покрытую шрамами ладонь, и прижала её к замку на своей юбке-карандаше. – Раздень, – приказала она тихо, и в её глазах, обычно таких холодных, плясали опасные, тёмные огоньки. Молния поползла вниз с низким, шипящим звуком. Строгая ткань, сковывавшая её движения, безжизненно упала к её ногам, открывая кружевные трусики и соблазнительную линию бёдер. Она стояла перед ним почти обнажённая, но в её позе не было ни стеснения, ни скромности, лишь спокойная, хищная уверенность и кошачья грация. Она приблизилась к нему снова, её танец становился всё более чувственным, интимным. Каждый взгляд из-под полуопущенных век был вызовом и приглашением одновременно. Он не выдержал и потянулся к ней, но она была проворнее. Легким, но неожиданно сильным толчком она заставила его глубже осесть в диван, оказавшись сверху, нависая над ним. Её бёдра плавно раскачивались в сантиметрах от его напряжённого тела, обещая, но не давая. – Нетерпелив, Князь? – прошептала она, наклоняясь так близко, что её грудь в кружеве почти касалась его подбородка. Её дыхание было тёплым и влажным. – Всему своё время. Её пальцы, умелые, с безупречным маникюром, медленно, почти лениво принялись расстёгивать его рубашку. Каждая расстёгнутая пуговица была маленькой победой, новым слоем, снимаемым с его защит. Когда его торс обнажился, она провела ладонью по его груди, чувствуя под кожей учащённый, гулкий стук его сердца. – Сильное, – заметила она с лёгкой усмешкой, прислушиваясь к его ритму. – И такое...горячее... Она приподнялась выше, её руки скользнули к его поясу. Медленно, не сводя с него тёмного, тяжёлого взгляда, она расстегнула пряжку. Металл издал глухой, но отчётливый щелчок, врезавшийся в тишину между тактами музыки. – Слишком много одежды между нами, Максим, – выдохнула она. – Слишком много. Пора с этим покончить. Она не спешила, растягивая каждое мгновение, наслаждаясь своей властью и его ответным напряжением. Её танец продолжался даже теперь, это была пантомима желания, исполненная с грацией кошки и неоспоримой силой женщины, которая точно знает, чего хочет, и медленно, неотвратимо это берёт. Тусклый свет люстры выхватывал из полумрака её руки, умелые, с безупречным маникюром, медленно расстёгивающие его брюки. Каждое движение было обдуманным, без суеты, будто она разворачивала дорогой подарочный пакет. Её пальцы, ловкие и настойчивые, наконец освободили его от последней преграды. Она не сводила с него тёмных, бездонных глаз, полных немого вызова, когда опускалась на колени между его расставленных ног. Поза её была одновременно унизительной и властной, и в этом было её преимущество. Максим смотрел тяжело дышал, возбуждение накидывало пелену, все было мутным. Он до конца не осознавал, что перед ним, на коленях сама... Багира. – Не торопись, – просипел он, впиваясь пальцами в кожу дивана, его суставы побелели от напряжения. – Ааа... ты хочешь, чтобы я остановилась? – её губы тронула кривая, знающая ответ ухмылка. Её пальцы лениво пробежались по его животу, затем ниже, вызывая новую судорогу. В ответ он лишь глухо застонал, когда её губы, прохладные и влажные, обхватили его. Она двигалась с виртуозной точностью, как знающая каждый уязвимый участок, каждую точку, заставляющую его тело содрогаться в немом параличе наслаждения. Её грудь в дорогом чёрном кружеве мерно покачивалась в такт её ритмичным, выверенным движениям. Он не мог оторвать от неё взгляд, это гипнотическое зрелище было мощнее любого допинга, слаще самой гордой победы. – Чёрт... Ангелина... – его голос сорвался на хрип, когда она едва заметно изменила угол и ритм, найдя новую, огненную струну. Её язык выписывал сложные, изощрённые узоры, губы сжимались с идеально рассчитанным давлением. В этом не было и тени нежности, только отточенная до автоматизма техника и дикая, животная страсть, прорывавшаяся сквозь ледяной контроль. – Довольно... я не выдержу... – он попытался отстранить её, рука его дрожала, но она лишь глубже, до самого горла, приняла его, лишив возможности сопротивления. Его пальцы бессильно впились в её распущенные волосы, спутанные и пахнущие дорогим шампунем и грехом. – Кончай, – приказала она, ненадолго оторвавшись. Её губы, распухшие и влажные, отвратительно пошло блестели в полумраке. – Я хочу почувствовать, на что ты действительно способен. Когда он прорычал, содрогаясь в финальном, неконтролируемом спазме, она приподнялась позволяя излиться себе на грудь. Приняв всё, что он мог дать, она осталась на коленях, её тяжёлое, ровное дыхание постепенно утихало. Она подняла на него взгляд — спокойный, оценивающий, почти деловой. – Ну что, – она медленно поднялась, вытирая тыльной стороной ладони уголок рта с отточенным, почти театральным жестом. – Всё ещё думаешь, что можешь диктовать мне условия? Он, всё ещё не в силах вымолвить слово, лишь покачал головой, и в его глазах читалось странная смесь опустошения, стыда и безграничного, дикого восхищения. Он грубо притянул её к себе, счищая с её разгорячённых губ следы его же страсти грубым, почти жестоким поцелуем. Она с наслаждением выдохнула, позволила ему эту короткую минутку слабости, потом потянулась к бокалу, отпила коньяка, как будто запивая его вкус. Но едва она успела поставить хрусталь на стол, как он резко, с силой, посадил её сверху на себя. Теснота кожанного дивана только подливала масла в огонь, заставляя их тела прижиматься друг к другу с болезненной, желанной теснотой. Его руки, сильные и шершавые, впились в её бёдра, прижимая её к себе, впиваясь пальцами в нежную кожу. – Ну что, Багира, – он хрипло усмехнулся, его голос был низким и густым, –покажешь, на что действительно способна? – Заткнись и получай, – она резко, без подготовки, опустилась на него, приняв его полностью, до самого основания, и короткий, сдавленный стон вырвался из его груди. И началось. Её движения были не просто страстными, они были яростными, почти злыми, отчаянными. Она скакала на нём, как будто хотела не просто получить удовольствие, а сломать, подчинить, уничтожить, её ногти впивались в его грудь, оставляя на кровавые, жгучие полосы. – Легче, чёрт возьми! – он зарычал, но его бёдра сами встречали её яростные толчки, входя в тот же неистовый ритм. – Слабак! – она крикнула, ускоряя темп, её волосы развевались вокруг разгорячённого лица. – Это всё, на что способен Князь? В ответ он грубо сжал её грудь через кружево, заставив её вскрикнуть, но не от боли, а от нового, острого витка возбуждения. Она наклонилась, впиваясь зубами в его мускулистое плечо, оставляя чёткий, синеватый след. Их стоны смешивались с руганью, с хриплыми приказами и матом. Скрип кожи дивана ускорялся, сливаясь в одну нарастающую симфонию распада. – Да! Вот так! – она кричала, её голос срывался на фальцет, теряя всякую власть и над собой, и над ним. – Ещё! Сильнее! – Сука! – он шлёпнул её по упругой ягодице, оставляя алеющую ладонь. – Заткнись наконец! Но она не заткнулась. Её крики становились только громче, диче, первозданнее. Она ёрзала на нём, меняя угол, находя самые чувствительные точки, доводя его до края, до потери самого себя. – Я... кончаю... – её тело затряслось в первом спазме, но он грубо прижал её к себе, не давая остановиться, не давая уйти. – Нет! – его хриплый крик прозвучал как приговор, как последняя команда. – Вместе! Она закричала, когда новый, сокрушительный оргазм прокатился по ней волной, и он, с матерным, вырванным из самой глотки ругательством, последовал за ней, изливаясь в её содрогающееся тело. Они замерли, два вспотевших, тяжёло дышащих тела, всё ещё соединённые в тесном, прокуренном и пропахшем сексом пространстве дивана. Она попыталась отстраниться, сдвинуться, но он с силой прижал её к себе, его рука замком сомкнулась на её спине. – куда, – его голос был хриплым, лишённым сил, но полным тёмной решимости. – Я ещё не закончил. Она хрипло, беззвучно рассмеялась, её дыхание обжигало его кожу. – Мечтай, Максим. Правила, – она выдохнула, – устанавливаю я. С неожиданной силой она высвободилась из его объятий, её тело, лоснящееся от пота, всё ещё горело. Дёрнув за угол мягкого кашемирового пледа, она