1 — 15.

1.

      Ускорение, даваемое мерцанием, казалось неизбежным злом. Да, Бездна, оно спасало!       Не раз и не два она выбиралась из откровенно дерьмовых ситуаций только благодаря чересчур чуткой и быстрой реакции, так она спаслась от гниения трупом в Яме — тоже не раз и не два.             Но… не спасла самое дорогое.       Улыбка Иши стоит перед глазами Джинкс в тот момент, когда она обреченно сходит с палубы украденного у пилтошек дирижабля, давшего ей несколько дней форы и — свободы.       Ей бы здесь понравилось. Ише.       Джинкс вот не то чтобы.       Коротышка смотрит на нее то ли волком, то ли раненой побитой собакой, таких как-то травили миротворцы на Верхних линиях — слишком близко к их священному Пилтоверу!       Джинкс они нравились, да и зачем было травить — сами бы подохли от Серого неба.       Как они, зауниты, дохли.       Но не тут — тут в теплицах искусственные фильтры для очистки воздуха, а снаружи — естественный. Огромное дерево, на самую макушку которого она приземляется.       Конечно, Коротышка тут как тут!       И смотрит так, будто сейчас достанет пистолет.       И, возможно, выстрелит в себя.       — Эм… привет, — единственное, на что ее хватает, и Коротышка дергается, как в припадке, к ней дергается — растрепанный, покрасневший от бега, почти испуганный.       — Ты… ты мне не мерещишься? — единственное, на что его хватает, и теперь уже       Джинкс дергается, потому что Экко хочет ее коснуться, — прикосновения — зло! Джинкс ненавидит непрошенные прикосновения — так дергается, что вот Коротышка был в полушаге от нее и вот — уже в двух метрах.       Она сама не замечает, как успела ускориться, почти сбежать — снова.       Коротышка смотрит на нее испуганно, за кого боится? За нее, за себя? За ее — почти сбежать?       Он — яркое синее небо, какого нет в Зауне, такое яркое, такое синее, такое совсем настоящее, будто она его придумала. И ничего кроме.       Только она. Живая. Вернувшаяся. Настоящая.       — Не мерещусь, — отвечает Джинкс. Ей хочется ему ответить — такому настоящему, будто она его придумала.

2.

      В нее целятся. Взгляды, всюду взгляды, настороженные, испуганные, злые, и она — на перекрестье.       Букашки, всюду букашки — кого из них она лишила друзей, родственников?       Да в Бездну, им плевать на это, ненавидят ее тут все.       Коротышка им говорит — я лидер, это мое окончательное решение. Букашки возмущаются, букашки злятся, букашки в нее целятся — взглядами.       Джинкс изрешечена ими, как пулями.       Сейчас закричат, нет, уже кричат, все кричат, весь мир кричит, призраки кричат тоже, пусть их отчаянные предсмертные вопли слышны только ей.       Джинкс думает — Иша. Ише бы тут понравилось.       Иша кричит, тоже кричит, на нее кричит — рот искривлен, брови хмурятся, в уголках глаз слезы — не спасла, не спасла, ты меня не спасла!       И Джинкс рвется ей навстречу, рвется — я спасу, спасу, я просто хотела помочь — кричит маленькая Паудер.       Все кричат.       В венах разгоняется мерцание, шипит и искрится кровь, Джинкс — легче воздуха, она — ничто и нигде, нет — где. Где угодно, только бы не здесь.       Спасти! Надо спасти!       Ишу — или себя?       В нее целятся. И Джинкс, ускорившись, сбегает, не давая букашкам опомниться.

3.

      И возвращается. Снова.       Ей хочется вернуться.       К Коротышке, к совсем настоящему синему небу, к месту, где Ише бы наверняка понравилось. Она была бы рада — за нее.       Джинкс смотрит на него, будто почти извиняясь, будто почти стыдно — за то, что сбежала, или за то, что вернулась?       За все вместе.       Ей не стоило — вообще не стоило. Вообще ничего не стоило вернуться и одновременно слишком многого.       Зря, это все зря, — повторяет про себя Джинкс, спускаясь по лестнице на этаж ниже, пришпиливая Экко взглядом к перилам — попала!       И все же — мимо.       Он смотрит на нее в этот раз будто бы ничуть не удивленно, будто ждал, будто знал, что она вернется — и она вернулась.       На этом этаже мастерские? В руках у Коротышки стопка бумажек и какой-то ящик с кучей железок — детали то ли фильтров, то ли этих их летающих игрушек, в его глазах что-то плещется то ли янтарем, то ли виски, вот бы виски, Джинкс бы сейчас не помешало выпить — она ненавидит пить, себя       и это место.       Ише бы здесь понравилось.       Она кривится в улыбке точно от зубной боли.       Коротышка улыбается ей в ответ.       — Привет.       Джинкс чувствует, как разгоняется в венах кровь, как мир подсвечивается сиреневым, весь мир закатное зарево, она в нем тонет, она ускоряется, чувствуя пулеметную дробь вместо сердцебиения, оно где-то в глотке, нечем дышать.       И это не магия, это не мерцание, это — бумажки сыплются, со звоном падают железки из опрокинутого ящика, это — Коротышка обнимает ее в ответ.       — Привет, — надрывным шепотом.       Ише бы здесь понравилось.       Джинкс, быть может, могло бы тоже?..

4.

      О, это быстро надоедает — бумажки, бумажки и еще раз бумажки! Еще немного, и она потонет в них, как в сточных водах.       Мимо проносится малышня, сиротки ее даже почти совсем не раздражают, к ним легко привыкнуть — где-то рядом с ними носится мелкая глупая Паудер, и смеется, смеется, смеется, внутри нее тоже что-то смеется, а еще звенит и поет, и это не мерцание, это не магия.       Несмотря на горы бумажек, Джинкс здесь, пожалуй, немного нравится.       Зери говорит — сис-те-ма-ти-за-ци-я, Джинкс говорит — ну и отстой.       Но Коротышке так и правда удобнее, она замечает, как он до ночи копошится в документах, разбираясь с чертежами, со схемами, с бюджетными сметами, чаще всего, конечно, не один, о-о-о, совсем не один — шепчут рисунки на его коже, ехидно перемигиваясь. Вот смешная рожица от Никки, вот ободряющая записка от Рои прямо на предплечье, а там, на плече, совсем уже вечный подарок Джея, татуировка, и Джинкс не спрашивает когда, не спрашивает, почему часы, Джинкс вообще ничего не спрашивает, потому что это не ее дело, это ее не касается, это было не с ней.       Об этом говорят рисунки, и Джинкс с ними безмолвно спорит, это не дает покоя — ничего про нее.       Наверное, так и должно быть, ей здесь не место.       Под подошвой ботинок бодро скрипит пол, когда она, в очередной раз ускоряясь, тянется к папкам в архиве, хватает одну, снова сердце заходится пулеметной очередью — и она — в своем, ха-ха, кабинете, Бездна, кабинете! — гордо опускает ее в стопку отсортированных по дате документов.       Очередной договор с пилтошками на поставку то ли продовольствия, то ли топлива, то ли еще какой-то дряни — Джинкс перестает вчитываться в текст, внимательно вглядываясь только в заголовок и дату подписи.       — Ва-а-ау, — доносится со спины, и она дергается, едва останавливая себя от того, чтобы вновь разогнаться и сбежать.       Эта новая привычка куда лучше привычки стрелять, стоит только подумать о какой-угодно угрозе.       Но это не угроза — это маленькая девчонка, волосы розовые, взгляд, о, Джинкс, к сожалению, узнает этот взгляд, Джинкс едва не задыхается — с него все началось? Или не с него, а с Силко, или с Паудер, которая просто хотела помочь? Но с этого взгляда точно что-то началось, нет, не с него, с похожего, это сестра или?..       Джинкс помнит ее, ту девчонку, которую, не задумавшись, расстреляла, когда голоса заверещали — Вай, это Вай, это идиотка-Вай, которая ее бросила!       Это была не Вай.       И это — тоже не Вай, это родственница той девчонки, которая-не-Вай.       — Ты вся светишься, — будто бы восторженно выдыхает не-Вай, и Джинкс замирает, не зная, куда ей деться. Сердце заходится пулеметной очередью, кровь стучит в висках, разгоняемая мерцанием, оно — электрическими разрядами вдоль позвоночника. Но бежать ей некуда. — Ты… волшебница? — спрашивает не-Вай.       — Я Джинкс, — растерянная усмешка.

