Ярость обреченной

Воздух в его спальне был густым и неподвижным, словно в гробнице. Даниэлла стояла у кровати, её спина была прямая, а взгляд устремлён в никуда, в попытке сохранить остатки своего достоинства. Кай медленно расхаживал перед ней, его бесшумные шаги отмеряли ритм её нового, ужасающего существования. — Первое правило, — его голос, холодный и ровный, разрезал тишину, — ты ничего не делаешь без моего разрешения. Не встаёшь, не одеваешься, не охотишься.Понятно? Что-то в ней надломилось. Та самая ледяная скорлупа, что скрывала бурю, треснула. «НЕТ!» Крик вырвался из её горла, дикий, раздирающий, полный тысячелетней ярости. Она не просто закричала. Она бросилась на него. Её пальцы, сжатые в кулаки, обрушились на его грудь, его лицо, его плечи. Это не было изящной атакой. Это был хаотичный, отчаянный шторм ярости. Она била его, царапала, рычала, как загнанный зверь, отчаянно пытающийся разорвать сеть. — Я убью тебя! Я убью тебя, Вольтури! Я тебя ненавижу! — её слова были обрывистыми, пропитанными слепой яростью. Кай сначала отступил на шаг, застигнутый врасплох этой внезапной, примитивной вспышкой. Но лишь на мгновение. Его собственная ярость, холодная и управляемая, вспыхнула в ответ на её дикий огонь. Он поймал её запястье в воздухе, когда она замахнулась рукой для очередного удара. Хватка была стальной. Он резко дёрнул её, закрутил, и она с глухим стоном ударилась спиной о стену. Прежде чем она успела опомниться, он прижал её к холодному камню своим телом, обездвижив. — Вот она, — прошипел он ей в лицо, его глаза пылали так близко от её, — настоящая ты. Вся эта показная пустота, всё это ледяное спокойствие — просто пыль. Под ней всегда была только это. Дикарка. Истеричка. Она пыталась вырваться, извиваясь, её ноги били по его ногам, но он был несокрушим, как скала. — Выпусти меня! — её голос сорвался на визг. — Никогда, — его ответ был окончательным. — Ты показала свои истинные черты, Даниэлла. И теперь я не позволю тебе снова спрятаться за маской. Эта ярость… она принадлежит мне. Так же, как и всё остальное. Он наклонился и впился зубами в её шею. Это была метка. Акт грубого, первобытного обладания. Боль, острая и унизительная, пронзила её, смешавшись с яростью и каким-то тёмным, порочным возбуждением. Её сопротивление стало слабеть. Он оторвался, его губы были испачканы её кровью. Он смотрел на неё — разгорячённую, растрёпанную, побеждённую. — Хорошо, — прошептал он, и в его голосе звучала странная, извращённая нежность. — Очень хорошо. Гораздо лучше, чем та мёртвая тишина. Гораздо честнее. Он отпустил её, и она рухнула на пол, обессиленная. Он стоял над ней, Владыка, одержавший ещё одну победу. — Запомни этот гнев, Даниэлла, — сказал он. — Потому что это всё, что у тебя осталось. И это тоже — моё.