Глава:6 «Холод в тепле»

Январь 2022 года Моя рука безвольно свисала с края кровати, касаясь холодного пола. Ноги болтались, задевая изношенное покрывало. Второй рукой я листала TikTok — тренды на оверсайз‑одежду, корейскую косметику… Всё это было неважно. Я просто хотела забыться. После дня рождения прошло всего десять дней. Десять дней с того момента, как я узнала, что являюсь тёмной ведьмой. Экран телефона резал глаза, но встать, оторваться от бесцельного скроллинга не получалось. Я не могла смотреть на своё отражение. В зеркале виделось только зло — будто тёмная тень стояла за плечом, шептала: «Ты уже не та, кем была». В школе я закрылась от всех. Прятала почерневшие концы волос, заправляя их под одежду. Понимала: долго так не продержаться. Решила отстричь. Но когда мама поднесла ножницы к кончикам, когда упала первая прядь — волосы стали чернеть ещё сильнее, словно живая тьма растекалась по ним. Мы оставили эту затею. Мама молча убрала ножницы, а я почувствовала, как внутри что‑то надломилось. Я швырнула телефон на край кровати, к ногам. Сжалась от боли, которая разъедала изнутри. «Сколько можно горевать?» — мысленно одёрнула себя. Решительно встала, сдёрнула белую скатерть с зеркала. Откинула волосы из‑под футболки. Смотрела на себя — и понимала: отрезать их больше не стану. Не хочу принимать свою суть, но и прятаться вечно не смогу. Никита… Он обещал быть рядом. Но не подошёл ко мне ни разу после дня рождения. Понимаю его. И всё же обидно. Только начали встречаться — а между нами уже эта пропасть. В зеркале отразилась девушка с тёмными, словно поглощающими свет, прядями. Я провела рукой по волосам. Холодные. Тяжёлые. Как моё новое «я». За окном падал снег, прикрывая грязь и трещины на асфальте. А внутри меня разрасталась тьма — безмолвная, неизбежная. Я натянула термобельё, сверху — тёплые лосины и чёрные баллонные штаны. Футболка, тёплый свитер с оленями — другого у меня не было. На севере холодно: надо одеваться в несколько слоёв. Потом надела толстую горнолыжную куртку ядовито‑зелёного цвета — для большего тепла. Схватила рюкзак и, шурша штанинами, вышла из дома. Холодный воздух обжёг горло. Нос тут же онемел. Я натянула шарф почти до глаз. На ресницах уже начал образовываться лёд — они побелели от тёплого дыхания и ледяного ветра. Ускорила шаг, насколько это возможно. Баллонные штаны шуршали и шуршали — надоели, но умирать от холода не хотелось. Завернув за угол, я направилась к дому бабушки. Мы жили по соседству — нужно было пройти всего пару улиц. Когда мне было плохо, я всегда шла к ней. И сегодня — не исключение, несмотря на жуткую погоду. Поднявшись по трём ступенькам, открыла железную проходную дверь. За ней — деревянная. Никогда не понимала, зачем две двери. Переступив порог, я сразу ощутила, как меня окутывает тепло. Бабушка жила лучше, чем мы, но отец отказывался от помощи — поэтому мы жили как есть. Оглядев коридор, я попыталась понять, где бабушка. Из зала доносился шум телевизора — шёл «Голубой огонёк». Бабушка сидела напротив, в своём красивом бежевом кресле. — Бабуль? — тихо позвала я, снимая куртку. Она обернулась, и лицо её тут же смягчилось. — Ох, внученька! — всплеснула руками. — Вся в снегу! Проходи скорее, садись у печки. Я стянула ботинки, прошлёпала в носки к креслу рядом с ней. Тепло от печки коснулось щёк, и я невольно вздрогнула — так резко сменился холод на жар. Бабушка молча встала, достала из шкафа пушистое одеяло и накинула мне на плечи. — Опять не спишь? — спросила она, не глядя на меня. Я пожала плечами. Что сказать? «Мне страшно смотреть в зеркало»? «Я не знаю, как жить дальше»? — Волосы… — вдруг произнесла она, и я напряглась. — Они ещё темнее стали. Я опустила глаза. Значит, не скрыть. — Я пыталась их отрезать, — прошептала. — Но стало только хуже. Бабушка села напротив, взяла мои руки в свои — тёплые, сухие, с заметными венами. — Ты боишься, — сказала она просто. — И это нормально. — Но я не хочу быть такой! — голос дрогнул. — Я не хочу… этой тьмы. Она молча погладила мои пальцы, потом