укуталась в него, как в мантию, и, бросив ему через плечо короткий, безразличный взгляд, двинулась к лестнице. – Пойдём. Покажу, где живет настоящая власть. Если, конечно, у тебя ещё остались на это силы. Он последовал за ней на второй этаж, в логово. Спальня оказалась просторным, почти минималистичным залом с огромной низкой кроватью и зеркалами, на потолке, в стеновых панелях. Она позволила пледу соскользнуть на тёмный паркет. – Нравится? – её губы искривила знакомая ухмылка. – Зеркала для определённых... практик. Но для этого подходят идеально. Он грубо притянул её к себе, ощущая под пальцами горячую кожу. – Покажи. Они рухнули на кровать, и начался их привычный ритуал, борьба за доминирование, попытка перевернуть, подчинить. Но сегодня его сила была иной, неоспоримой. Он прижал её к матрасу, его руки, как тиски, зафиксировали её бёдра, и она... перестала сопротивляться. Впервые. Её тело обмякло под ним, позволив ему занять позицию сверху. – Сдаёшься, Багира? – его голос прозвучал низко, беззвучно, прямо у её губ. Она посмотрела ему прямо в глаза, и в её взгляде не было вызова, лишь тяжёлое, осознанное решение, она сдалась, впервые в жизни сдалась. —Да. Бери. Эти два слова сработали как выстрел. Он вошёл в неё глубоко и резко, заставив её громко, по-звериному вскрикнуть. Теперь он контролировал всё, ритм, глубину, каждый её вздох. А она... позволила. Её ноги обвились вокруг его поясницы, притягивая его ещё ближе, её пятки впились в его ягодицы. – Да! – она кричала, её пальцы разрывали кожу на его спине, оставляя кровавые дорожки. – Ещё! Сильнее! Он отвечал ей грубыми, размашистыми толчками, его дыхание было тяжёлым и хриплым в её ухе. Она видела в зеркале на потолке, как её собственное тело, обычно такое собранное, теперь выгибается в немом рыдании, как грудь вздымается, а на лице застывает гримаса неконтролируемого, пошлого наслаждения. – Прошу... не останавливайся... – её голос сорвался на стон, когда он замедлил темп, доводя её до исступления, до края. – Ещё проси, – приказал он, наслаждаясь её унижением, её мольбами. – Пожалуйста... Максим... Кончай! –она почти рыдала, её тело напряглось, готовое взорваться. Его низкий рык слился с её оглушительным криком, когда они рухнули в пропасть одновременно. Он рухнул на неё, их сердца бешено колотились, сливаясь в один гулкий стук. Несколько минут они лежали в гробовой тишине, нарушаемой лишь свистом в лёгких. Потом он приподнялся на локте, глядя на неё, на разбитую, мокрую от слёз и пота тушь под её глазами. – Никогда не думал, что услышу от тебя "пожалуйста", – его губы тронула ухмылка, но в глазах не было насмешки. Она лениво, будто во сне, провела рукой по его груди, по свежим царапинам. – Не привыкай. Это было... исключительно на одну ночь. Но в её глазах, тёмных и пустых, он прочитал нечто иное — признание его силы и, возможно, начало чего-то нового. Она лежала на нём, полностью расслабившись, их кожа ещё была липкой. Но покой длился недолго. Он внезапно перевернул её, прижав спиной к своей груди, его руки сомкнулись на её запястьях, грубо заламывая их за спиной. – Думала, всё? – его голос прозвучал хрипло и властно прямо в ухо. Она лишь слабо, почти формально попыталась вырваться, но сил не осталось. Он вошёл в неё сзади резко и до конца, заставив её вскрикнуть от неожиданности и возобновившейся боли-наслаждения. Её тело, уставшее и гиперчувствительное, отозвалось на грубость новой, ядовитой волной жара. – Да... вот так... – она стонала, её голова запрокинулась на его плечо, обнажая горло. Он двигался с жестокой, почти механической ритмичностью, его бёдра с глухими шлепками бились о её ягодицы. Её волосы прилипли ко лбу и шее, тело было покрыто новой, солёной испариной. – Чёрт, какая же ты... – он рычал ей в ухо, осыпая её отборной, грязной бранью, описывая её тело, её развратность, её влажную, жадную плоть. Её крики стали громче, отчаяннее, переходя в рыдания. От невыносимого, почти болезненного удовольствия у неё на глазах выступили слезы, смешавшиеся с потом. Она закатила глаза, её пальцы судорожно сжались. – Кончай! Сука! – он приказал, чувствуя, как её внутренние мышцы начали бешено, судорожно сокращаться. Её тело затряслось в немом, надрывном крике, её ноги подкосились. Он, с глухим рыком, достиг пика вслед за ней, ещё несколько раз грубо, исступлённо дёрнув бёдрами. Они застыли, он, всё ещё держа её сзади в сильных, почти жестоких объятиях, она, полностью опустошённая, с содрогающимся телом и слезами на щеках. Они рухнули на кровать, дыша на разрыв, тела тяжёлые, влажные, пропахшие сексом и солью. Воздух в спальне был густым, как сироп. Максим перевёл дух, натянул скомканную простыню на их ноги, его движение было скорее практичным, чем ласковым. В тишине, нарушаемой лишь затихающим дыханием, он проговорил, глядя в зеркальный потолок: – Ты хочешь, чтобы я ушёл? Он знал её повадки. Знал, как она вышвыривала любовников за порог, едва те исполняли своё предназначение. Он готовился к колкости, к ледяному «да». Но она молчала. Её рука, лежавшая на его животе, не шевелилась. Потом она медленно перевернулась на бок и прижалась лбом к его плечу, туда, где красовался свежий, багровый след её зубов. Её дыхание было горячим на его коже. Её пальцы поднялись и кончиками ногтей стали медленно, почти задумчиво, выводить круги вокруг укуса. По краям синяка проступали тонкие красные капилляры. Это был безмолвный ответ. Жест, в котором не было ни просьбы, ни нежности, а лишь странное, непривычное для неё признание - ему можно остаться. Он не стал спрашивать снова. Не стал порождать словами то, что могло рассыпаться от одного неверного звука. Он просто положил свою ладонь поверх её руки на своей груди, тяжело, тёпло, без сантиментов. Знаком, что он понял. Она не отпустит его. Не потому, что влюблена. А потому, что впервые за долгие годы в этой огромной, холодной спальне ей было не одиноко. И в этом молчаливом перемирии, в тишине, пахнущей их общей брутальностью, было нечто более ценное, чем страсть. Покой. И безопасность, найденная в объятиях заклятого врага. Первые лучи солнца робко пробивались сквозь полупрозрачные шторы, окрашивая всё в тёплые, пастельные тона. Максим лежал на спине, уже проснувшийся, и смотрел, как свет играет в пылинках, кружащихся в воздухе. Ангелина спала, повернувшись к нему лицом, её рука лежала на его груди. Её обычно безупречный макияж был размазан, стрелки расплылись в чёрные тени, тушь легла разводами под глазами. Она выглядела уязвимой, моложе, и от этого ему стало странно тепло на душе. Она медленно открыла глаза. Взгляд был мутным от сна, но, встретившись с его, не стал отстранённым или колючим. В нём читалась усталость от вчерашнего алкоголя и... спокойствие. – Утро? – тихо спросила она, её голос был хриплым от сна и ночных приключений. – Утро, – подтвердил он, не отводя взгляда. Она потянулась, как кошка, и её пальцы легонько коснулись синяка на его плече, именно того места, где она его укусила. – Прости за это, – прошептала она без обычной насмешки. Ухмыльнулась вспомнив ночь. Он улыбнулся уголком губ. – Не за что извиняться. Я, кажется, тоже оставил пару следов. – Его взгляд скользнул по её телу, по красным полосам на бёдрах. Она посмотрела на своё запястье, на тёмные пятна, и слабо улыбнулась. – Ничего. Сойдёт за память. Они полежали в тишине, пытаясь до конца проснуться. – Я, наверное, пойду, – сказал он, но не спешил двигаться. – Останься на кофе, – предложила она, и в её голосе не было приказа, лишь предложение. – Я что-нибудь приготовлю. Ты, наверное, голодный. – Ты читаешь мои мысли, – он повернулся на бок, чтобы лучше видеть её. – Спасибо. За... Она встретила его взгляд, и в её глазах не было ни сожаления, ни расчета за то, что было. – Мне тоже было хорошо. Лучше, чем я могла предположить. Он поднял руку и мягко, тыльной стороной ладони, стёр размазавшуюся под её глазом тушь. – Тебе идёт. Выглядишь... Уютно. Она рассмеялась, и это был лёгкий, искренний звук. – Ужас какой. Я, наверное, похожа на панду. – На самую красивую панду, – парировал он, и в шутке была капля нежности. Он наклонился