5.

      Это она, это все она — это ее, ее, ее вина! Не-Вай никак не может от нее отвязаться, у нее нежно-розовые волосы, по цвету совсем как жвачка, тонкий ломкий голос и искристо-шипучий смех. Не-Вай зовут Линн, она тараторит без умолку, даже Джинкс за ней не поспевает, ха, ну не буквально, конечно, — кому бы за ней угнаться!       Линн окрашивает мир в такой же нежно-розовый, как ее волосы, рисует словами картинки — как Зери учит ее кататься на борде, как она все упрашивает Скара научить ее стрелять, ты умеешь стрелять? правда? а меня научишь? как пушистый профессор учил ее и остальную малышню математике и истории, правда, потом куда-то делся, а Экко отказывается говорить куда.       Призраки прошлого дорисовывают Линн рваную челку и короткие косички, перекрашивают розовый в голубой, и она — не Иша, не маленькая глупая Паудер, но тоже умеет рисовать — не замолкая ни на секунду, она смеется и болтает о прошлом и настоящем, правда, пару раз спотыкается, но Джинкс не одергивает, ведь в детстве она сама бы расстреляла тех, кто посмел бы ее заткнуть.       Она не хочет, чтобы у Линн был повод стрелять.       Джинкс старается не думать о том, что это — ее вина, она, она убила не-Вай, ту, другую. Сестру, наверное?       Нет!       Не сейчас!       Заткнитесь!       На обед собирается целая толпа, кто возвращается с работы в теплицах или на стройке, а кто просто прибивается за компанию, столовую, изнутри, наверное, распирает, как давление газа гранату, сейчас взорвется!       Джинкс опасливо оглядывается, будто, и правда, вот-вот рванет.       Ей скалятся призраки, от нее отворачиваются букашки, тем не менее, приветливо кивающие Линн, подпрыгивающей на каждый шаг.       Джинкс не хочется ее прерывать, но вот в толпе она замечает белые, как невозможный здесь снег, дреды Коротышки, внутренности подскакивают, как Линн, ее распирает, как давление газа гранату, мерцание разгоняет кипучую кровь, и вот она уже у дверей столовой, приветливо их распахивает перед лицом растерянного Экко.       — Привет, — улыбка вдруг сама приклеивается к лицу, кто-то за их спинами недовольно бубнит, торопя, а Коротышка все стоит и моргает. Растерянно моргает, а Джинкс улыбается.       — Привет. Как ты?.. — наконец отмирает Коротышка.       — Пообедаем вместе? — сначала делай, потом думай — ее девиз! И Джинкс не думает, слова сами вырываются у нее изо рта взрывом яркой розовой гранаты, окрашивают все вокруг, окрашивают Экко, и вот он уже тоже будто розовый и в блестках.       Джинкс думает — словами тоже можно рисовать.       Она продолжает держать приветливо распахнутой дверь, когда Коротышка нервно дергает головой, словно отряхиваясь — от блесток и розового?       Нет, нет — она налажала, не стоило бросать Линн в толпе, не стоило ускоряться и распахивать перед ним дверь, но мерцание в крови — быстрее нее, она светится, она — не волшебница, но ей хотелось бы быть.       Хотя бы на мгновение — чтобы все вокруг в блестки и розовый.       Коротышка уверенно кивает.       Она светится.       — Тогда займи место, сейчас, я только приведу еще кое-кого, — тараторит Джинкс и, не давая Экко опомниться, снова ускоряется, подгоняемая мерцанием, и рассекает толпу недовольных букашек в поисках Линн.

6.

      — Ты знаешь, что Линн — сестра Евы? — ее находит не Коротышка, а Зери, хотя Джинкс уверена — в теплицах ее бы точно никто не додумался искать.       На обеде, замерший и окаменевший от нежно-розового, Экко молча пододвигает к ней поднос, а Джинкс также молча двигает его к Линн. Липкий склизкий комок подкатывает к глотке, она его с силой сглатывает, смаргивает, стряхивает, она отворачивается, оглядывая толпу — столовая еще не готова взрываться.       Джинкс — даже очень.       — Ешь, — выдыхает Экко и кладет перед ней, завернутый в салфетку, кусок какого-то липкого пирога, такие иногда готовят здесь из жженной карамели, теста и орехов, чтобы не всегда только крупы, супы и прочая противная жижа.       Джинкс дергает головой, не отвечая, даже не прикасается к пирогу, чувствуя, как вина вновь захлестывает, как короткие рваные пряди волос шепчутся — ты убийца-убийца-убийца.       Сердце — пулеметной очередью, она ускоряется и — сбегает. В Бездну пирог.       — Догадалась, — тихо отвечает Джинкс, так и не поворачиваясь. Пальцы измазаны засохшим акрилом, она рисует на металлическом листе, которым обшита стена теплицы, совсем по памяти, слишком криво и вкось — нежно-розовые волосы, смелый взгляд, рваная челка, скрытая капюшоном. Не-Вай глядит на нее с укором, не-Вай кричит — убийца! — Не знала, что ее звали Евой.       — Ева была очень хорошей. И очень смелой, — Зери присаживается совсем рядом, тоже растекаясь по полу вместе с краской, в которой будто бы совсем не боится испачкаться. Джинкс тоже никогда не боялась испачкаться, но — кровью.       — Ее все очень любили, знаешь? Поэтому многие здесь не могут тебя простить.       Ева глядит на нее с укором, Ева кричит — убийца!       — Мне не нужно, чтобы меня прощали.       Иша не знала, но — знала. Не ту Джинкс, что убивала направо и налево, но ту, что убивала. Иша ее любила, несмотря на и за это.       Ише бы здесь понравилось.       Джинкс как-то не очень.       — Нужно, — без тени сомнения спорит с ней Зери, тоже вглядываясь в резкие рваные линии, за которыми прячется Ева. — Всем иногда нужно прощение. И… время. Дай им время. И себе.       Зери не хватает ее непрошено за руку, не обнимает, но за нее это делают ее слова, мягкие и трескучие, как синтетическое пуховое одеяло, такие водились на чердаке «Капли», пока Силко не выгнал их все прочь на помойку.       — Я не знаю, стоит ли, — стоит ли оно того.       Если, в конце концов, все вновь ее бросят.       — У тебя есть время подумать, — боковым зрением Джинкс отмечает, как Зери легко пожимает плечами. Ева смотрит на нее с укором. — Но он точно расстроится, если ты опять сбежишь. И, — Зери поворачивается, ассиметрично кривясь в ухмылке. — Я тоже. Без тебя будет скука смертная.       Джинкс в ответ дергает плечом.       Бросят?

