9. Грязные секреты

      В мою руку ложится прядь волос. Приятная на ощупь, светлая, пахнет ромашкой. Слегка кудрявится на конце. Такой наивный завиток.       Я не знаю, почему я здесь, как я здесь оказалась, но знаю, что это сон. Всё слишком хорошо, чтобы быть настоящим. Но почему-то мне спокойно. Всё-таки атмосфера вокруг к этому располагает. Небольшая комната с камином залита теплым светом. За окном… Не знаю, там темнота. Но это и неважно. Всё-таки, место действия моего сна — эта комната, а декорации снаружи неинтересны.       Я стараюсь не думать. Я уже знаю всё.       Во второй моей руке тоже оказывается прядь волос. Пальцы медленно переплетают блондинистые кудри меж собой в косу. Кто-то сидит передо мной. Маленькая девочка. Совсем крошечная, лет семь. Она не ёрзает, сидит удивительно смирно для ребёнка. Только голову чуть склоняет набок, когда я натягиваю волосы туже — ей приятно.       — А папа скоро придёт? — спрашивает она, и голос у неё тоненький, как колокольчик.       — Скоро, — отвечаю я. Мой собственный голос звучит странно, будто издалека. — Он принесёт что-то вкусное.       Я просто знаю это.       — Пирог? — в её глазах — надежда. Такая чистая, неподдельная, от которой у меня сжимается сердце.       — Может быть пирог.       Я вожу пальцами по её волосам, заплетаю вторую косу. Они такие светлые, почти белые, вьются на концах. Как у Харви. А вот нос — Дугласа. Курносый, с веснушками, разбросанными по переносице, как созвездия. Я вижу это, хотя девочка сидит ко мне спиной. Я просто знаю.       В комнате тепло. Камин потрескивает, бросая пляшущие тени на стены с деревянными панелями. Пахнет сушёными травами, яблоками и чем-то ещё — сдобным, уютным. На подоконнике стоят свечи, три штуки. Две уже догорели почти до конца, оплыли воском. Третья горит ровно и ярко.       Я не спрашиваю себя, чьи это свечи.       Девочка поворачивается, когда я заканчиваю. Косы лежат на её плечах, перевязанные голубыми ленточками. Она улыбается, и у неё нет зубов спереди. И в этой щербатой улыбке вдруг проступает что-то до боли родное. Она соскальзывает с табурета и бежит к окну, где на полу разбросаны деревянные кубики. Я смотрю на неё и понимаю, что у неё нет имени. Точнее, оно есть, оно вертится на языке, но как только я пытаюсь его произнести — оно исчезает. Я знаю только, что это не Харви. Не Дуглас. Не я. Кто-то четвёртый. Кто-то, кто мог бы быть, если бы…       — Дейзи, не донимай тётю Кеннеди.       Я слышу своё собственное имя, машинально оборачиваясь на звук. В кресле возле камина сидит девушка. Я не могу различить её лица — оно смазанное, светится, но я знаю, что это Харви. Её светлые волосы стало заметно длиннее и водопадом свисали с плеч до поясницы, очерчивая большой живот. Она беременна. Я не задаю вопросов. На её руках спит младенец в синем свертке. Почему-то я знаю, что это мальчик.       — Она не донимает, — говорю я. Мой голос звучит мягче, чем в реальности. Спокойнее. — Мы заплетаем косы.       Харви смеётся — тем самым смехом, которого я никогда не слышала от неё в горах. Каким он, наверное, был до всего этого.       — Она обожает тебя, — говорит Харви. — Только и ждёт, когда ты приедешь.       — Я приезжаю достаточно часто.       — Никогда не бывает достаточно часто.       Дейзи, закончившая возиться с кубиками, подбегает к Харви и забирается к ней на колени — осторожно, бочком, чтобы не потревожить спящего брата. Она прижимается щекой к маминому плечу и смотрит на меня. Глаза у неё зелёные. Как у Харви. Как у Дугласа — у него тоже были зелёные, кажется? Я стараюсь вспомнить, но память подводит. В этом сне всё иначе. А может я действительно не помню их лиц?..       