и губами коснулся её плеча. Просто был порыв. Она села, простыня спала с её плеч. – Ладно, хватит лежать. Иди в душ. А я пока за кофе. И заодно позвоню Глебу, узнаю, нет ли новостей по нашему... общему делу. Он наблюдал, как она идёт к телефону, и думал, что странная это штука жизнь. Вчера они были на грани войны, а сегодня делят утро, кофе и общую тайну. И это... это было хорошо. Совсем не так, как он предполагал. И, кажется, не так, как предполагала она. Ангелина стояла перед зеркалом в ванной, вытирая полотенцем чёрные волосы. Взгляд её скользил по собственному отражению, выхватывая из полумрака следы вчерашней ночи, тёмный отпечаток зубов на ключице, лёгкие покраснения на бёдрах. Мысли путались, переплетаясь, как нити, но одна была кристально ясна, почти примитивна: «Чёрт, как же хорошо было...» Никаких выводов, никаких сожалений, только тёплое, смущающее своей простотой чувство глубокого удовлетворения. Надевая кружевные трусики и лёгкий шёлковый халат, который мягко обволакивал кожу, она спустилась вниз, пряча босые ноги в пушистые тапочки на небольшом каблучке. На кухне её ждала знакомая, уютная картина и Варвара Игнатьевна, её домоправительница - женщина лет семидесяти, которую она по-настоящему уважала и которая за долгие годы стала для неё второй матерью. Воздух на кухне был густым и тёплым, пахло свежесваренным кофе и сдобной выпечкой. Ангелина застала Варвару Игнатьевну за необычным занятием, та перебирала стопку старых, пожелтевших фотографий, аккуратно разложенных на столе. – Гелечка, иди сюда, – женщина ласково потянула её за рукав халата. – Смотри, что я нашла, пока ты спала. Ангелина присела рядом, с любопытством разглядывая снимки. На одном из них, молодая пара, смотрящая друг на друга с такой нежностью, что время для них явно остановилось. – Это же ваша свадьба? – она расплылась в улыбке, поднимая глаза на Варвару. – Пятьдесят лет назад, – вздохнула Варвара Игнатьевна, проводя пальцем по фотографии, будто стирая пыль времени. – А помнишь, как ты любила слушать наши с покойным мужем истории? – Как же забыть, – улыбка Ангелины стала теплее. – Вы всегда рассказывали, как познакомились в библиотеке. Он искал книгу по квантовой физике, а вы... сборник стихов. Женщина вдруг засмущалась, опустив глаза, и в её морщинистом лице проступила девичья робость. – Вот, Геля... История, выходит, повторяется. Ангелина внимательно посмотрела на неё, уловив в голосе что-то новое, трепетное. – Неужели? – На прошлой неделе, – начала Варвара Игнатьевна, и её голос дрожал от сдержанного волнения, – тоже в библиотеке... Михаил Степанович... помог найти мне сборник стихов Ахматовой. Тот самый, что я в молодости читала. – И что же? – Ангелина придвинулась ближе, забыв о кофе. – Мы потом час разговаривали о поэзии, – продолжала женщина, и на её щеках выступил румянец. – О Бродском, о Цветаевой... А вчера... вчера он принёс мне букет ромашек. Говорит, скромные цветы, но с душой. Ангелина перевела взгляд на скромный букетик в простой стеклянной вазочке. Подошла, вдохнула лёгкий, полевой аромат. – Варвара Игнатьевна, это же чудесно! Ромашки... Это так мило. И так... искренне. – Ты не представляешь, Гелечка, – голос женщины стал тише, доверительнее, – будто снова двадцать. Сердце стучит так же... Смешно, да? В мои-то годы. – Совсем не смешно! – Ангелина обняла её за плечи, чувствуя под тонкой тканью блузки хрупкие косточки. – Это прекрасно. Вы заслужили ещё раз стать счастливой... ну, в этом плане... – Знаешь, – Варвара Игнатьевна стала аккуратно собирать фотографии, убирая их в старую картонную папку, – он пригласил меня в воскресенье в ботанический сад. Говорит, тюльпаны как раз зацвели... – Надеюсь, вы и не подумали отказать?! – Ангелина подняла бровь, в её глазах читалось неподдельное участие. – И подробно всё мне потом расскажете... Я вот тоже давно не была в ботаническом саду, –улыбнулась она. – Каждый тюльпан опишу, – пообещала женщина, и они обе рассмеялись, легко, по-девичьи, как две подруги, делящиеся самыми сокровенными секретами. В этот момент с верхнего этажа донёсся приглушённый шум воды, Максим заканчивал принимать душ. Но сейчас это не имело значения. Гораздо важнее было то, что здесь, на кухне, пахло не только кофе, но и надеждой, и новым, хрупким счастьем, которое, оказалось, не зависит от возраста. Варвара Игнатьевна заметила свежий след на плече Ангелины, когда та потянулась за чашкой. Мудрые глаза домоправительницы мягко сощурились. – Гелечка, я вижу, вчерашний вечер был... интенсивным, – произнесла она без осуждения, но с вопрошающей ноткой. – Этот мужчина, Максим... Что он для тебя значит? Ангелина медленно опустилась на стул, её пальцы на мгновение коснулись синяка, будто проверяя его реальность. – Ничего особенного, Варвара Игнатьевна. Ровно то, что вы видите, – её голос был ровным, без колебаний. – Взрослые люди, взаимная симпатия, обмен энергией. Ни больше, ни меньше. Она посмотрела в окно, её взгляд был ясным и трезвым. – В шестнадцать я могла верить в сказки. Сейчас - верю только в здравый смысл. А он подсказывает, что одиночество - плохой советчик, а физиология требует разрядки. С Максимом мы... поняли друг друга. Без лишних сантиментов. Варвара Игнатьевна покачала головой, наливая себе чай. – Деточка, а сердце? Оно ведь не всегда слушает голос разума. – Сердце? – Уголок губ Ангелины дрогнул в подобии улыбки. – Это мышца, Варвара Игнатьевна. И она качает кровь, а не строит иллюзии. Всё, что было - это химия. Адреналин, эндорфины. Приятно, эффективно, но не более того. – Но ведь бывает же и больше, – не сдавалась старушка. – Бывает, – холодно согласилась Ангелина. – Слабость. Зависимость. Ошибки, за которые потом дорого платят. Я не могу себе этого позволить. У нас с ним... взаимовыгодное сотрудничество. Он получает то, что хочет. И я тоже. Всё честно. Сверху донеслись шаги. Ангелина выпрямилась, и в её осанке вновь появилась привычная собранность, будто она надевала невидимый, но прочный панцирь. – Не ищите там любви, Варвара Игнатьевна. Её нет. Есть только расчёт и обоюдное удобство. И это... идеальные условия. Когда Максим вошёл на кухню, он застал Ангелину за приготовлением кофе, собранную, отстранённую, вернувшуюся в свою привычную оболочку. В её движениях не было и намёка на утреннюю мягкость, только точность и эффективность. Всё лишнее, включая мнимые "чувства", осталось за порогом этой комнаты. Когда Варвара Игнатьевна вышла, кухня наполнилась иной атмосферой, напряжённой, словно перед грозой. Максим стоял в дверях, наблюдая, как Ангелина разливает кофе. Её движения были точными, выверенными, но в них читалась не утренняя расслабленность, а собранность хищницы, ожидающей удара. Ангелина почувствовала его взгляд и обернулась. В её глазах не было ни усталости, ни спокойствия, лишь холодная, отточенная концентрация. – Кофе готов, – коротко бросила она, протягивая чашку и яичницу. Максим принял её. Их пальцы едва коснулись. Всего сутки назад мы были врагами. А сейчас мы... Пьем утренний кофе вместе... – Спасибо, – его голос прозвучал так же сдержанно. Он наблюдал, как она отпивает кофе, не добавляя сахар. Максим доедал яичницу, когда его взгляд упал на скромный букет ромашек в вазе. Уголок его губ дёрнулся. – Цветы. Романтично, – произнёс он с лёгкой язвительностью. – Твой Вова проявляет заботу? Ангелина подняла на него взгляд, ухмыльнулась. – Это Варваре Игнатьевне. От её нового знакомого. Не уподобляйся ревнивому подростку, Князь. – Я не ревную, – он отодвинул тарелку. – Просто отмечаю детали. В мире, где нас сейчас, возможно, ищут, чтобы убить, каждая деталь имеет значение. В этот момент её телефон завибрировал. – Глеб. Докладывай, – её голос стал острым, как лезвие. Максим встал, подошёл ближе, всем существом прислушиваясь.;Голос в трубке звучал сдавленно, торопливо: – Багира, я в архивах Жукова. Это... это больше, чем мы думали. – Конкретику, – отрезала Ангелина. – Он не просто брал взятки, Багира. Он... архитектор. Создал целую сеть. «Проект Лазарь». Максим и Ангелина переглянулись. Воздух на кухне стал ледяным. – Продолжай, – тихо приказала Ангелина. – Это система отмывания и перераспределения средств. Не только криминальных. Бюджетных. Оборонных. Через цепочку фондов. Но самое главное... – Глеб сделал паузу, – ...