7.

      Коротышка расстроится?                    Джинкс не может прогнать эту идиотскую мысль весь следующий день, пока копается в архивных бумажках, та все возвращается и возвращается, как назойливая букашка, все здесь — назойливые букашки.       Договор, отчет, предписание, снова договор, Коротышка расстроится? смета, отчет, опять договор, расстроится?       Ише бы здесь понравилось.       Она бы зарылась в бумажки, как в домик, рисовала на них рожицы и звездочки, с серьезным лицом перекладывала бы с места на место.       Слизистую глаз будто жжет что-то, и это не мерцание, нет, кровь не кипит, сердце не в глотке, но все же Джинкс будто задыхается, когда воображение дорисовывает маленькую детскую фигурку, суетящуюся тут и там, дергающую ее за рукав или штанину, такую почти живую, почти настоящую!       Она скучает.       Внутри все воет и скулит, и Джинкс ускоряется насильно, разгоняется, мечется из угла в угол, но от себя не сбежать, от этой противной вины не сбежать, и кислород сгорает, не доходя до легких. Дыхание сиплое и шумное, она умрет — здесь и сейчас умрет!       — Что с тобой?       Сердце — пулеметной очередью, рывок, еще рывок, следующий, и Джинкс натыкается на кого-то, кто-то — неожиданно Экко, зачем-то оказавшийся в архиве, хотя его мастерская несколькими этажами выше.       Он хватает ее, и Джинкс сбегает, снова ускоряясь, снова и снова, но от себя не сбежать.       В конце концов, она обессиленно валится в угол, прислоняясь спиной к ножке стола, на котором опасно накреняется отсортированная по датам новая стопка.       — Проваливай, — шепчет Джинкс.       И Коротышка уходит.       Бросят!

8.

      — Скажи ей, — почти молит Джинкс Зери за обедом. Линн — с остальной малышней в школе, они уже пообедали, это взрослые — ха, такие уж и взрослые! — задержались, потому что в теплицах созрел урожай каких-то овощей, и их срочно надо было собирать. Джинкс задержалась, потому что избегала Линн и потому что ждала Зери.       Вообще-то, избегала она всех знакомых букашек — буквально. Стоило мелькнуть светлой макушке Экко или ушастой Скара, внутренности непроизвольно, сами по себе, сжимались в жесткий клубок, закипала кровь, грелась мерцанием, и Джинкс оказывалась где угодно подальше. Чаще всего в своем кабинете или в теплицах — Зери занималась починкой фильтров, которые когда-то стояли в одном из заброшенных культиваторов, а потому часто барахлили и забивались.       Ева все еще смотрела с укором. Джинкс показывала ей язык и иногда возвращалась по памяти дорисовать еще один осколок витража — тень добавить или блик.       Сделать Еву не рваными линиями, а чем-то почти живым, почти настоящим.       Почти таким, каким бы она ее придумала.       — Не-а, — качает головой Зери, нанизывая на вилку какие-то тушеные овощи — одним словом, гадость гадостная! — Не скажу. Это должна сделать ты и только ты. А вот когда — решать тоже тебе. Если хочешь открыть правду сейчас, значит, сейчас. Но помни, что Линн еще ребенок.       А Джинкс кто, Жанна помоги?       Здесь они — взрослые, но всегда найдется кто-то взрослее и умнее.       Кто-то, кто приставит тебе пушку к виску или будет тыкать иглой в глаз, как Смич. Не то, чтобы он был умнее — идиот полагал, что Джинкс его испугается, ха, все ее кошмары давно сбылись! Но взрослее — точно, Бездна знает, сколько лет этому йордлу!       Но Джинкс тоже пришлось стать взрослее, а может, даже и умнее, потому что — Иша. Ише бы здесь понравилось, и Джинкс пытается.       А теперь и Линн. Ей тут точно нравится, она в восторге — все уши прожужжала в их недолгое знакомство о школе, пушистом профессоре, занятиях лично с Коротышкой всякой нудной дрянью вроде математики.       Хотя когда-то Джинкс она нравилась — когда-то, когда у ее имени еще не было звука, когда был порох, а не дым, была Паудер.       Паудер математика нравилась.       — И что, что ребенок?       — А то, что она всего несколько лет назад потеряла сестру. И теперь, если ты расскажешь, лишится еще одного надежного взрослого, которому решила довериться, — Зери смотрит внимательно, прямо, навылет — даже про еду забывает, а это среди букашек многого стоит. Еды тут мало, а людей и работы много.       Зери не добавляет «по твоей вине», но оно все равно повисает в воздухе — всегда повисает. Никаким фильтрам не справиться.       — Кого? — хмыкает Джинкс, уныло ковыряя свой обед — стоило забрать предложенный Коротышкой пирог в тот раз. Лучше, чем вялые склизкие овощи и пресная каша.       — Тебя, идиотка! — восклицает Зери, звонко, со скрежетом, почти наотмашь — втыкая вилку в несчастный комок какой-то грустной разновидности капусты.       — Знаешь, — Джинкс доверительно тянет шепотом, перегибаясь через стол ближе к Зери. — Раньше за «идиотку» я бы всадила тебе пулю в лоб.       — Ой, — Зери закатывает глаза, ничуть не пугаясь. Кто угодно другой из букашек уже наверняка вздрогнул бы, поморщился, отвел взгляд. — И кому бы ты ныла тогда?       — Я не!.. — она собирается гневно опровергнуть слова Зери, но по глазам бьет карамельной вспышкой — или это янтарь? А может все же виски? Коротышка смотрит прямо на нее, наверное, впервые с того «проваливай» в ее, — ха, ее! — кабинете, и это — это тоже навылет и наотмашь. Ему не нужно целиться, чтобы ее убить.       Джинкс успешно избегала его все это время, приходила в столовую позже всех, удачно подгадывая моменты, когда и Зери выбиралась из мастерской, но сегодня, по случаю урожая, видимо, припозднились все — и Коротышка тоже.       Бездна!       Она повторяет это вслух, когда тот хмурит брови, поджимает губы и — направляется в их сторону.       — Потом договорим, — скороговоркой выпаливает Джинкс и уже чувствует спасительное тепло на кончиках пальцев, почти высекающих фиолетовые искры. Мир — одно сплошное мерцание, а она — ничто, ничто и нигде, нет, где, где угодно, но не здесь, не рядом с Коротышкой, которому она сказала проваливать, и он действительно свалил.       Джинкс же не сбегает — ну, насовсем. Ише бы здесь понравилось, и она старается.       Правда, старается.