Я смотрю на камин. Пламя лижет сухие поленья, и в его глубине мне мерещатся горы. Снег. Кровь на снегу. Топор, занесённый над моим лицом. Но я отгоняю эти видения. Это сон. Здесь этого нет.       — Оставь тётю в покое. Иди лучше покажи ей, что ты нарисовала.       Дейзи сползает с колен и бежит к маленькому столику у окна. Возвращается с листом бумаги, густо заляпанным акварелью. На рисунке — дом. Большой, с красной крышей и зелёным забором. Рядом — четыре фигуры. Две больших и две маленьких. У одной из больших — чёрная повязка на глазу.       — Это ты, — тычет пальцем Дейзи. — А это дядя Прометей. А это я. А это братик, только он пока маленький, поэтому я нарисовала его как точку.       — Красиво, — говорю я, и это правда.       У меня по спине бегут мурашки. Я смотрю на камин. Третья свеча на подоконнике всё ещё горит, но её пламя колеблется, словно от сквозняка.       — Кеннеди, — зовёт Харви, и я перевожу взгляд на неё.       Её лицо теперь совсем близко, хотя она не вставала с кресла. Я молчу, будто бы кто-то зажимал рот рукой. Сейчас нельзя ничего говорить, это не по сценарию. Какой ещё к черту сценарий? Почему это мой сон, но ничего я в нём не решаю? Впрочем, это неважно.       Харви улыбается, и в этой улыбке нет ни боли, ни страха, ни тех истеричных ноток, что пропитали насквозь дни в пещере. Она спокойна. Счастлива. Это так не похоже на неё, что я начинаю сомневаться — а была ли та, другая Харви, настоящей? Или эта?       — Ты думаешь, это неправильно, — говорит она.       — Я ничего не думаю.       — Врёшь.       Дейзи возится у моих ног, перебирая кубики. Я смотрю на неё сверху вниз — на её светлые волосы, заплетённые мной в косы, на её щербатую улыбку, на веснушки, рассыпанные по переносице. Она поднимает голову и серьёзно, совсем по-взрослому говорит:       — Тётя Кеннеди, а почему ты грустная? Здесь же хорошо. Здесь тепло и вкусно пахнет. И мама не плачет.       — Я не грустная.       — Ты всегда грустная, — вздыхает Дейзи, как будто ей семь, а не семьдесят, и возвращается к кубикам.       Я смотрю на свои руки. Они чистые. Нет крови под ногтями, нет ссадин на костяшках. Шрамы? Я подношу ладонь к лицу — повязки нет. Провожу пальцами по правой брови, по скуле. Кожа гладкая, будто никогда не было тех двух вертикальных полос и двух горизонтальных — от виска до подбородка и от скулы до носа.       — Это сон, — говорю я вслух, проверяя.       — Да, — легко соглашается Харви. — Но от этого он не становится менее настоящим.       Я смотрю на младенца у неё на руках. Он спит, сложив губки бантиком, и его крошечные кулачки сжаты у подбородка. Розовые пальчики, прозрачные ноготки. Не могу разглядеть его лицо. Я не умею обращаться с младенцами. Я вообще не знаю, зачем они нужны и зачем их любить. Но сейчас, глядя на этого мальчика, я чувствую что-то странное. Тёплое. Тягучее в груди.       — Как его зовут? — спрашиваю я.       — Ты знаешь, — улыбается Харви.       Я молчу. Потому что имя действительно вертится на языке. Я открываю рот, чтобы произнести его, и вдруг понимаю — я не хочу. Если я назову его имя, этот сон станет слишком реальным. А если он станет слишком реальным, я не смогу проснуться.       — Он красивый, — говорю я вместо имени. — У него твой нос.       — А характер — отца, — смеётся Харви. — Упрямый. Ни минуты покоя.       Дейзи поднимает голову от кубиков.       — А я в маму, да?       — Ты в бабушку, — поправляет Харви. — Такая же болтушка.       