глубоко вздохнула и посмотрела мне в глаза. — Знаешь, в нашей семье ведьмовство всегда было выбором. Не приговором. Твоя прабабушка могла поддаться злости — но вместо этого она училась контролировать силу. Каждый день. По крупицам. Я вскинула взгляд: — Как? — Она вела дневник. Записывала свои чувства, свои решения. Говорила, что бумага — лучший свидетель перемен. И ещё… — бабушка чуть улыбнулась, — она верила: даже в самой тёмной ночи можно найти свет. Главное — не переставать искать. Я сжала кулаки под одеялом. В голове крутилось: «Дневник… свет… искать…» — А если я не найду? — прошептала. — Тогда я буду рядом, — твёрдо сказала бабушка. — Мы будем искать вместе. В зале по‑прежнему шумел телевизор, а за окном выла метель. Но здесь, у тёплой печки, с руками бабушки в моих ладонях, тьма будто отступила на шаг. Совсем чуть‑чуть. Но достаточно, чтобы вдохнуть глубже и не задохнуться. — А теперь иди умывайся, — бодро сказала бабушка, меняя тон. — Сейчас борщ разогрею. И чаю с малиной. А потом поговорим. Хорошо? Я кивнула, чувствуя, как в груди что‑то шевелится. Не тьма. Что‑то другое. Что‑то, что ещё можно спасти. Я села за стол, обхватив ладонями горячую кружку в стиле гжель. От чая поднимался пар, разнося по кухне аромат свежей мяты. Осторожно подула на поверхность, разгоняя завихрения пара, и сделала маленький глоток — но тут же отшатнулась: обжигающий напиток ожёг язык. От досады высунула его, пытаясь остудить воздухом. Бабушка, сидящая напротив, тихо посмеивалась. Я невольно улыбнулась в ответ. Весь этот тяжёлый день будто растворялся в тепле кухни, в уютном свете лампы, в знакомом запахе борща и чая. Я доела, согрелась, и на душе стало чуть легче. Машинально коснулась холодной цепочки на шее, провела пальцами по выгравированному слову «ведьма». Мысли снова вернулись к Никите. Надо с ним поговорить. Через час я уже прощалась с бабушкой. Крепко обняла её мягкое, тёплое тело, вдохнула знакомый аромат мыла. Поцеловала в морщинистую щёку и тихо сказала: — Спасибо… Затем стремительно вышла на улицу и направилась к дому Никиты. Снег хрустел под ногами. Я зачерпнула горсть, скатала плотный снежок и метнула в его окно. Свет внутри горел — значит, он ещё не спит. Бросила ещё два снежка — безрезультатно. На третий раз за стеклом наконец показалась его фигура. Я помахала рукой. Он вскинул руки в жесте недоумения, словно спрашивая: «Чего тебе?» Я недовольно скрестила руки на груди, затем жестом показала, чтобы он вышел ко мне. Спустя пятнадцать минут он уже стоял передо мной. Я смотрела прямо в его глаза и замечала: он будто стесняется или старается отстраниться. Я сделала пару шагов ближе и крепко обняла его. Он дёрнулся — словно не ожидал. — Я скучала, — прошептала я. Он немного помедлил, потом обнял меня в ответ. Его тело постепенно перестало быть таким напряжённым. — Прости меня. Мне надо было подумать, — сказал он тихо. — И о чём же ты подумал? — я отстранилась и посмотрела на него. Он поднял мой подбородок, чтобы мы смотрели друг другу в глаза. Пальцы у него были ледяные — он так и не надел перчатки. — Я съездил кое‑куда с родителями, — он опустил руку, засунув её под шапку. — И кое‑что тебе купил. Никита взял меня за запястья, слегка оттянул край куртки, раздвинул кофту и надел на меня браслет. Я уставилась на него с недоумением. — Что это? — Это то, что защитит тебя от всего мира, — ответил он серьёзно. — Звучит зловеще, — я невольно улыбнулась. — Как в сказках про злых колдуний. — Никогда его не снимай, — повторил он настойчиво. — Но зачем он мне? — я покрутила браслет на руке. Он был серый, с какими‑то странными закорючками. — Выглядит как из магазина приколов. — Потому что я хочу, чтобы ты была в безопасности. Чтобы не натворила того, что может всё изменить, повторил Никита, и в его голосе прозвучала непривычная твёрдость. — Это не просто украшение. Это защита. Я повернула браслет на запястье, пытаясь разглядеть узоры при тусклом свете уличного фонаря. Металл казался холодным, почти ледяным, а линии на нём будто пульсировали в полумраке. — Откуда