9.

      Надо сказать — думает Джинкс. Какой из нее надежный взрослый? Она ведь сплошная безнадежность.       Малышня суетится у недавно смастеренных качелей, которые повесили прямо на ветви дуба с той счастливой, солнечной стороны. Тут и их импровизированная школа совсем рядом, вот и подобралось удобное место.       У кого есть родители, своих не потеряют, а у кого нет — тех организованно прямо отсюда забирает Роя, провожая в Дом надежды.       Почему бы не вести уроки сразу там, Джинкс не спрашивает.       Ей не довелось оказаться в приюте ни разу, потому что ее сразу подобрал сначала Вандер, а потом и Силко, в общем, всегда находилось, куда прибиться. А вот Бензо оставил при своей лавке беспризорного Экко совсем не сразу — тот после восстания попал как раз в Дом надежды, а с Бензо познакомился, когда пытался стащить у него часы с прилавка, чтобы потом обменять на еду.       Джинкс помнит эту историю. Вандер как раз в тот день решил навестить друга сплетен ради, а она увязалась за ним. А потом увязался Экко — за ней, в качестве друга.       Сейчас они в каком угодно качестве, но только не друзей.       Перед глазами все еще стоит то ли виски, то ли янтарь.       Сосредоточенный взгляд, обращенный прямо на нее, — хватит целиться! Ей хочется это крикнуть, чтобы шепчущиеся тут и там тени заткнулись, но тут и там только малышня, что совсем россыпью по траве, как гильзы от пуль.       Может, он все же расстроится? Хватит целиться!       Линн взмывает на качелях вверх, искристо смеется — ну и кто тут тогда волшебница? И от этого смеха Джинкс почти щекотно, она неуютно ведет плечами, смаргивает снова подступивший взгляд — то ли виски, то ли янтарь.       Хватит целиться!       Соскальзывает по траве вниз, чуть ближе к качелям, и садится, опираясь спиной на шероховатую поверхность дуба.       Бездна знает, сколько сейчас времени, — обед еще не закончен, а значит, Рою стоит ждать не скоро, поэтому Линн рано или поздно слезет с качелей, рано или поздно ее заметит, и тогда Джинкс скажет.       Тогда Джинкс вновь треснет осколками стекла.       Какой из нее надежный взрослый?       Они и знакомы-то едва-едва, это для Джинкс Линн — целая история, не-Вай и не-Ева в одном лице, ходячий искристый призрак прошлого.       Надо сказать.       Джинкс — сплошная безнадежность.       А Линн… Линн — испуганный воробьиный вскрик за спиной, и сама она — птенцом из гнезда, рассыпавшись в воздухе мимо недавно смастеренных качелей.       Джинкс уже видит сломленную искривленную фигурку на траве, густо окрашенной алым. Она не боится испачкаться, а вот Линн — не стоит, и быстрее этого осознания, быстрее долетевшего до нее воробьиного вскрика, проносится к качелям, чувствуя, как зудят вены под кожей от рассекающих кровь фиолетовых искр.       Джинкс ловит Линн у самой земли, и все же — не мимо. Не сломленной искривленной фигуркой.       Та затихает, будто еще не успевшая осознать происходящее, а вот воздух вокруг гудит от волнения столпившейся малышни, что тут и там, будто гильзы от пуль.       Никаких пуль, никаких выстрелов.       И ускорение только для того, чтобы спасти, а не спастись.       Джинкс осторожно выдыхает, опуская Линн на траву. Та наконец отмирает, а потому вцепляется в ее руки с новой силой, удивленно округляя глаза:       — Ты спасла меня! Ты и правда волшебница.       У Джинкс не хватает воздуха в легких для того, чтобы снова возразить: я Джинкс, я проклятие, порча и сглаз, потому что она спасла, спасла, я просто хотела помочь — кричит Паудер, и ее желание сбывается.       Спасла.       Линн могла бы не кричать — Линн вообще ничего не могла бы, не среагируй Джинкс сразу.       Но сейчас ее не удерживает Вай от необдуманных поступков, ее вообще больше ничего не держит — и здесь, и вообще где угодно, но Ише бы понравилось в этом месте, и Джинкс старается.       И — у нее получается?..       Она не может. Не может сказать сейчас — пусть она и полная безнадежность, но для Линн — волшебница, вот в эту самую секунду.       Она не может.       А вот другие — вполне. Бездна! Придется поговорить с Коротышкой.       Если он еще не передумал — выслушать.

10.