Я смотрю на них и чувствую, как что-то сжимается внутри. Не боль. Скорее — сожаление. Такое густое, что его можно было бы резать ножом. Прометей когда-то сказал: «Дом — это когда не ждёшь удара в спину». В этом сне нет ударов. Есть только тепло камина, запах яблок и светлые косички Дейзи, которые я заплела сама. Но это не дом. Нет, это не мой дом. Мой дом в штате Оклахома, в городе Талса, там меня ждёт моя мама. Интересно, что она сейчас думает? Наверняка она ищет, я это знаю.       — Оставайся, — тихо говорит Харви, и я не сразу понимаю, что она обращается ко мне. — Здесь хорошо. Никто не умрёт. Никто не уйдёт.       — Это сон, — повторяю я жёстче.       — А что такое реальность, Кеннеди? Те горы? Та пещера? Тот холод, от которого не спасает даже костёр? — она качает головой, и её волосы переливаются в свете камина. — Там нет жизни. Там только выживание. А здесь…       — Здесь нет жизни, — перебиваю я грубо, чтобы Харви не задобрила меня своими речами. — Здесь только то, чего не случилось. Что не случится никогда.       Харви замолкает. Дейзи перестаёт стучать кубиками. Даже младенец затихает во сне, будто прислушиваясь. Тишина становится плотной, как смола.       — Это жестоко, — наконец говорит Харви. — Приходить сюда и говорить, что всё это ненастоящее.       — А разве нет? — я поднимаюсь с табурета.       Пол под ногами тёплый, деревянный. Никакого камня, никакого снега.       — Ты сама меня позвала, — уже другим, более тихим голосом говорит Харви. — Я не звала тебя. Я была там, внизу. Мне было хорошо. Темно. Тихо. А потом появилась ты и начала плакать надо мной, звать меня, просить вернуться. Я и вернулась. Сюда.       Я замираю.       — Это ты меня позвала, Кеннеди. Не я.       Я смотрю на неё, и впервые за всё время сна её лицо перестаёт быть размытым. Я вижу каждую чёрточку. Родинку над губой. Тонкие брови, чуть сведённые к переносице. Глаза — зелёные, как свежая трава, — смотрят на меня без осуждения. Только с грустью.       — Дейзи, — зовёт Харви, не отводя от меня взгляда. — Иди сюда.       Девочка подбегает и забирается к матери на колени, поверх одеяла, в которое укутан младенец. Харви обнимает её одной рукой, прижимает к себе.       Харви замолкает. Я смотрю на неё, на Дейзи, на спящего мальчика в синем свертке. На вторую свечу на подоконнике, которая догорает, оплывая воском. Третья, самая длинная, горит ровно и ярко, её пламя почти не колышется.       — А это чья свеча? — спрашиваю я, кивая в сторону подоконника.       — Ты знаешь.       Я не спрашиваю больше. Я подхожу к окну. За стеклом — не ночь. За стеклом — белая пустота. Не снег, не туман, а именно пустота. Бездна, в которой нет ни звёзд, ни света, ничего. Только тьма, которая смотрит на меня в ответ.       Я протягиваю руку к свече. Самой длинной. Пламя лижет мои пальцы, но не обжигает. Только греет.       — Ты можешь остаться, — повторяет Харви у меня за спиной. — Здесь нет боли. Ты устала, Кеннеди. Посмотри на себя. Ты не спала нормально уже много ночей. Ты не ела. Ты тащишь на себе всех. Ты имеешь право на отдых.       — Отдых? — я оборачиваюсь. — Это называется смерть, Харви.       — А что в ней плохого? — Дейзи поднимает голову. — Мама говорит, что там нет слёз. И я верю.       — Дети не должны умирать, — говорю я, и голос мой срывается. — Ты не должна была умирать! Я сделала всё, чтобы этого не случилось!       — Дети умирают каждый день, — спокойно отвечает Харви. — В этом мире смерти нет? Есть, Кеннеди. Есть. И мы с Дугласом — тому доказательство. Это произошло бы в любом случае. Если не сейчас, то, быть может, чуть позже.       