все нити ведут к одному человеку. К тому, чьё имя даже здесь не указано прямо. Только код. «Патриарх». Слово повисло в тишине, тяжёлое, как надгробие. – Орлов, – прошептала Ангелина. Не вопрос, а констатация. – Не только, – голос Глеба стал ещё тише. – Жуков был не вершиной. Он был...управляющим. А «Патриарх»... Я нашёл расшифровку. Это не один человек. Это совет. Трое. Орлов был одним из них. Жуков - их ставленник, их голос во власти. – Кто остальные? – резко спросил Максим, забыв о приличиях. В трубке наступила пауза. – Князь?.. – Глеб прозвучал ошеломлённо. – Багира, он... – Отвечай на вопрос! – её голос стал стальным. – Я... я не знаю. Коды. «Скиф» и «Меценат». Без имён. Но... – Глеб замолчал, и в тишине послышался отдалённый скрежет. – Блядь. Кто-то идёт. Я... мне надо... Связь прервалась. Они стояли друг напротив друга, и между ними висело не просто молчание, а гробовая тишина осознания. Они не просто раскопали чью-то грязную тайну. Они наткнулись на систему. На спрута, щупальца которого опутали город, власть и их собственные жизни. – «Скиф» и «Меценат», – медленно проговорил Максим. – Орлов был «Патриархом». Значит, остальные двое... из того же круга. Из самой верхушки. Ангелина молча кивнула, её пальцы сжали край стола так, что костяшки побелели. – Жуков был пешкой. Убирая его, мы ничего не решим. Мы лишь отрежем одну голову у гидры. – Но мы тронули систему, – сказал Максим. – Мы вскрыли их схему. Теперь они будут охотиться. Не только потому, что мы убили их киллера. А потому, что мы знаем слишком много. Их взгляды встретились. Враги, соперники, временные союзники. Теперь - пленники одной страшной тайны. Утренний кофе остыл. Ромашки на подоконнике казались жалким и неуместным пятном в мире, который только что рухнул и обрёл новые, куда более чудовищные очертания. --- Вечером Ангелина готовилась к встрече как к выходу на сцену. Она выбрала платье тёмно-синее, почти чёрное, из шёлка. Ткань облегала тело, подчёркивая каждую линию, но не оставляя ничего наглядного, и лишь не глубокий вырез на груди и ниже бедер ткань мягко расходилась в складках, открывая при ходьбе разрез до самого бедра. Никаких украшений, кроме небольших бриллиантовых серёг-гвоздиков. Макияж - безупречный, но с акцентом на губы, подкрашенные тёмно-бордовой помадой. Она пахла холодным, почти мужским ароматом кожи, сандала и едва уловимой горьковатой фиалки. Это был не образ доступной красотки, а доспехи охотницы, элегантные, смертоносные и не оставляющие шансов. Максим, стоявший в тени напротив ресторана, увидел её первой. Она вышла из машины, и у него на мгновение перехватило дыхание. Он знал её ярость, её холод, её силу. Но эта... эта версия Ангелины была иной. Она была воплощённой, опасной загадкой. В нём бушевала смесь ярости, ревности и чего-то тёплого, почти гордого восхищения. «Вот чёрт...» – пронеслось в голове. Он сжал кулаки в карманах пальто, чувствуя, как инстинкт собственника борется с трезвым пониманием: она делает свою работу. И делает это блестяще. Войдя в ресторан, она стала Катрин Лангрен, представителем швейцарского арт-фонда, заинтересованного в «культурных инвестициях». Её английский с лёгким французским акцентом был безупречен, манеры, безукоризненны. Жуков, ожидавший её у столика, встал, и его взгляд, привыкший оценивать, мгновенно загорелся. Он видел не просто красивую женщину. Он видел трофей. – Месье Жуков, – её голос был низким и бархатным. – Это честь. – Вся честь моя, мадемуазель Лангрен, – он поцеловал ей руку, задерживая прикосновение дольше необходимого. Она позволила ему вести беседу. Подстраивалась под его ритм, ловила его взгляд и тут же скромно отводила глаза, давая ему почувствовать себя хозяином положения. Она слушала его странные рассуждения о политике, искусстве, о его «влиятельных друзьях», кивала, задавала уточняющие вопросы, встроенные в комплименты. – Вы, должно быть, человек с огромными связями, Виктор Петрович, – томно сказала она, делая вид, что поправляет прядь волос. – Чтобы управлять таким... сложным хозяйством. Мне иногда кажется, что вести бизнес в России - это как проводить тончайший ритуал. Одно неверное движение... – Всё дело в правильном круге, Катрин, – он снисходительно улыбнулся, наливая ей вина. Его рука коснулась её локтя. – Есть люди, которые... задают тон. С ними нужно быть на одной волне. Как в том старом проекте... – он махнул рукой, – ...ну, вы не поймёте, финансовые сложности. – «Лазарь»? – мягко вставила она, делая глоток вина, как будто случайно обросив это слово. – Я слышала краем уха. Говорят, это была гениальная, но рискованная структура. Жуков нахмурился на секунду, но её восхищённый взгляд и её нога, случайно коснувшаяся его под столом, сделали своё дело. – Гениальная, – поправил он её, сияя. – А риск... он везде. Особенно когда партнёры слишком амбициозны. Один, знаете ли, недавно решил выйти из игры. – Он многозначительно постучал пальцем по столу. – Наш «Скиф». Вечно лез не в своё дело. Но мы с «Меценатом» всё уладили. Она улыбнулась, и в этот момент её пальцы под столом сложились в незаметный знак. Она послала тонкий, почти неощутимый импульс, пытаясь заглянуть за завесу его мыслей. И увидела... ничего. Вернее, не ничего. Поток пошлых, грубых фантазий в свой адрес. Мысли о том, как бы поскорее увести её в номер, сорвать с неё это чёрное платье. Ни тени подозрения, ни намёка на осторожность. Только плоть, похоть и пьяное самомнение. Ангелина внутренне поморщилась, но внешне её улыбка стала лишь загадочнее. Она продолжила свою игру, вытягивая из него обрывки информации, смешанные с вином и похабными намёками. Он пил, всё больше распускался, хвастался связями, деньгами, властью. Он был уверен, что покоряет её. Он не видел, что это он сам, как на блюде, отдаёт ей свои тайны, попутно пялясь на её грудь и думая лишь об одном. Ангелина терпеливо собирала эти обрывки, как жемчужины. «Скиф» амбициозный, выведен из игры. «Меценат» его текущий союзник. «Проект Лазарь» живет, но пережил кризис. Она получила всё, что хотела. И даже больше, она получила подтверждение, что её враг слеп и самоуверен. А это было оружие пострашнее любого компромата. Они вышли из ресторана, и ночной воздух ударил в лицо холодной влажной пеленой. Жуков, тяжёлый и настойчивый, сразу же обвил её талию рукой, прижимая к себе так, что костяшки пальцев впивались ей в ребра. От него пахло дорогим коньяком, сигарами и потом. – Ну что, моя загадочная... Катрин, – просипел он, его губы скользнули по её виску. – Продолжим в более... уютной обстановке? Ангелина заставила себя расслабиться в его объятиях, позволив голове чуть склониться к его плечу. Она изобразила лёгкое, пьяное головокружение. – Виктор... Вы такой напористый, – она произносила слова, специально чуть заплетающимся языком. – Мужчины с властью... они всегда такие? Все мои подруги говорят, что ваш друг... как его... «Меценат», кажется... он совсем другой. Более сдержанный. – Анатолий? – фыркнул Жуков, переходя через дорогу и почти таща её за собой. – Да он бухгалтер, а не мужчина! Вечно в своих старых свитерах ходит, в очках... Но гениальный ум, чёрт возьми! – Он грубо похлопал её по бедру. – Все наши схемы - его рук дело. Она заставила себя рассмеяться — томно и немного глупо. – А «Скиф»? Я слышала, он был... яркой личностью. Тень пробежала по лицу Жукова. – Сергей... – он махнул рукой, отмахиваясь от призрака. – Слишком яркой. Любил скорость, оружие... И слишком много говорил. – Он притянул её ещё ближе, и его дыхание стало зловещим. – В нашем деле, детка, болтливость - смертный грех. В этот момент её взгляд, скользя по тротуару, на секунду встретился с парой глаз, горящих во тьме из-за стекла припаркованного автомобиля. Максим. Он сидел не двигаясь, но всё его существо излучало такую концентрацию ярости, что воздух вокруг, казалось, трещал. Он видел, как его женщину - и да, в этот миг она была его женщиной, лапает этот