      И кто бы мог подумать, что букашки устраивают праздники буквально по любому поводу — по случаю урожая, в том числе. Это почти как те пиратские ярмарки, растаявшие в ее воспоминаниях. На них всегда было шумно и людно, торговали карамелью и всякой дребеденью, привезенной из других стран, в основном, совсем бесполезной, но в мире, где у тебя и так ничего особо нет, хотя бы радующей глаз.       Все эти светящиеся ионийские игрушки, стальные демасские украшения, фокусы, показываемые пиратами, очаровывали.       Ее нещадно тянуло из раза в раз на эти ярмарки, и Джинкс, тогда еще совсем Паудер, была — и этой карамелью, выторгованной на пристани, и фокусами, подсмотренными пиратами у билджвотерцев, и магией, пестрившей тут и там, оседавшей на кончиках пальцев и языке, Джинкс была этой магией.       И сейчас — она будто снова сплошные искры, а не дым и пепел, только фиолетовые, как мерцание, потому что малышня рассыпается как гильзы от пуль, мчится от одной лавки к другой, где каждый торгует тем, чем сумеет.       У кого пирожки — по случаю урожая, конечно, ха! У кого самодельные деревянные и металлические игрушки. А у кого стащенные у пилтошек краски, маркеры, книги, да вообще все, что заблагорассудится, ведь каждый добропорядочный заунит, даже если он совсем еще букашка, знает — стырить что-то у пилторасов не зазорно, а гордость и почет.       Особенно — если сделать это без проблем и лишнего шума.       Джинкс почти летает среди этого всего, восторженно замирая у каждого самодельного ларька. Линн вьется за ней хвостиком, иногда отвлекаемая друзьями, проносящимися мимо.       В убежище сплетни растекаются быстро, как кровь из поврежденных выстрелами артерий, и уже к вечеру, к ярмарке, чуть ли не каждая букашка тут знает о том, как в обед Джинкс спасла сестру убитой ею Евы.       На качелях малышне наверняка запретят кататься без присмотра — скука смертная. Джинкс даже почти их жаль, несмотря на то, что это именно кто-то из детишек разболтал о том, что произошло днем.       И вот теперь на нее все вокруг косятся, взгляды заинтересованные, но хоть не злые, как раньше, они липнут к коже, и их ничем не смыть.       Джинкс нервно расчесывает предплечья, мечтая стереть их липкий след, она видит его, он смотрит прямо на нее — разноцветный и разноглазый, в нем сплелись все те, кто знает, кто шепчется по углам, кто гадает — друг она или враг, убийца или спасительница?       Сложная моральная дилемма, да, букашки? ну ничего, справитесь, я с такими всю жизнь живу! — живет, и сейчас живет, только след бы этот стереть или деться куда-то — куда угодно!       Но тут — ярмарка, и Линн вьется хвостиком за ней, и в итоге Джинкс почти летает от прилавка к прилавку, думает — надо во-о-от тут захватить карамель, но сначала — сначала! она замечает, что пирожков на соседнем прилавке совсем не осталось, а ей нечем меняться, всякая накопившаяся мелочь осталась в ее старых рваных шмотках, сваленных под кроватью в выделенной для нее комнате — вот же Бездна!       Джинкс беспомощно оглядывается на Линн, но тут же загорается идеей:       — Сторожи, — со всей возможной ответственностью наказывает она. — Чтобы все не съели. А я сейчас вернусь!       И действительно возвращается, кровь кипит, а карманы штанов набиты монетами, и пусть билджвотерскими, для обмена сгодится. У нее накопилось много мелочи за время, что она была почти-мертва тут, но совсем жива там, где-то, где у нее нет имени, есть только чистое голубое небо, которое хочется глотать залпом, стоя на палубе дирижабля.       И это много мелочи совсем ничего не стоит по сравнению с тем ощущением — будто она совсем живая.       Совсем без имени.       Ни прошлого, ни настоящего; ни взглядов — косых и настороженных.       И все же Джинкс вернулась — потому что они с Коротышкой договорились, а она пробует начать заново. Потому что Ише бы здесь понравилось, и она хочет попытаться прибиться куда-то со словом «дом», пусть не ее и не для нее, но вот же был Коротышка — настолько настоящий, будто она его придумала, сам уверенный в том, что это он ее выдумал.       Джинкс уверена в одном, выдумать ее сложно. Зачем кому-то добровольно придумывать кошмары?       Полная безнадежность.       И все же — карманы звенят мелочью, но рука кого-то из букашек тянется к последним трем пирожкам, пока Линн слезно умоляет их не трогать — она вернется, сейчас вернется. Кипит кровь, и Джинкс перехватывает пирожки раньше занесенной руки. Возвращается.              Не сбегает.       — Эй! — возмущается Никки, а она наконец узнает его. Вот, кто торгует пирожками.       — Все честно! — Джинкс задирает руки в знак капитуляции — невиданная щедрость с ее стороны. — Меняю на монеты из билджвотера.       — И зачем они мне? — хмыкает Никки, но возмущаться перестает.       — Приплывут пираты — купишь у них что-нибудь интересное, — пожимает плечами Джинкс, не готовая торговаться. Впрочем, Никки будто бы тоже, пусть и с неохотой принимает протянутую горстку звенящей-искрящейся мелочи.       — Это нечестно! — вопит букашка, честно стоявшая в очереди. Одна из подружек Коротышки, о ней говорил его плащ, исписанный автографами.       В Бездну тебя!       Джинкс, довольная, поворачивается к Линн с тремя пирожками и, подумав, предлагает:       — Угостишь оставшимся пирожком Экко? Он наверняка где-то здесь.

11.

      — Ты опять у всех на слуху. А мне причитается что-то за дружбу со звездой? — Зери находит ее с теневой стороны дуба, тут потише и меньше прилавков, не носятся дети и никто не играет в игры, а значит — никто не косится.       Никаких фокусов и магии, кровь не искрит, но так даже лучше.       Джинкс не хочется бежать.       Хочется прирасти к древесной коре в обнимку с пирожком, да так и остаться. Ни призраков, ни прошлого.       — А мы дружим? — удивляется Джинкс совсем искренне, потому что дружба — это что-то, что растаяло вместе с детством в «Капле», с первым ее удавшимся убийством, с криком Паудер — я просто хотела помочь!       Помочь!       — Ну вот сейчас и перестанем после таких вопросов, — фыркает Зери, опускаясь рядом. Запрокидывает вихрасто-зеленую голову, будто бы высматривая в ветвях что-то.       — Я так себе подруга, — горько хмыкает Джинкс. — Спроси у Коротышки. Когда мы встретились после долгой разлуки, я целилась ему в голову, а он едва не выбил мне парочку зубов.       А еще я чуть не умерла.       Тогда было, кому терять.       А сейчас? Сейчас — он расстроится?       То ли янтарь, то ли виски — прекрати целиться!       — Страстные вы ребятки, — смеется Зери. — Это от того, что соскучились? Если вдруг надумаешь тосковать обо мне, давай обойдемся без пушек! Кстати, — она поворачивается к Джинкс лицом с хитрым прищуром. — Давно хотела спросить — это твое ускорение распространяется только на ноги? Или на все части тела?       — А что? — настораживается Джинкс. Вообще-то, она и сама понятия не имеет — обычно ей приходилось сбегать, чтобы выжить. Сейчас Джинкс тоже то и дело сбегает — но чтобы остаться.       Ише бы здесь понравилось, и она старается.             — А давай, — заговорщицки тянет Зери. — Наперегонки? Кто быстрее съест пирожок, — она поднимает руку с завернутым в салфетки пирожком. — Кстати, у тебя с чем?       — Бездна знает, — фыркает Джинкс, чувствуя, как плечи почти совсем расслабляются — никто не пялится, никто не кричит, и ей тихо. Снова тихо, как было рядом с Ишей. — Я стащила последние из-под носа той блондинки, что крутится рядом с Экко у вас в мастерской.       Зери хохочет, запрокидывая голову и с гулким стуком сталкиваясь ею с древесной корой позади, потом ойкает, снова хохочет, и Джинкс, не удержавшись, ей вторит — смех щекочет внутренности, это почти как мерцание в венах, только лучше.       Почти магия.       Она, кажется, и забыла, как звучит ее искренний смех.       Силко знал, Иша знала, Экко, наверное, тоже когда-то знал, если не забыл. Он расстроится?       — Так что насчет пари? Заодно узнаешь, с чем пирожок.       — Давай, — не раздумывая, соглашается Джинкс. И тут же вгрызается в свой, чувствуя, как знакомо кипит кровь, а под кожей высекаются фиолетовые искры. Зубы стучат пулеметной очередью — как бы не сточить, хотя она давно отрастила клыки, а им бы не помешало стать мягче.       Естественно, она обгоняет Зери, умудряясь даже не подавиться и открывая в себе новую способность — нечеловечески ускоряться у нее способны не только ноги.       — Ты мне продула! С тебя… хм, какая-нибудь безделушка с ярмарки? Хочу кулон! — восклицает Джинкс, довольная. Плечи почти совсем расслабляются.       А пирожок оказывается сладким, с какими-то ягодами.

12.