Она гладит Дейзи по голове — по тем самым косам, которые я заплела. Почему-то от этого разговора мне становится спокойно.       — Ты злишься на меня, — говорит Харви.       — Нет.       — Злишься. — Она качает головой, и светлые пряди скользят по плечам. — И правильно. Я бросила тебя. Я обещала, что не брошу, и бросила.       — Ты шагнула в пропасть, Харви. Ты ушла. Разница есть.       — Для тебя — нет.       Она права. Для меня разницы нет. Есть только пустота, которая осталась после неё. После Дугласа. Две пустоты, которые зияют внутри. Я ненавижу их. Я ненавижу их слабость. Я ненавижу смерть. Ненавижу Прометея. Ненавижу… Себя. Да, больше всех я ненавижу одну лишь себя, и Харви это чувствует. Хотя, что она может чувствовать? Она лишь плод моей фантазии и ничего более, она говорит лишь то, что мне хочется услышать, пытается имитировать настоящую Харви. Но это не она. Не она и никогда ей не будет.       — Лай не может сюда войти, — наконец говорит Харви. — Здесь не для него место. Здесь для тех, кто… — она замолкает, подбирая слово. — Кто заслужил покой.       — А Дуглас заслужил.       — Дуглас заслужил больше, чем покой. — В голосе Харви впервые проскальзывает что-то острое, почти злое. — Дуглас должен был жить. Он был лучшим из нас. Он никому не желал зла. Он хотел лечить людей, а вместо этого…       Она не договаривает. Не надо. Я помню. Рваная рана на шее. Кровь на снегу. Прометей, стоящий с топором в руке. Я не знаю. Я не была там. Я была в пещере. Я держала Харви, которая билась в истерике, хотя ещё не знала, что Дуглас мёртв. Знала. Чувствовала. Наверное, так и работает любовь — ты умираешь раньше, чем узнаешь новость.

***

      Отто вздрогнул, стоило ему боковым зрением заметить движения Кеннеди. Та резко села, шумно вдыхая. Дёрнулся даже Прометей, не ожидав такого.       — Ну… Доброе утро… Наверное… — промямлил он, палкой помешивая угли в слабом костре. — Присоединяйся к нашей увлекательной игре.       Кеннеди огляделась. Пещера, кажется, совсем не изменилась, но что-то в ней было не так. Чего-то не хватало. Или кого-то… Ещё ни у кого не уложилась в голове смерть Харви. Каждый просто надеялся на лучшее, даже Прометей где-то внутри верил, что сейчас он вновь услышит крик и плачь Харви. Но нет. Тишину пещеры нарушали только их собственные голоса и треск потухающего костра.       — К какой игре?.. — пробурчала Кеннеди, поправляя на голове шапку, после чего присела между Отто и Эдвардом, будто те оставили место специально для неё.       — Рассказываем друг другу свои грязные секреты. Всё равно мы все сядем, если нас спасут. На нас могут повесить несколько убийств и… Сама понимаешь. Так что, Отто, валяй свой вопрос.       Прометей опустил голову, потерев лицо руками. Отто на секунду замялся и нервно сглотнул.       — Вы… Когда-нибудь хотели… Добровольное уйти из жизни?       — Да, — неожиданно коротко ответил Прометей, и его голос прозвучал глухо, почти безразлично. — Думал об этом. Пару раз.       Отто замер, не ожидая такой прямоты. Даже Кеннеди, всё ещё не до конца вернувшаяся из своего сна, подняла голову и посмотрела на Прометея. Тот сидел, сгорбившись, и ковырял носком ботинка каменный пол.       — Когда отец пропал, — добавил он после долгой паузы. — Первые месяцы. Думал, что если меня не будет, то и боль пройдёт. Глупость, конечно.       — А что остановило? — тихо спросил Отто.       — Мама. Она… она бы не пережила ещё одну потерю. И без меня она бы умерла от передозировки. После пропажи отца она начала употреблять, — Прометей наконец поднял голову, и в его глазах блеснуло что-то похожее на слёзы. — А ты, Отто? Ты спрашиваешь, значит, сам думал?       Отто опустил взгляд. Его пальцы теребили край блокнота, выбивая дробь на промокшей обложке.       — Думал, — признался он еле слышно. — Когда стало понятно, что родители меня бросили. Что я никому не нужен… Сидел на подоконнике и смотрел вниз. Девятый этаж. Долго сидел…       — И что? — спросила Кеннеди.       — Испугался, — тяжело выдохнул Отто, будто сбрасывал камень с души. — Оказалось, я слишком сильно люблю себя, чтобы так поступить. Или слишком труслив. Не знаю.       На несколько минут в пещере воцарилась тишина. Её нарушал только треск углей и завывание ветра снаружи. Где-то далеко хрустнула ветка — то ли зверь, то ли снег с еловой лапы упал. Теперь никто не вздрагивал от этих звуков. Привыкли. Или просто уже не осталось сил бояться.       — А ты, Кеннеди? — спросил Отто, поднимая глаза. — Ты когда-нибудь…       — Нет, — оборвала она резче, чем сама ожидала.       Потом помолчала, сжала губы и добавила тише:       — Раньше нет. А сейчас… сейчас не знаю.       Все переглянулись. Прометей хотел что-то сказать, но Кеннеди опередила его взглядом. Он промолчал, только сильнее сжал топор, лежащий на коленях.       — Не знаю, сможем ли мы дальше жить как раньше. Просто… Харви и Дуглас были ни в чем не виноваты, понимаете? Они… — Кеннеди попыталась собрать мысли в кучу, но вместо этого лишь свернулась калачиком. — Если бы мы не пошли в этот поход…       — Заткнись! Никто из нас тут не виноват! — рявкнул Прометей и сразу замолчал, поняв, что вспылил. — Кенни… Прости, я… Просто не вини себя. Ты итак сделала всё возможное, чтобы им помочь.       Отто медленно взглянул на Прометея. Сейчас он не казался жестоким парнем, он лишь смотрел на Кеннеди с благоговейной нежностью. Словно… Он любил её. Возможно даже больше, чем Отто мог себе представить.       Кеннеди подняла на Прометея свой единственный глаз. В нём блеснуло что-то, чего Отто не мог назвать. Благодарность? Удивление? Или, может быть, давно забытое тепло.       — Я знаю, — тихо ответила она.       — Мы все ничего не можем с этим сделать, — сказал Отто, и голос его прозвучал твёрже, чем он ожидал. — Мы не боги. Мы просто дети, которые пытаются не сдохнуть.       Прометей хмыкнул, но в этом звуке не было насмешки.       — Дети, — повторил он. — Я уже не помню, каково это — быть ребёнком. Чувствовать себя в безопасности.       — А ты когда-нибудь чувствовал себя в безопасности? — спросил Отто.       Прометей задумался. Серые глаза смотрели куда-то вглубь пещеры, в темноту, где не было ни огня, ни теней.       — Один раз, — наконец сказал он. — Когда я был маленьким. Мы с отцом сидели на крыше нашего дома и смотрели на звёзды. Он показывал мне созвездия. Говорил, что они всегда там. Что бы ни случилось, звёзды никуда не денутся. Они будут ждать, пока я вырасту, и тогда я сам смогу к ним прикоснуться.       Отто молчал, вглядываясь в лицо Прометея. На мгновение показалось, что он видит того самого мальчика, который сидел на крыше рядом с отцом. Но тени снова сомкнулись, и перед Отто был всё тот же Прометей.       — А ты, Отто? — вдруг с            просила Кеннеди. — Ты говорил, что родители бросили тебя. Как ты выжил?       Отто провёл рукой по страницам дневника, словно ища ответ в собственных записях.       — Я начал писать, — просто сказал он. — Записывать всё. Если я переставал писать, мне казалось, что я перестаю существовать. Поэтому я писал. И рисовал. Я создавал мир, в котором я был… Кому-то нужен. Хотя бы самому себе.       