ты его взял? — спросила я, поднимая взгляд. Он замялся, глаза скользнули в сторону. — Неважно. Главное — он работает. — Никита, — я сжала его руку, — если ты что‑то знаешь, скажи мне. Я больше не могу гадать, прятаться, бояться самой себя. Он глубоко вздохнул, провёл ладонью по волосам, взъерошивая их ещё сильнее. — Я обещал не рассказывать. Но… — он оглянулся, будто опасаясь, что нас могут подслушать, — этот браслет сделан особым образом. Он сдерживает силу. Пока он на тебе, ты остаёшься собой. Внутри что‑то сжалось. — Сдерживает? То есть… я не смогу колдовать? — Сможешь. Но только то, что не несёт опасности. Он как фильтр, понимаешь? Пропускает добро, блокирует тьму. Я рассмеялась, но смех получился горьким. — А кто определяет, где добро, а где тьма? Никита не ответил. Его пальцы всё ещё лежали поверх моих, но тепло его кожи не могло согреть то холодное чувство, что разрасталось внутри. — Ты не должна снимать его, — повторил он. — Ни при каких обстоятельствах. Даже если покажется, что он мешает. Даже если будет больно. — Больно? — я невольно сжала запястье, будто пытаясь ощутить эту боль заранее. — Это ненадолго. Просто… адаптация. Мы стояли молча, слушая, как ветер перекатывает снежные вихри по тротуару. Где‑то вдалеке проехала машина, её фары на миг осветили наш двор призрачным голубым светом. — Пообещай мне, — он снова посмотрел мне в глаза, и в этом взгляде было столько тревоги, что мне стало не по себе. — Пообещай, что не снимешь его. Я колебалась. Браслет холодил кожу, будто шептал: «Не доверяй». Но в глазах Никиты была такая искренность… — Обещаю, — прошептала я. Он выдохнул с явным облегчением, притянул меня к себе, уткнулся носом в мой шарф. — Спасибо. Дома я долго разглядывала браслет в свете настольной лампы. Узоры на нём теперь казались не просто закорючками — они складывались в сложный лабиринт, в котором можно было потеряться. Я провела пальцем по металлу, и он едва заметно дрогнул, будто живой. «Сдерживает силу», — повторила я про себя. Подошла к зеркалу. Тёмные пряди уже не выглядели чужими, но теперь рядом с ними был этот серый браслет — как наручник, как напоминание: «Ты не свободна». Я поднесла руку к лицу, вдохнула запах металла. Он пах зимой, льдом, чем‑то древним. В тот вечер я впервые открыла дневник, который подарила бабушка. Взяла ручку, замерла над чистой страницей. Слова не шли. Потом написала: «Сегодня я получила подарок. Или приговор? Не знаю. Но я чувствую: это только начало». Положила дневник на тумбочку, выключила свет. Браслет тускло мерцал в темноте, будто следил за мной. Я уснула, и во сне мне явился лес. Не наш северный, заснеженный, а густой, тёмный, с деревьями, чьи ветви сплетались над головой, как решётка. Между стволами мелькали тени, они шептали что‑то на незнакомом языке. А потом я увидела её. Женщину в длинном чёрном плаще. Она стояла в самом центре леса, её лицо было размыто, но я знала — она смотрит на меня. — Ты уже надела цепь, — сказала она. Голос её звучал, как шорох листьев. — Но цепи рвутся. Помни об этом. Я хотела спросить, кто она, но сон оборвался. Проснулась в холодном поту, сжимая запястье, где лежал браслет. Он был тёплым. Слишком тёплым. На следующий день я носила его под рукавом свитера. Но он всё равно ощущался — как чужое сердцебиение на моей коже. В школе я ловила на себе взгляды. Кто‑то шептался за спиной, кто‑то слишком пристально смотрел на мои волосы. Я втягивала голову в плечи, старалась стать незаметнее. После уроков я зашла в туалет, заперлась в кабинке и наконец сняла рукав. Браслет блестел в тусклом свете, его узоры будто двигались, складываясь в новые комбинации. Я потянулась к застёжке. И тут же отдёрнула руку. Потому что поняла: я не могу его снять. Не из‑за обещания Никите. А потому что он не позволял. Металл будто врос в кожу, стал её частью. Я надавила сильнее, но браслет даже не шелохнулся. Паника подступила к горлу. — Что ты со мной сделал? — прошептала я, сжимая кулаки. Ответа не было. Только тихий, ледяной шёпот в голове: «Ты теперь одна из нас».