      — Так уж и быть, что-нибудь тебе присмотрю, — кивает Зери, поднимаясь и отряхиваясь. Протягивает руку. — Ты со мной?       — Не-а, — качает головой Джинкс и поясняет. — Тут тихо. И никто не пялится.       Только далекий радостный гул — может, кто-то показывает фокусы? Постепенно тут и там загораются гирлянды, развешанные и в ветвях, и на постройках вокруг — все они пестрые, криво-косые, разной высоты и цвета, все украшают свои дома на что горазды, и Джинкс это нравится — такое настоящее, будто она придумала.       Не в последний раз — Ише бы здесь понравилось. Она знает наверняка.       — Что ж, долго тебе скучать не придется, — загадочно роняет Зери, прежде чем завернуть обратно на солнечную сторону, к прилавкам и радостному гулу.       Когда Джинкс вновь слышит совсем тихие шаги — их отлично заглушает трава, то вспоминает, как Зери высматривала что-то в ветвях — и ведь, Бездна, высмотрела!       Коротышку высмотрела, и вот он спустился, и вот он напротив — то ли янтарь, то ли виски, ей бы виски — и в нем захлебнуться.       В этот раз Джинкс даже не пытается ускориться — в конце концов, она собиралась с ним поговорить.       Он расстроится?       Только вот говорить не удается — слова липнут к глотке и там копятся противным склизким комком, остается только смотреть — хватит целиться!       — Неужели надоело бегать? — хмыкает Коротышка, но рядом не присаживается, так и нависает — будто бы ждет приглашения или, может, сам готовится сбежать, если что. Джинкс качает головой, спохватываясь, кивает, потом совсем путается, а слова никак не идут, все липнут и липнут, и не выхаркать совсем.       Экко хмурится, но не уходит, так и продолжает нависать, загораживая янтарный свет гирлянд. Тут тоже янтаря хоть отбавляй — в его глазах, но Джинкс упорно смотрит мимо — у него яркий шарфик, в этот раз синий, ему совсем не идет, а ей не идут слова — совсем не идут, хочется подогнать их мерцанием, и вдруг будто бы даже кровь закипает, и она выпаливает то, что совсем давно вертится в голове.       — Ты-бы-расстроился-если-бы-я-сбежала? Снова, — подумав меньше мгновения, добавляет Джинкс.       Экко замирает, будто совсем растерянный, но не переспрашивает — задумчиво прикусывает губу, вероятно, мысленно расшифровывая ее слова, и Джинкс вдруг цепляется взглядом именно за эту губу — нижнюю, мягкую даже на вид, наверняка теплую.       Ее почему-то хочется коснуться — вообще-то, в целом, его губ коснуться — и, Бездна, никакого почему-то, Джинкс знает, почему, и это «почему» ей совсем не нравится.       Она и дружить-то не умеет, просто Зери это пока не поймет никак, а как поймет — будет поздно.       Полная безнадежность.       Она разрушает все на своем пути.       Но — Линн-то спасла? Паудер кричит, и ее желание сбывается. В этот раз сбывается.       Шанс один на бесконечность — но все же не ноль, пусть к нему и стремится.       И она ведь старается, правда, старается! Кажется, даже совсем немного получается — и получается не разрушать, а чинить или строить заново, но тут, с такими мыслями и «почему» — только рушить.       У Коротышки сложное лицо, и он все еще молчит, отвечай! хочется крикнуть, но слова опять липнут к глотке.       — Ну, — все же выталкивает Джинкс хоть что-то, напоминая о себе. Щурится и смотрит на него, прямо на него — янтарь, не виски, и даже не страшно в нем застрять, застыть, как очередная букашка. Джинкс буквально хочется этого.       — А ты… планируешь сбегать? — осторожно спрашивает Экко и все же присаживается — не рядом, но напротив. Целится — хочется крикнуть хватит, но, кажется, ей никогда не хватит.       Не теперь, не после осознания этого «почему».       Он такой почти настоящий, будто Джинкс его придумала.       Ей хочется его нарисовать — взрослого и серьезного, отвечающего за целую деревню букашек, он бы не стал играть с Паудер в догонялки? Или стал бы, будь Паудер еще жива?       А может, жива? И это уже слишком сложный вопрос, от которого Джинкс сбегает обратно в реальность — реальность смотрит на нее глазами Экко, топит в янтаре, и она действительно застывает.       Джинкс старается.       — Я не хочу. Но мне страшно, — слишком искренне, так, что весь мир трещит, не только она, — сейчас пойдет осколками, сейчас все рухнет, сейчас, сейчас!..       — Чего ты боишься? — спрашивает Экко и тут же допускает главную ошибку — тянется к ее руке, и вот уже Джинкс на расстоянии метра, кровь кипит, темноту вокруг подсвечивают не только гирлянды, но и фиолетовые искры.       — Вот же Бездна! — шипит она, возвращаясь обратно под дуб, под прицел янтарных глаз. Коротышка даже не дергается, словно совсем привык к тому, что дерганная тут она — причем, на всю голову. — Извини, я… оно само. Прикосновения… — ей не хватает сил закончить мысль.       — Раньше для тебя это было нормально, — осторожно протягивает Экко и вдруг почти озаряется, совсем искрится какой-то нечаянной мыслью. — Тебя же никто не?.. Это этот ублюдок, Силко? Он…       — Нет, нет! — вскрикивает Джинкс почти испуганно, не замечая, как сама хватается за его ладонь, будто готовая остановить, замедлить, сделать ускорение наоборот для его мыслей, а может, и вовсе отмотать назад. Сейчас бы пригодилась та его игрушка! — Как тебе такое только в голову пришло, Коротышка? Бездна, нет!       — А что мне еще думать? — выпаливает Экко все еще рассерженно, но будто бы даже почти стыдливо.       — Силко, он… он был мне как отец! Он бы никогда… ни за что!.. Я просто… не люблю. Они меня тоже хватали — за косы, за руки, шептали всякую дрянь, а иногда кричали, они никак не затыкались, они!       — Кто — они? — в его голосе нет ни насмешки, ни страха, и именно поэтому слова отлипают от неба и появляются силы продолжать.             — Призраки, — выдыхает Джинкс, зажмуриваясь. Мир трещит от искренности, но она старается, старается — кровь разгоняется в венах, обезумевшая, совсем как море в шторм, пальцы греются, искрясь, но Джинкс не сбегает, пусть сердце и пулеметной очередью. — Они и сейчас иногда приходят. Майло, Клаггор… иногда Вай или Вандер. А еще… Силко. Силко и Иша. Но они никогда не кричат и не дергают. Они хорошие.       Джинкс не может заставить себя посмотреть, поэтому даже не успевает дернуться, когда чувствует охватившее ее всюду и разом тепло. Коротышка ее… обнимает?       — Иша? Та девчонка, о которой ты говорила, да? В ту ночь.       — Ты помнишь? — глаза распахиваются сами собой, и перед ними янтарь — но гирлянд, потому что Экко щекочет дыханием ее шею, Экко ее обнимает, Экко — широкими теплыми ладонями на ее спине, будто совсем бесстыже плавящими прямо сквозь ткань майки.       — Конечно же, я помню, — прямо ей в шею — даже не целясь. Джинкс чувствует, как по коже скребутся мурашки, а кровь кипит — от желания то ли сбежать, то ли застрять вот так навсегда, как букашка в янтаре — этом янтаре, янтаре гирлянд и его глаз. — Так чего ты боишься?       — Все испортить, — не думая, выпаливает Джинкс. Слова из нее сыплются, как конфеты из пиньяты или кишки из трупа, раскуроченного одной из ее кусак. — Например, если ты расскажешь Линн, кто убил Еву. Зери говорит, что я ее надежный взрослый. Но, Бездна, какой из меня надежный взрослый? И я хочу, правда, хочу! Но я все порчу. Все разрушаю, Коротышка, понимаешь? — Джинкс вырывается из его объятий, но только чтобы схватить за этот идиотский шарфик, чтобы — лицом к лицу, чтобы — в янтаре, и навсегда.       — Говорят, ты сегодня ее спасла, — совсем тихо, на грани слышимости произносит Коротышка, из-за чего ей приходится замереть и прислушаться к его словам. — Чем не поступок надежного взрослого? И я не скажу. Никто не скажет. Ева была дорога всем, но также точно всем дорога Линн.       — О, кстати, она же тебя искала, чтобы поделиться пирожком! Мы думали, ты на ярмарке, вот же Бездна! — дергается Джинкс, отпуская натянутый между ними шарфик, мысли мечутся — от янтаря до нежно-розового, но, наверняка же кто-то прихватил Линн с собой поиграть, да? В голове теперь зудит от беспокойства, на пальцах — искрится мерцание, Джинкс уже почти дергается, когда ладони Экко опускаются ей на плечи.       — Погоди. Мы найдем Линн, обещаю. Но я не договорил, ладно? — напротив плещется янтарь, но в эту секунду кажется, что будто бы все-таки виски, потому что Джинкс пьянит, ей щекотно и тепло, ее немного ведет в сторону, а кожа искрит вовсе не от мерцания и желания сбежать — хотя и от него немножко тоже, потому что она же все портит, она знает свое «почему», знает.       — Ну тогда договаривай, — нетерпеливо подгоняет Джинкс, стараясь смотреть не на губы, не на эти губы, которых хочется коснуться, мягкие даже на вид и наверняка теплые, и это хочется проверить.       Коротышка бесстыже смотрит ей прямо в глаза, янтарь и — целится.       — Мне дорога не только Линн.       — А кто еще? — совсем по-идиотски спрашивает Джинкс, как будто это не ясно — об этом с ней говорит его плащ, шепчутся гирлянды и трава вокруг, у него куча друзей, взять хотя бы ту блондинку — или Рою, или Зери. Много кто крутится вокруг Коротышки, вот он умеет дружить и — дорожить.       Джинкс не удается ни то, ни другое.       Полная безнадежность!       — Мне дорога ты. Очень, — подумав, добавляет Экко. — Поэтому, конечно, я расстроюсь, если ты опять сбежишь. И в этот раз не обещаю, что смогу удержаться от того, чтобы отправиться следом на поиски, — он абсолютно серьезен. Янтарь. Жжется, но в нем бы утонуть. Насовсем, вот прямо сейчас.       — А ты хотел? — совсем безнадежно спрашивает Джинкс, прилипая взглядом к его губам, мягким даже на вид, наверняка теплым — коснуться, их хочется коснуться. Так делают, когда кто-то дорог? Она не может перестать об этом думать.       — Жанна, хотел, конечно! — он усмехается, и его зубы вспыхивают белым в полумраке. Коснуться их языком, пересчитать, потом вернуться к губам — теплым?       — А почему же не отправился?       — Роя сказала, что ты сама вернешься, если захочешь этого. И тогда мы сможем нормально поговорить.       — И я вернулась.       — И ты вернулась.       — Но мы нормально не поговорили.       — Правда? — Коротышка выгибает бровь. — А мне кажется, сейчас нам это очень хорошо удалось. Я бы повторил. Придешь в мастерскую?       — У меня куча работы с бумажками! — не то, чтобы она не хочет. Губы — перестань пялиться! — уже себе.       Все можно легко разрушить. Весь мир дрожит, он звенит от напряжения, почти идет трещинами, как стекло от перепада температур, или это Джинкс идет трещинами? Сейчас рассыплется совсем.       — В мастерской бы тоже не помешала твоя помощь. У нас очень много сломанных ховербордов, я не справляюсь. Ты еще чинишь вещи? Или…       Или только все рушишь?       Она? Всегда!       Но сейчас же что-то склеивается? Сейчас у нее получается? Остаться.       — Хорошо. А теперь нужно Линн найти, она же тебя потеряла!       — Пирожок — твоя идея?       Джинкс не отвечает, только улыбается ломано-дергано, как Силко ее учил, и поднимается с травы.       Но — не сбегает.       Они идут вместе.