Повисла тишина. Такие откровения в любой другой ситуации были бы странными, однако сейчас все понимали, что не вернутся. Дак почему бы не поговорить друг с другом честно?       – Вы когда-нибудь трахались?       Вопрос Прометея разрезал тишину слишком резко.       – Нет. Но когда я хотел поцеловать девчонку, которая мне нравится, мне навалял её парень. А я даже был не в курсе! – первый заявил Отто.       – Не то, чтобы я трахалась... Но жёстко засосала Геру Смит, – хмыкнула Кеннеди, сразу же заметив удивление на лицах Прометея и Отто.       – Ты!? Геру Смит!? Врёшь! – сразу же возразил Прометей, махнув рукой. – Она поди из своего богатого особняка носа не показывает.       – Думай что хочешь. Лучше сам отвечай на свой вопрос, – закатила глаза Кеннеди.       – Я первый раз трахнулся с парнем пару месяцев назад. Это было... Прикольно, – смутился немного Прометей, но, судя по голосу, он был вполне доволен.       Вот и его грязный секрет.       И вновь тишина.       — Как думаете, почему… Лай сделал это? — тихо заговорил Отто, словно опасаясь чего-то.       — Может, он хотел посмотреть, что будет, — сказала Кеннеди. — Как в той книге, про которую он говорил. Наблюдать за нами, как за подопытными. Проверить, кто из нас выживет.       — Или он просто псих, — буркнул Прометей. — Иногда люди делают ужасные вещи, потому что могут. Больные ублюдки…       — А если он вернётся? — спросил Отто, и голос его дрогнул.       На этот раз никто не ответил. Все знали, что если Лай вернётся, их шансы на выживание упадут почти до нуля. Но говорить об этом вслух никто не решался.       — А может, это всё русские? — неожиданно предположил Отто, отчего Кеннеди и Прометей одновременно повернулись к нему с лицами, полными непонимания.       — Русские? — переспросил Прометей, приподняв бровь. — С какого хрена здесь взяться этим коммунистам?       Отто пожал плечами, чувствуя себя глупо, но решив не отступать.       — Ну, не знаю… В горах, в глуши, военный самолёт падает… Может, это какая-то секретная база? Или испытания? А Лай — их человек? Типа, они хотят проверить, как люди ведут себя в экстремальных условиях…       — Ты слишком много читаешь, — вздохнула Кеннеди. — Или смотришь. То, что русские ведут с нами войну, ещё не значит, что у них есть невероятная мотивация оставить детей в горах умирать. К тому же, Лай тоже ещё здесь. Если бы он был их человеком, полагаю, его бы уже давно забрали.       — Русские, говоришь… Ну, допустим, они здесь. И что нам с того? — Прометей вскинул бровь.       — Да ничего, — буркнул Отто, отворачиваясь. — Просто хочется найти хоть какое-то объяснение. Чтобы не думать, что мир просто так… жесток.       — А он жесток, — тихо сказала Кеннеди. — И никакие русские или секретные базы этого не меняют.       Она говорила так устало, что Отто не нашёлся с ответом. Вместо этого он взглянул на вход в пещеру, где у края лежал большой валун, засыпанный снегом. Снаружи начало светать — тусклый, молочный свет разливался по небу, стирая границы между небом и землёй. Метель утихла, оставив после себя только снег. Им нужно было идти. Искать еду. Проверять ловушки. Выживать. Всё как обычно.       — Мы идём к самолёту? — спросил Отто.       Прометей поднялся и потянулся с хрустом. Он снова стал прежним.       — Да. Мы заберём всё, что там осталось. Одежду. Еду. Аптечку. И попробуем починить радио.       — Эдвард не смог, — возразил Отто.       — Эдвард попробует ещё раз, — Прометей посмотрел на друга, и тот поднял голову. — Ты сможешь, да?       