пропахший деньгами и пороком ублюдок. Видел её притворную слабость, её вынужденную покорность. И это зрелище было для него мучительнее любой физической пытки. Каждый нерв требовал действия, каждый инстинкт кричал, чтобы он вышел, вытащил её оттуда, сломал Жукову позвоночник за одно это прикосновение. Но он мог только сидеть. И смотреть. И сжимать руль так, что кожа на костяшках трескалась. Ангелина, поймав его взгляд, на мгновение позволила маске спасть. Её глаза, ясные и холодные, сказали ему всё: «Молчи. Держись. Это необходимо». И он сдержался. Цена этого самообладания была для него равна цене жизни. В номере-люкс, пахнущем кожей и дорогим парфюмом, Жуков не стал терять времени на церемонии. Едва дверь закрылась, он прижал её к стене, его руки грубо скользнули по бокам, пытаясь нащупать молнию платья. – Не так быстро, Виктор... – она выскользнула из-под него с кошачьей грацией, делая вид, что спотыкается о ковёр. – Давай... сделаем это красиво. – Её пальцы дрожали, разыгрывая нервозность, но внутри она была холодна и пуста, как лезвие. Она сама повела его к кровати, сама помогла ему снять пиджак, расстегнула рубашку. Её движения были медленными, соблазняющими, но на самом деле она вела разведку. Запоминала шрамы, родинки, особенности телосложения. Всё это могло пригодиться. Он был груб, тороплив и пьян. Она приняла это, зная, что так и будет. Когда он рухнул на неё, даже не поцеловав, лишь бормоча что-то невнятное и похотливое, она закрыла глаза и ушла в себя. В тот самый внутренний бастион, куда не мог проникнуть никто. Она не боялась. Она знала каждый свой ход наперёд. А когда его тяжёлое, пьяное тело наконец обмякло и захрапело, она осторожно выбралась из-под него. Встала с кровати и подошла к зеркалу. Её отражение было бледным, но спокойным. Холодная ярость кипела где-то глубоко внутри, но до поверхности не доходило ни единой волны. Она вернулась к кровати. Взяв свою сумочку, она достала ту самую тёмно-бордовую помаду. Не для того, чтобы поправить макияж. Методично, с хирургической точностью, она стала оставлять следы на его теле. Алые отпечатки своих губ на его плече, на груди, на животе. Мелкие, но заметные. Чтобы утром, очнувшись, он не смог думать ни о чём, кроме того, какая страстная и порочная ночь у него была. Чтобы его разум был затуманен похмельем и мужским тщеславием. Закончив, она отошла к окну. Город спал внизу, безразличный к её маленькой, грязной победе. Она выиграла этот раунд. Добыла информацию, осталась неузнанной, посеяла нужные намёки. Но цена... цена была в том, что она знала: там, в темноте, за стеклом машины, её ждал человек, для которого эта ночь стала пыткой. И эта мысль отзывалась в ней странной, непривычной тяжестью. Не виной. Скорее, пониманием, что их странная, ядовитая связь стала ещё сложнее и опаснее. Она вышла из отеля, и ночной воздух показался ей лекарством. Дождь только что прекратился, асфальт блестел под фонарями, отражая огни города. Её каблуки отстукивали чёткий, неторопливый ритм по мокрому тротуару. Она не смотрела по сторонам, не искала его, она знала, где он будет ждать. Чёрный внедорожник стоял в тени, в полусотне метров от помпезного подъезда. Она подошла, открыла пассажирскую дверь и села в кресло, мягко опускаясь на кожу. Дверь захлопнулась, отсекая мир с его притворством и фальшивым блеском. Салон пах кожей, его одеколоном и терпением. Густым, выстраданным терпением. Максим сидел за рулём, не двигаясь, его профиль был резким и неподвижным в свете проходящих машин. Казалось, он врос в это кресло. Ангелина откинула голову на подголовник и повернулась к нему, изучая его. Он смотрел в лобовое стекло, но видел что-то своё. Его пальцы лежали на руле расслабленно, но в этой расслабленности читалось колоссальное напряжение. – Всё чисто, – тихо сказала она, и голос её звучал приглушённо после часов игры. – Он купился. Максим медленно перевёл на неё взгляд. В его глазах не было бури, лишь глубокая, усталая рябь. – Я видел, как он провожал тебя до лифта, – его голос был ровным, почти бесстрастным. – Руку на плече держал, как будто вещь свою вёз. – А ты что хотел? Чтобы он нёс меня на руках? – она позволила себе лёгкую, уставшую улыбку. – Это был рабочий момент, Максим. Как проверка склада. Только склад - его голова. Он коротко кивнул, проводя рукой по лицу. – Ну что, много ценного «товара» нашла в этой голове? Надеюсь, он тебя хотя бы угостил дорогим коньяком перед тем, как начать распаковывать. – Коньяк, сигары, пошлые анекдоты - полный набор,– она пожала плечами, играя с ним. — Хотя его анекдоты и вполовину не так смешны, как твои. И целуется он... предсказуемо. Максим фыркнул, и в его глазах наконец-то мелькнула знакомая искорка. – Неужели? А я думал, у всех чиновников высший пилотаж. Наверное, всё мастерство уходит на откаты. – Возможно, – она томно потянулась, и шёлк платья зашелестел. – Но зато какой болтун. Просто фонтан информации. Если бы все наши цели были такими разговорчивыми... – И что же наш «фонтан» наболтал? – он повернулся к ней, и деловая хватка в его глазах взяла верх над ревностью. Ангелина откинулась на спинку кресла, наслаждаясь моментом. Она вытягивала паузу, зная, что это его заводит. – «Скиф» это Сергей Матвеев. Тот самый, что погиб в автокатастрофе. Оказывается, он любил не только скорость, но и поговорить. Слишком много. – Она сделала многозначительную паузу. – А «Меценат»... Анатолий Крылов. Скромный бухгалтер в поношенном свитере, но, по словам Жукова, – гениальный ум. Именно он водит их финансовые хороводы. Максим молча переваривал информацию, его взгляд стал острым и сосредоточенным. – Жуков считает, что они с Крыловым теперь у руля, – продолжила она, её голос стал тише, интимнее. – Болтал, что они «уладили» проблему со «Скифом». – Она наклонилась к нему чуть ближе, и в салоне запахло её духами, смешавшимися с его терпением. – А знаешь, что он говорил, разглядывая моё декольте? Максим насторожился, в его позе вновь появилось напряжение. – Что? – Что такие женщины, как я, редкость. Практически произведение искусства, – она произнесла это с лёгкой, издевательской ноткой. – Говорил, что ради такой можно горы свернуть. Или похоронить пару неудобных людей. Она видела, как сжимаются его челюсти. Он пытался держаться, но это стоило ему усилий. – Надеюсь, ты его разубедила, – он попытался парировать её удар. – Сказала, что предпочитаешь мужчин, которые хотя бы помнят, как зовут их ночную пассию. – О, нет, – она улыбнулась, и в её улыбке была опасная, манящая сладость. – Я сказала, что ценю в мужчине... хорошую память. И умение не торопиться. – Её взгляд скользнул по его губам. – Некоторые, например, знают, что прежде чем срывать платье... его можно медленно расстегнуть. Или даже не расстёгивать, а просто сдвинуть с плеча... вот так. Она не прикоснулась к нему, лишь продемонстрировала жест, лёгкое, скользящее движение пальцем по собственному плечу. Но этого было достаточно. Он замер, и в его глазах потемнело. Вся его показная небрежность, все шутки испарились, оставив лишь голое, жгучее желание и ту самую ревность, которую он так тщательно скрывал. – Чёрт с ним, с Жуковым, – хрипло выдохнул он, его рука сама потянулась к её шее, пальцы впились в её затылок. – Заткнись наконец. Она не сопротивлялась, когда он притянул её к себе в поцелуе. В этом поцелуе было всё, и ярость, и ревность, и признание, и обещание, что ночь ещё не окончена. Отвечая ему с той же страстью, Ангелина знала, она не просто добыла информацию. Она снова завела своего грозного Князя, и теперь он был готов на всё, чтобы стереть с неё даже память о чужом прикосновении. Они оторвались друг от друга, лишь когда в лёгких не осталось воздуха, а губы онемели и горели. Её отражение в лобовом стекле было размытым, незнакомым. – Что, Князь, – выдохнула она, проводя кончиком языка по распухшей губе, – не ожидал, что Багира способна так... перегреться после встречи с другим? – Заткнись, – его хриплый смех прозвучал прямо у её уха. Он провёл большим пальцем по её скуле, и этот жест был грубым и странно нежным одновременно. – Ты вся дрожишь. Похоже, этот