13.

      Джинкс приходит в мастерскую — всего пару раз! И дорисовывает Еву — та больше не глядит на нее с укором, но Джинкс все равно показывает ей язык, как и остальным призракам.       Иногда ей начинают сниться сны. И не только кошмары.       Но когда кошмары, она сбегает к Коротышке — всего пару раз!       Он обнимает ее, успокаивая, и предлагает остаться у него спать. Сначала делай, потом думай — ее девиз! И Джинкс остается.       А на утро, стоит ему зашевелиться, сбегает, ускоряясь.       Кровь еще кипит в венах, с пальцев — искры, а сердце — пулеметной очередью, когда у дверей столовой ее встречает Зери с хитрой улыбкой.       — Ты в той же одежде, что и вчера, — замечает она каждый раз.       — У меня, знаешь ли, ее не то чтобы много, — отмахивается Джинкс, чувствуя, как кровь начинает кипеть не только в венах, подступая к щекам. Их совсем глупо жжет, почти как в детстве.       Только, вот же Бездна! из-за Коротышки!       Ише бы здесь понравилось — думает Джинкс почти без горечи, занимая столик в ожидании Зери с подносами.       И ей тоже нравится. Кажется.

14.

      Сначала делай, потом думай — ее девиз! Джинкс не дает покоя мысль: а что, если? Если Коротышка ответит, если его губы на вкус, как жженная карамель у пристани на ярмарках из детства, если его руки зацепятся в объятиях и — никогда не отпустят.       Что, если?       Он же не сбегает, он бы отправился за ней, а Джинкс — уже за ним, он — янтарем — повсюду, Джинкс в нем тонет, захлебывается, хочет застыть насовсем.       Поэтому она не думает, она делает: встречает его у мастерской, крадется следом, точно драная уличная кошка, каких подбирал Клаггор в детстве, внимательно прослеживает взглядом каждое нечаянное движение.       Это же просто? Она сто тысяч раз видела, как это делают другие, даже пару раз целовалась на концертах в «Капле», пьяная вусмерть, и в этом ничего сложного, это легко, это невыносимо сложно — смотреть на Коротышку и непрерывно думать об этом.       Конечно, он ее замечает и заставляет поработать вместе с ним.       Это же просто?       Джинкс покачивает ногами в тяжелых ботинках из стороны в стороны, сидя прямо за столом Коротышки и удобно опираясь на сверлильный станок. Он весь бумажками погребенный, копошится то в чертежах, то в ее новых наработках, такой задумчивый и такой настоящий, будто она его придумала.       Она бы его такого нарисовала — и тоже в янтарь. Он — яркое синее небо, которое хотелось глотать залпом, им подавиться и в нем остаться — навсегда.       Он — как ее возможность сбежать, вырвать свой глоток свободы.       Он — как ее возможность остаться.       Ише бы он понравился, ну, Коротышка.       — Не подашь сборочный чертеж? — нахмурившись, спрашивает Экко, внимательно рассматривая эскиз двигателя нового, спроектированного ей ховерборда. И, о, это тоска смертная была — переделывать ее веселые наброски с рожицами, сердечками и разноцветными рваными каракулями в аккуратный правильного вида чертеж, делать выносные, аккуратно прописывать примечания, но она знала, что разбирать ховерборды было бы еще тоскливее.       Вообще, это была идея Коротышки — чтобы она что-то изобрела.       И она настолько увлекается процессом, что, и правда, придумывает, как их усовершенствовать — их дурацкие доски, ни на одной из которых ей не удалось полетать.       Джинкс хмурится, сообщая Экко эту претензию с недовольным видом, а тот усмехается, обещая, что они это исправят однажды.       Джинкс почему-то ему верит.       Может, потому что он, и правда, не сбегает.       А может, потому что когда вместо сборочного чертежа Джинкс передает ему всю себя, мгновение и — она в его объятиях, кровь кипит, мерцание высекает искры на коже, а она проверяет все свои «что, если?» и «почему», сминает его губы своими — мягкие и теплые все-таки, Коротышка, будто бы даже совсем не раздумывая, ей отвечает. Будто ждал не только ее возвращения, но и этого — несмелых, но очень уверенных рваных касаний, неосторожного укуса, языка, зацепившегося за его зубы, клыков, оттянувших мягкую нижнюю губу.       Ее пальцы — где-то спутались, его ладони — отчетливо у нее на спине, жгут через ткань короткого топа, а потом и вовсе перебираются за край, совсем чуть-чуть, совсем ее сжигая — в пепел.       Джинкс — искры и пепел.       Мерцание, разгорающееся в венах вновь, стоит ей дернуться, напрягая мышцы, обвить его всеми конечностями, почти впечататься-вмазаться-застрять.       — Ты мне тоже дорог, — совсем на грани слышимости выдыхает Джинкс, думая — вот теперь все трещит и крошится, почти наверняка, в это самое мгновение. Но ей все-таки хочется верить, что нет. — Но я все сломаю. Экко хмурится, отодвигая ее в сторону, совсем от себя отцепляя, — вот, вот! вот сейчас!       — И что?       — Что — и что? — сердито переспрашивает Джинкс, думая о том, как он ее отодвинул и как внезапно совсем зябко, а кожа идет не искрами от мерцания, а мурашками. Призраки шепчут гадости в уши.       Где-то тут Иша — она бы нашла, чем заняться в мастерской, она бы копошилась в ящиках с запасными деталями, пробовала бы собрать сама или разобрать чертежи, разбросанные тут и там, она бы… но ее тут нет. Никого тут нет!       — Ну сломаешь, и что? — Коротышка перестает хмуриться и глаз с нее не сводит. Хватит целиться! Кожа греется и кипит, но ей все равно зябко — никого тут нет! — Возьмем и починим. Думаешь, я ничего не ломаю? Или другие? Да постоянно! — он разводит руками. — Этого места бы не было, если бы ничего не ломалось. Джинкс пытается собрать слова, прилипшие к глотке, что-нибудь хрипло каркнуть в ответ, хотя бы возразить — нет! не чинится, она пробовала! посмотри на призраков — никого тут нет!       Никого тут, и правда, нет — понимает она, оглядываясь. Ни Иши, ни Майло, ни Клаггора, только они вдвоем с Экко, который смотрит прямо на нее, янтарным взглядом целится и совсем ничего не говорит, совсем ее не касается, только ждет — чего? Джинкс не умеет ждать и поэтому сильнее хмурится, губы кусает, пытается дернуться, хочется ускориться, хочется сбежать, но она старается.       — Что, опять сбежишь? — почти обреченно спрашивает Экко. — Джинкс, я не буду тебя удерживать здесь против воли, но тоже не могу вечно надеяться на твое возвращение. Однажды я уже потерял тебя… думал, что потерял, — быстро исправляется он.       Ей не нравятся все ее «почему», не нравится, что дыхание сбивается, стоит Коротышке оказаться рядом, не нравится, что мысли путаются и наскакивают одна на другую сильнее обычного, не нравится знать, что все однажды треснет и рухнет, что она все сломает. Экко сейчас кажется таким почти надломленным, почти треснутым, и Джинкс понимает — трещит не мир, трещит Экко, и его хочется собрать, осторожно склеить, пройтись по каждой из трещин, починить, как он сам обещает.       — Я не хочу сбегать. Но мне страшно, — повторяет Джинкс свои совсем недавние слова и осторожно тянется к нему руками, совсем боясь коснуться, потому что искры и мерцание, потому что — треснет.       Но Экко не трескается, Экко ей чуть кривовато улыбается и спрашивает:       — И что это было? Поцелуй.       — Мне захотелось, — пожимает плечами Джинкс.       — Сейчас или вообще?       Ише бы здесь понравилось.       — И сейчас, и вообще.       Но Иши здесь нет.       Однако Джинкс все равно остается.

15.

      — Ей бы можно было тоже нарисовать мурал в память, — предлагает Коротышка, позволяя уронить голову на свое плечо, острое, но одновременно мягкое, такое, как он сам.       — Тогда я бы и Силко нарисовала, но твои букашки меня выгонят, — хмыкает Джинкс, наблюдая, как Линн вместе с остальной малышней носится у качелей. Вокруг них суетится Роя, больше не спускающая глаз ни на минуту, даже в день урожая.       Не такая уж Джинкс и полная безнадежность — справилась лучше Рои!       Солнце напитывает собой всю поляну, от его сока взбухает трава, и Джинкс с наслаждением зарывается в нее пальцами — такого нет нигде больше в этом городе, только тут все совсем настоящее, как с картин ее мамы, совсем настоящее, будто она придумала.       Но такое даже не выдумать никак — зеленая мягкая трава, искрящийся детский смех и мерное дыхание Коротышки у нее над ухом. Совсем скоро она его собьет, это дыхание — достаточно парочки поцелуев.       Или не только их.       Ей нравится исследовать Экко, каждую его трещину, и наблюдать, как от ее прикосновений впервые что-то исцеляется, а не трескается.       — Не выгонят, если объяснишь.       — Эй! Я думала, ты скажешь, что ты не позволишь им это сделать!       — И я не позволю. Но тебе же все равно хочется их одобрения, так?       И вот как они с Зери это делают! Попадают в самую суть, не целясь, обгоняя ее — ее! — в меткости.       Джинкс предпочитает проигнорировать этот риторический вопрос и показательно лениво потягивается, затем, щурясь от солнца, высматривает в суетящейся малышне, что по траве как гильзы от пуль, Линн, складывает ладони рупором и кричит:       — Эй, мелкая! Кто первый до столовой, тому достанется два куска пирога!       — Эй, так нечестно! — вопит ей в след Линн, когда Джинкс уже на полпути к столовой, с восторгом ощущающая, как кровь вскипает в венах с новой силой, мерцание высекает искры на коже, и это не чтобы сбежать, а чтобы остаться.       Конечно, она оказывается у столовой первой.       И какая разница, что пирогом все равно будет делиться Коротышка?