ублюдок тебя изрядно встряхнул. – Не он, – она впилась пальцами в его шею, притягивая ближе, — а твои руки. Или ты думаешь, я стану тратить свой порох на таких, как Жуков? Он потянулся к ключам, но его пальцы заметно дрожали. С коротким, злым ругательством он достал телефон. – Сергей. Ко мне. Сейчас же. Пока они ждали, не выпуская друг друга из объятий, он резко распахнул свою дверь и вышел. Холодный ночной воздух ворвался в салон. Он обошёл машину, рывком открыл её дверь, и его рука, сильная и властная, обхватила её запястье. Он буквально вытащил её из пассажирского кресла и, не отпуская, почти втолкнул на заднее сиденье. Сам тяжело опустился рядом, и дверь захлопнулась, окончательно отсекая внешний мир. Теперь они были в тесной, изолированной капсуле, где пахло только ими, его одеколоном, её духами, порохом и грехом. Когда к машине бесшумно подошёл Сергей, они уже были на своих местах, два разгорячённых, отчуждённых силуэта в полумраке заднего дивана. Водитель, мужчина с каменным, непроницаемым лицом, молча сел за руль, завёл двигатель и уставился вперёд, став частью механизма. – Поехали на Петроградскую, – бросил Максим, не утруждая себя уточнениями. – Через набережную. Машина тронулась с призрачной плавностью. И тогда он снова набросился на неё. Но теперь его поцелуй был иным, не яростным выплеском, а медленным, глубоким, почти исследующим погружением. Это был не просто сброс напряжения. Это был намеренный уход, побег в единственную реальность, которая имела значение в эту секунду. Она ответила ему с той же неистовой отдачей, позволяя огню его тела сжечь в себе память о грязных схемах, о «Лазаре», о мерзком прикосновении Жукова. Она нашла замену одной пагубной привычке - алкоголю, на другую, куда более опасную. На наркотик этого конкретного мужчины. Его руки скользили по её спине, запоминая каждый позвонок, его губы обжигали кожу на шее. Они не спешили, растягивая каждый миг, с болезненной остротой осознавая, что водитель слышит каждый их прерывистый вздох, каждый сдавленный стон. Это знание добавляло происходящему оттенок порока, превращая их в соучастников ритуала на глазах у бесстрастного свидетеля. Машина катила по ночной набережной, и в разрывах между поцелуями она видела за тонированным стеклом отражённые в чёрной воде огни, размытые, как её мысли. Эта новая зависимость была живой, взаимной и самоубийственной. И в этом заключалось её единственное спасение и её окончательное проклятие. Машина резко остановилась у подъезда. Максим, не дожидаясь водителя, вытащил Ангелину на тротуар и почти понес к парадной, не выпуская ее руки. – Только посмотри на себя, – его дыхание было горячим у ее уха. – Вся горишь. Неужели этот старый хрыч так тебя завел? – Он? – она хрипло рассмеялась, спотыкаясь о порог. – Дорогой, я горю от нетерпения. Ждала, когда ты перестанешь церемониться и покажешь, на что действительно способен. Тяжелая дверь захлопнулась, отсекая улицу. В подъезде пахло старым камнем и тишиной. Он прижал ее к стене, и его губы впились в ее шею. – Джентльмены кончились, как только ты надела это чертово платье, – прошептал он, грубо проводя рукой по ее бедру. – Ах, вот как? – она томно вздохнула, прижимаясь к нему. – А я думала, джентльмены ценят... тонкую работу итальянских портных. – Ее пальцы скользнули вниз по его животу. – Но, кажется, тебя интересует совсем другое... В лифте он прижал ее к стене так сильно, что дух перехватило. – Скажи, он хоть дотронулся? – его голос был хриплым от ярости и желания. – До чего? – она приоткрыла губы, томно облизывая их. – До платья? Или до того, что под ним? – Ее руки скользнули под его пиджак. – Не волнуйся, я берегу лучшие товары для постоянных клиентов. Когда лифт остановился, он вынес ее в коридор. Ключ с яростью звякнул в замке. – Только посмотри, что ты делаешь с моим платьем, – прошептала она, пока он пытался открыть дверь. – Оно от Valentino. Капризная штука, не любит грубого обращения. – Заткнись, – он распахнул дверь и втолкнул ее внутрь. – Я куплю тебе новое. Сейчас мне нужно... Он резко стянул с нее платье, и дорогая ткань упала на пол. И он замер. Перед ним она стояла в черных кружевных подвязках, чулках с ажурными резинками и на высоченных шпильках. Ее грудь едва сдерживало соблазнительное кружево лифа. – Господи... – вырвалось у него. – Ты... это специально? Этот развратный наряд под скромным платьем? Она медленно повернулась, давая ему оценить всю картину, и провела рукой по шелковой ленте подвязки. – А что, разве деловые переговоры не должны заканчиваться... неформальным общением? – ее голос был сладким и невинным. – Или ты предпочитаешь обсуждать детали полностью одетым? Он притянул ее к себе так сильно, что кружево впилось в кожу. – Скромность - не твое качество, – просипел он, срывая с нее последние детали туалета. – Ты создана для греха. – О, докажи, – она обвила его шею, прижимаясь к нему всем телом. – Покажи, что значит настоящий мужчина, когда его дразнят... Его руки скользнули вниз, сжимая ее ягодицы. – Каждый сантиметр будет тщательно изучен, – пообещал он. – Начиная с этих чертовых шпилек... Он потянул её к себе, но Ангелина выскользнула из объятий. Плавный шаг назад, и между ними возникла дистанция в полкомнаты. – Нетерпелив, Князь? – её губы тронула насмешливая улыбка. Она медленно, демонстративно провела рукой по своему бедру, смахивая невидимую пылинку. – А я думала, ты ценишь искусство... предвкушения. Не сводя с него горящего взгляда, она развернулась и пошла прочь из гостиной. Её походка была вызовом, каждый шаг на умопомрачительных шпильках заставлял мышцы бёдер играть. Она шла к спальне, прекрасно зная, что он не в силах оторвать глаз от этого зрелища. – Бежать впереди паровоза, дурной тон, Максим, – бросила она через плечо, исчезая в тёмном проёме коридора. –Настоящий охотник умеет ждать. И ценит каждый момент погони. Её голос донёсся уже из глубины квартиры, томный и дразнящий: – Или ты из тех, кто довольствуется быстрой победой? Он не бросился за ней сразу. Стоял посреди гостиной, сжимая кулаки, слушая, как её каблуки отстукивают неторопливый ритм по паркету. – Охотник? – наконец выдохнул он и медленно пошёл следом, срывая с себя пиджак. – Я не охотник, Ангел. Я - буря. И ты сама вызвала её. Дверь в спальню была приоткрыта. Он вошёл и замер на пороге. Она стояла у огромной кровати, прислонившись к резной колонне, одна нога чуть согнута, обнажая ажурную резинку чулка. В свете луны, падающем из окна, её кожа отливала перламутром. – Буря? – она подняла бровь, томно проводя ладонью по кружеву чулок. – Мне нравятся бури. Особенно когда они... срывают все преграды. Он подошёл ближе, но не прикасался к ней, ощущая жар, исходящий от её тела. – Ты играешь с огнём, – его голос был низким и опасным. – А ты разве огонь? – она наклонилась, и её грудь едва не коснулась его груди. Её дыхание обожгло его губы. – Покажи мне, насколько ты горяч. Или боишься обжечься? С глухим рыком он сомкнул руки на её талии и швырнул её на кровать. Но прежде чем он успел накрыть её своим телом, она перекатилась на другой край, встала на колени и посмотрела на него сверху вниз. – Нет, нет, мой грозный Князь, – её глаза блестели в полумраке. – В этой игре правила устанавливаю я. И первое правило... – она медленно провела языком по губам, – ...никто никуда не торопится. Мы будем наслаждаться каждым... мгновением. Она потянулась к нему, но не для поцелуя. Её пальцы медленно, почти невесомо, скользнули по его оголённой груди, спускаясь ниже, к пряжке ремня. – Дай-ка я посмотрю, – прошептала она, размыкая пряжку с щелчком, – действительно ли буря... такая могучая, как о ней говорят. Её пальцы лишь коснулись пуговицы на брюках, когда его рука молниеносно сомкнулась на её запястье. Не больно, но так, что стало ясно, инициатива перехвачена. – Правила? – он хрипло рассмеялся, переворачивая её на спину и нависая над ней. Его колено грубо раздвинуло её бёдра. – Багира, ты забываешь, с кем играешь. Я устанавливаю правила. А первое из них... – он пригвоздил её руки к ложу выше головы, – ...никто не дотрагивается до моего ремня, пока я не разрешу. Она попыталась вырваться, но его хватка была стальной. Её грудь вздымалась, дыхание сбилось. – Что, Князь, боишься, что твоя буря окажется всего лишь слабым ветерком? – она выдохнула с вызовом, выгибаясь под ним. В ответ он лишь усмехнулся, низко наклонившись к её уху. – Ветерок? – его губы обожгли её шею. – Сейчас ты будешь кричать от урагана. Он отпустил её руки, но прежде чем она успела среагировать, его мощные ладони схватили её за бёдра и с силой приподняли. В следующее мгновение он опустился между её ног, и его язык, горячий и влажный, провёл по самому сокровенному месту через тонкое кружево. Она вздрогнула, издав сдавленный стон, её пальцы впились в шелк простыни. – Максим... – это прозвучало почти как мольба. Он на мгновение оторвался, его дыхание обжигало её кожу. – Что, Багира? Уже сдаёшься? – его голос был тихим и низким от похоти. – А я только начал... дегустацию. Говорила же, буду изучать каждый актив... Его язык снова заскользил по ней, теперь уже снимая с пути тонкую преграду из кружева. Он был безжалостен и точен, находя самые чувствительные места, заставляя её тело выгибаться в немом крике. – Да... вот так... – она застонала, её ноги бессильно обвились вокруг его шеи. – Молчи, – он приказал, ненадолго прервавшись. – Я ещё не закончил свою... инвентаризацию. – Его пальцы впились в её ягодицы, прижимая её ближе к его лицу. – Кажется, я нашёл твой самый ликвидный актив. И он просто истекает... прибылью. Она не смогла сдержать громкий, прерывистый стон, когда волна удовольствия накрыла её с головой. Её тело затряслось, но он не останавливался, продлевая её оргазм, заставляя её кричать его имя, срывающимся, хриплым голосом. Когда её конвульсии наконец стихли, он медленно поднялся над ней, его губы блестели в лунном свете. – Ну что, – он провёл тыльной стороной ладони по её щеке, – всё ещё хочешь устанавливать правила? Или признаешь, что некоторые игры лучше доверять профессионалу? Их вырвало из сна не солнце, а оглушительный удар прямо над головой, от которого загудели даже стены. За окном бушевало ненастье, дождь хлестал в стекло сплошной стеной, а внезапные вспышки молний на миг выхватывали из мрака знакомые очертания комнаты, будто кто-то щёлкал выключателем в соседней комнате. Ангелина, сброшенная в реальность этим грохотом, инстинктивно вжалась в тёплое тело рядом. Её нога сама собой перекинулась через его бёдра, ища якоря в этом внезапно рухнувшем мире. Он, не просыпаясь до конца, отозвался, его рука легла ей на талию, притягивая ближе, в немом ответе на её бессознательную тревогу. Так они и досыпали, в немудрёном переплетении рук и ног, под монотонный шум дождя. Когда гроза откатилась куда-то за горизонт, оставив после себя лишь ровный, убаюкивающий шум дождя, она первая пришла в себя. Осторожно, стараясь не потревожить его, она убрала свою ногу. – Уже светло, а ты всё ещё тут, как приклеенный, – тихо сказала она, глядя, как первые серые лучи пробиваются сквозь залитое дождём окно. Он приоткрыл один глаз, и в его уголке легла смешинка. – А ты всё ещё раскидываешься, словно одна на двуспальной кровати. – Его голос был низким, сонным и сладко спокойным. – И кстати, это кто тут при каждом раскате вжимался в меня, будто я единственное укрытие на сто километров? Она села, с наслаждением потягивая затекшие мышцы, поправила волосы. —Укрытие, говоришь? — она показала ему красные отметины на своем теле. — Похоже, твоё «укрытие» оставляет следы. На память. Опять. Максим лениво перевернулся на живот, демонстрируя ей спину, испещрённую недвусмысленными красными полосами. – Взаимно. У меня тут целая карта местности под названием «ночь с Багирой». Надеюсь, она не смоется к вечеру? Пока он поднимался и шёл умываться, Ангелина с практичным видом подобрала с пола своё кружевное бельё. Надевая его, она крикнула ему через шум льющейся воды: – Эй, а рубашка твоя, что на стуле, не священная реликвия? Из ванной донесся его приглушённый смех. – Хочешь украсть? Только учти, она приносит удачу в личной жизни... Она натянула его просторную белую рубашку, подвернула слишком длинные рукава и покрутилась перед зеркалом, пока он выходил, вытирая лицо полотенцем. – Ну как? – она сделала полуоборот, игриво взглянув на него через плечо. – Мой новый домашний образ? Он, остановившись в дверном проёме, с насмешливой нежностью оглядел её с ног до головы. Из под рубашки было видно бедра и кружево белья, пуговицы застегнула только посередине, от чего видно пышную грудь. Пошлячка. – Рубашка бесспорно. А вот во взгляде... – он сделал шаг вперёд, – ...маловато раскаяния для женщины, которая прошлой ночью поднимала такой шум, что гром за окном отдыхает... – ухмыльнулся осматривая её чуть покрасневшее лицо. Она чуть рассмеявшись ушла быстро на кухню. Они сидели на кухне, заваленной утренним светом. Дождь за окном стих, оставив после себя лишь мокрый блеск асфальта. Между ними на столе стояли две чашки с кофе и блокнот Ангелины в дорогой кожаной обложке. Она писала, сосредоточенно сдвинув брови, её почерк... чёткий, уверенный, без лишних завитушек. Максим, откинувшись на спинку стула, медленно вращал в пальцах свой телефон. – Итак, пункт первый, – проговорила она, не отрываясь от страницы. – «Проект Лазарь». Не просто отмывание, а система. Жуков назвал его «архитектором», но не своим. Значит, есть кто-то выше. – Крылов, – кивнул Максим. – Анатолий. Тот самый «Меценат» в поношенных свитерах. Значит, он - мозг. А Жуков - его правая рука и прикрытие во власти. – Именно, – кончик её ручки быстро вывел на полях: «Мозг - Крылов. Прикрытие - Жуков». – Пункт второй. «Скиф». Сергей Матвеев. Устранён за болтливость. Жуков намекнул, что это была их с Крыловым совместная «работа». Максим хмыкнул, отпивая кофе. – Убирают своих. Значит, система дала сбой. «Скиф» стал угрозой. Интересно, что он такого знал? – Пункт третий, – Ангелина подняла на него взгляд. – Орлов. Жуков упомянул его в прошедшем времени, как о равном. «Павел Сергеевич тоже вначале сомневался...» Значит, Орлов был в курсе. И, возможно, тоже часть этой структуры, но на другом уровне. – Возможно, – Максим отставил чашку. – Или он начал копать в их сторону, и за это поплатился. Вспомни его архив, ту самую папку с таможенными декларациями. Он что-то искал. Ангелина записала: «Орлов - жертва? Или часть системы?» и подчеркнула вопрос. Она откинулась, окидывая взглядом исписанный пунктами лист. – Картина проясняется, но не складывается, – она провела рукой по волосам. – Есть система. Есть её создатель - Крылов. Есть исполнитель и прикрытие - Жуков. Был третий - «Скиф», которого убрали. И был Орлов, чья роль не ясна. Но где мотив? Зачем всё это? – Власть, – просто сказал Максим. Его взгляд был тяжёлым и понимающим, ведь он такой же... – Всегда дело во власти, Ангелина. Деньги - это просто инструмент. «Лазарь» - не схема для обогащения. Это механизм контроля. Контроля над деньгами, людьми, ситуациями. Крылов не бухгалтер. Он инженер. А инженеры строят не для сиюминутной выгоды. Они строят на века. Она смотрела на него, и в её глазах читалось не только понимание, но и трезвая, холодная оценка масштаба. – Значит, мы имеем дело не с бандой, а с теневым правительством. И мы, сами того не желая, вскрыли их ячейку. – И теперь мы - угроза их проекту, – заключил Максим. – Муха, севшая на шелковую нить их паутины. Они либо стряхнут нас, либо убьют. Они сидели в тишине, глядя на исписанный лист. Информация, добытая ценой её унижения, обретала форму. И эта форма была куда страшнее и монументальнее, чем они могли предположить. Это была не война за территорию. Это была война за саму душу города. Прошло несколько дней. Они занимались поиском Крылова. Она искала тихо, он с помощью кулаков. Перекидывались парой фраз, иногда могли созвониться и все обсудить. Не больше. Ангелина почти не занималась другими вопросами, была поглощена в это расследование. Лишь изредка она за чашкой кофе вспоминала Максима, улыбалась мягко воспоминаниям, и продолжала работать. Вот так же и сейчас, Ангелина сидела у себя в кожаном кресле, вокруг лежали папки с фотографиями и документами. Сегодня была назначена встреча, но Максим приказал сидеть дома. Она доверяла ему, поэтому спокойно согласилась. Внезапно воздух в кабинете сгустился, стал вязким и тяжёлым. Ангелина замерла, её взгляд потерял фокус, уставившись в одну точку перед собой. Чашка с остывшим кофе на столе задрожала, издав тонкий, звенящий звук. Ей не нужно было вглядываться в фотографию. Информация пришла иным путём, не через глаза, а через кровь, через внезапный, леденящий холод в самой глубине существа. Это было не воспоминание. Это было ведение, резкий, болезненный прокол в ткань прошлого, который магия иногда позволяла ей совершить. Перед её внутренним взором, наложившись на лицо Крылова, вспыхнул другой образ. Тёмный гараж. Запах бензина, страха и крови. И он, Витька, её парень, один из охранников, человек с безбашенной харизмой... Его тело, привязанное к стулу. Он сидел с выколотыми глазами и медленно умирал. Крылов был в двух метрах вырисовывая буквы. И тот самый почерк на стене... Он не был грубым. Он был... каллиграфическим. Точным. Каждая буква в слове «нескромность» была выведена с одинаковым, бесстрастным нажимом. Ведение отпустило её так же внезапно, как и накатило. Ангелина отшатнулась, опираясь о стол ладонью. Дыхание сбилось. Она снова посмотрела на фотографию Крылова. И теперь видела. Видела не старикашку с собакой, а тот самый холодный, бездушный разум, что стоял за пытками её человека. Жуков был лишь исполнителем, грубым молотком в руках мастера. А Крылов... Крылов был тем самым мастером, который мог часами выводить идеальные буквы на окровавленной стене, пока в двух шагах от него умирал человек. Ледяная ярость, острая и беззвучная, поднялась в ней. Сидеть дома? Ждать? Пока этот хладнокровный мясник, этот «архитектор», разберётся с Максимом, как с неисправным винтиком в своём механизме? Она выпрямилась. Её решение было мгновенным и окончательным. Слово, данное Князю, отходило на второй план перед другим, более древним законом - законом крови и возмездия. Она не могла позволить ему идти на эту встречу одному. Не с этим человеком. Сумерки сгущались над заброшенным цехом, окрашивая ржавые фермы в цвет запекшейся крови. Воздух был холодным и спертым, пахло остывшим металлом и стоячей водой. Ветер гулял в пустых проемах, словно потерянная душа. Из-за угла, бесшумно, как тень, выкатился черный внедорожник Князя. Дверь открылась, и он вышел. Весь в черном, он казался продолжением наступающей ночи. Его лицо было высечено из гранита холодное, сосредоточенное. План был прост и жесток: найти Крылова, этого «Архитектора», и стереть его с лица земли. И он был категоричен на счет одного: Ангелина не должна была здесь появляться. И тут его взгляд зацепился за знакомый силуэт. Ее машина. Стояла в отдалении, одна. К нему молча подошли двое его людей. – Босс. Багира. Одна. Князь не ответил.Ярость, тупая и горячая, ударила ему в виски. Эта сумасшедшая женщина! В этот момент к цеху подкатили три темных седана. Дверь центрального распахнулась, и вышел Крылов. Невысокий, в поношенном свитере, он выглядел как бухгалтер на неудачном пикнике. Но в его глазах, холодных и внимательных, читался безразличный расчет. Дверь ее машины распахнулась, и вышла Ангелина. Ее взгляд, полный такой ненависти, что воздух казалось трещал от нее, был прикован к Крылову. – Крылов, – ее голос резал тишину, как стекло. – Я пришла лично. За Витю. «Архитектор» улыбнулся, и его улыбка была страшнее любой гримасы. – Багира... Витя был неосторожен. Его болтливость потребовала... структурных изменений. И в этот миг ад вырвался на свободу. Ангелина выхватила пистолет. Короткий, сухой хлопок, и один из охранников Крылова грузно осел, забрызгав дверцу машины багровой кровью. Все взорвалось. Люди Князя, не дожидаясь команды, открыли шквальный огонь. Но люди Крылова, яростно отстреливаясь, сосредоточили весь огонь на Ангелине. Пули со звоном вгрызались в металл ее автомобиля, осыпая ее осколками стекла. Она пыталась стрелять в ответ, но... — ТЫ ЧЕРТОВА ИДИОТКА! Князь, с лицом, искаженным бешенством, грубо рванул ее за руку, с силой швырнув за укрытие колеса. В этот миг очередь прошила воздух там, где она только что стояла. Но одна-единственная пуля, предназначавшаяся ей, угодила Князю в плечо. Он глухо крякнул, почувствовав горячий удар и хлюпающий звук разорванной плоти. Увидев, как алеет его куртка, Ангелину охватила внезапная, слепая ярость. Она вырвалась из-за укрытия, ее глаза потемнели, стали бездонными, как сама ночь. Она начала шептать что-то древнее, гортанное, полное мощи. Слова лились шипящим потоком, и воздух вокруг задрожал, загудел. Люди Крылова, целившиеся в нее, вдруг словно наткнулись на невидимую, упругую стену. Неведомая сила, тяжелая и неумолимая, отбросила их назад, к самому краю обрыва, за которым черной бездной зиял холодный залив. Они барахтались на земле, не в силах подняться, будто невидимые тиски сжимали их грудь. Не теряя ни секунды, Ангелина, с силой, которую давала только ярость, втащила тяжелеющего Князя в свою машину, бросилась за руль и с визгом шин рванула с места, увозя его прочь из ада, который сама же и развязала. Салон был похож на клетку с раненым зверем. Пахло порохом, кровью и страхом. Князь, прижимая к ране ладонь, пылал молчаливым, но всесокрушающим гневом. – Ах ты, ёбаная стерва! – его хриплый рёв оглушал ее. – Сука бешеная! Я тебе ясно сказал: СИДЕТЬ ДОМА! БЛЯДЬ, ТЫ ЧТО, СЛОВ НЕ ПОНИМАЕШЬ? Ангелина, впиваясь пальцами в руль, давила на газ, мчась по темным улицам. Ее челюсть была сжата так, что сводило скулы. – Заткнись, пока я тебе не сшила ебальник, Князь! – прошипела она, резко выруливая из-под встречной фары. – Сидел бы сейчас в своей крепости и лизал раны, если бы не я! – ТЫ?! – он дико, беззвучно захохотал, и это было страшнее любого крика. – Ты, блядь, всё просрала! У нас был план! А ты вломилась, как корова в стеклянную лавку, и подставила всех! Из-за твоих долбаных комплексов! – Он выколол Вите глаза! — ее собственный голос сорвался на оглушительный визг. Машина дёрнулась. – Он его пытал! СЛЫШИШЬ, МРАЗЬ!? ПЫТАЛ! Пока тот был под твоей, блядь, «защитой»! Где был твой план тогда?! – Не твоё, блядь, дело, что было с планом! – он рванулся к ней, но боль приковала его к сиденью. Лицо перекосилось. – Я БЫ СПРАВИЛСЯ! А теперь... теперь мы в дерьме, благодаря тебе, карманная колдунья! Она с визгом тормозов врезалась в темный переулок у знакомой подсобки. Рванула ручник и, не глядя на него, вышла, чтобы вытащить его из машины. – Иди к своему костоправу, ублюдок, – бросила она через плечо и, сев за руль, с визгом шин рванула прочь, оставив его одного в холодной темноте. Ярость кипела в ней, слепила глаза. Она мчалась по ночному городу, давя на газ, пытаясь задавить этой скоростью свое отчаяние, свою вину... что-то еще, что поднималось комом в горле. Но через несколько кварталов ее нога сама потянулась к тормозу. Проклиная себя, его, весь белый свет, она с разворотом, закладывая дугу, понеслась обратно. Подъехав к переулку, она увидела его. Князь, бледный как полотно, шел, пошатываясь, вдоль гаража. На плече алела свежая, наложенная повязка. Каждый шаг давался ему ценой нечеловеческих усилий. Она резко подрулила к нему, распахнула пассажирскую дверь. – Садись, – ее голос был хриплым от сдержанных эмоций. – Быстро. Он остановился, тяжело дыша, его взгляд был полон ненависти и... чего-то сломленного. – Пошла нахуй, – выдохнул он. – Я сам дойду. – Ты не дойдёшь, – она вышла из машины и, не церемонясь, толкнула его в грудь его здоровой стороны, заставляя отступить к открытой двери. – Ты рухнешь здесь, в грязи, и тебя сожрут крысы. Садись. Сейчас же. Он попытался сопротивляться, но силы покидали его. С глухим проклятием он рухнул на сиденье. Она захлопнула дверь, села за руль и снова рванула с места. – Ненавижу тебя, – прошипел он, откинув голову на подголовник и закрыв глаза. – Взаимно, – бросила она, глядя в зеркало заднего вида на его бледное, искажённое болью лицо. И в этот момент это была чистейшая правда, замешанная на чём-то таком тёмном и сложном, что не имело имени.