Эдвард, прочитав по губам, кивнул. В его глазах мелькнула тень благодарности, смешанная с отчаянием. Он мог что-то сделать, что-то настоящее, а не просто сидеть и ждать.       Кеннеди встала, поправила повязку на глазу, подняла с земли мачете. Отто заметил, что она хромает — вчерашняя погоня и бессонная ночь дали о себе знать. Но она не жаловалась. Она вообще никогда не жаловалась. Отто подумал о том, что за всё время, что они провели вместе, она ни разу не сказала «мне больно». И вот сейчас она идёт снова.       — Только давайте без глупостей, — сказала она, перехватив взгляд Отто. — Я знаю, что вы оба хотите меня защищать. Но я не стеклянная. Я сама могу о себе позаботиться.       — Кто бы сомневался, — буркнул Прометей, пряча улыбку.       Они вышли из пещеры. Холод ударил в лицо, как мокрая тряпка, и Отто зажмурился. Снег ослеплял, отражая даже бледный утренний свет. Эдвард остановился на мгновение, поднял голову к небу, словно вдыхал свободу, которой у них не было.       Дорога к самолёту заняла меньше времени, чем они ожидали. Снег за ночь спрессовался, и идти по нему было легче, хотя ноги всё равно проваливались по щиколотку. Лес молчал. Ни птиц, ни зверей — только хруст их собственных шагов и редкий шелест снега, падающего с веток.       Самолёт встретил их той же мёртвой тишиной. Обломки почернели от копоти, снег припорошил их, смягчая острые края. Кеннеди остановилась на краю поляны, глядя на искореженный фюзеляж.       Эдвард кивнул. В его взгляде мелькнула тень страха, но он решительно шагнул вперёд, обходя обломки. Прометей пошёл следом, сжимая в руке топор. Отто и Кеннеди остались стоять на краю, вглядываясь в лес.       — Ты заметил, как тихо? — спросила Кеннеди, не оборачиваясь.       — Да, — тихо ответил Отто. — Слишком тихо. Даже ветер стих.       — Плохо, — сказала она. — Значит, мы не одни здесь.       Отто почувствовал, как по спине пробежал холодок. Кеннеди была права: в лесу, где утром завывал ветер, теперь стояла звенящая тишина. Словно всё живое затаилось, наблюдая за ними. Он оглянулся на Прометея и Эдварда. Те копошились возле хвостовой части, что-то отдирая.       — Эдвард! — крикнул Прометей, и голос его прозвучал резко, слишком громко в этой мёртвой тишине. — Смотри, это же блок питания!       Эдвард подошёл ближе, присел на корточки, рассматривая обгоревший металлический ящик. Он провёл пальцами по его краям, что-то пробормотал себе под нос, потом резко выпрямился и жестом показал: «Тяжело. Помоги».       Прометей подхватил блок с другой стороны. Они с трудом вытащили его из-под обломков. Отто хотел подойти помочь, но Кеннеди положила ладонь ему на плечо.       — Стой. Здесь что-то не так.       Она смотрела на тёмную стену елей, нависающую над поляной. Отто проследил за её взглядом, но не заметил ничего, кроме глубоких теней между стволами.       — Может, тебе кажется?       — Нет, — отрезала она.       — Лай? — голос Отто дрогнул.       — Не знаю.       Неожиданно к ним подошёл Прометей. Кеннеди и Отто вздрогнули от неожиданности.       — Ты совсем идиот?! — сразу же взъелась она на Прометея, который выдавил из себя лишь смешок.       — Не кипятись. Мы с Эдвардом нашли блок питания. Может так получится починить приёмник. Так что… Ты останешься здесь с Эдвардом, а мы с Отто проверим ловушки.       Кеннеди хотела возразить, но Прометей уже развернулся и пошёл к лесу, жестом приглашая Отто следовать за ним. Отто бросил на Кеннеди растерянный взгляд, но та лишь коротко кивнула: иди. Он догнал Прометея уже на опушке, чувствуя, как тяжёлые мысли лезут в голову. Почему он? Почему не Кеннеди? Она сильнее, быстрее, опытнее… Но Прометей явно хотел побыть с Отто наедине. Или это был просто способ отвлечь его от мыслей о Харви?       — Что ты хотел мне сказать? — спросил Отто, когда они углубились в лес настолько, что голоса перестали звучать. — Ты ведь не просто так увёл меня от остальных. Ты мог бы взять Кеннеди. Она лучше меня справится с любой опасностью.       Прометей остановился. Он долго смотрел на Отто, потом перевёл взгляд на тёмные ели вокруг, словно проверяя, что их никто не слышит.       — Что у вас с Кеннеди? — напрямую спросил Прометей, взглянув Отто прямо в глаза.       Отто растерялся. Что у него могла быть с Кеннеди? Что у него могло быть с ней? Да ничего! Где он, а где она… Но отчего-то он покраснел, ощущая себя перед Прометеем, как провинившийся мальчишка.       — Отвечай!       Прометей отбросил топор в снег, хватая Отто за шкирку. Пара метров, и он уже прижал несчастного к дереву. Теперь Отто не отвертеться. Он тяжело дышал, глаза бегали из стороны в сторону. Что ему стоит сказать?       — Ничего! У нас ничего нет!       — Зариться на неё вздумал?! — рявкнул Прометей, толкая Отто в плечо.       Тот молчал, пытаясь подобрать слова и ещё сильнее не разозлить Прометея. Им ни к чему ссоры.       — Нет! Конечно нет! Она… Она как муза для меня! Но, я не могу отрицать, что она классная…       Прометей замер. Его хватка на плече Отто чуть ослабла, но глаза всё ещё горели той дикой, собственнической яростью, которую Отто никогда раньше в нём не видел. Или видел, но не в свой адрес.       — Муза, — повторил Прометей, и в голосе его послышалась горькая усмешка. — Она тебе муза. А ты, значит, художник, который рисует её по ночам у костра. Я всё видел.       Отто сглотнул. Сердце колотилось где-то в горле, и слова застревали в глотке, не желая выходить. Прометей был прав — он рисовал Кеннеди. Не раз, не два, а всё время, как только выдавалась свободная минута. Её профиль, её руки, сжимающие мачете, её единственный глаз, в котором отражался огонь. Он не мог не рисовать. Это было сильнее него.       — Я не хочу тебя обидеть, — тихо сказал Отто, глядя в сторону. — Я знаю, что ты к ней чувствуешь. Она не говорила, но я вижу. Ты смотришь на неё так, как я никогда ни на кого не смотрел.       Прометей отпустил его. Шагнул назад, провёл рукой по лицу, стирая то ли снег, то ли усталость.       — А она не смотрит на меня так, — сказал он глухо. — Вообще никак не смотрит. Смотрит сквозь. Как на пустое место. Или как на брата. А ты… ты на неё смотришь, и она это видит. Я не знаю, что она чувствует. Но ты вызываешь в ней что-то. Что-то, что я не могу.       Отто почувствовал, как его лицо заливает жар. Он не хотел этого, не искал этого. Кеннеди была для него чем-то другим — может, действительно музой, образом, который он хотел запечатлеть.       — Послушай, Прометей. Я не знаю, что она чувствует. Но она нужна тебе, — Отто поднял глаза. — И ты ей нужен. Ты её опора. А я… я просто рядом. И я не хочу вставать между вами.       Прометей смотрел на него долго, будто видел впервые. В серых глазах мелькнуло что-то, похожее на удивление, смешанное с усталой благодарностью. Он фыркнул и поднял упавший в снег топор. Провёл рукой по лезвию.       — Ладно. Забудь, что я сказал. Идиоты на то и идиоты, чтобы валять дурака. Пошли, проверим ловушки. А то Кеннеди прибежит, увидит, что мы стоим и слюнями обмениваемся, и убьёт нас обоих.       Лес вокруг стоял тихий, заснеженный, и в этой тишине было что-то успокаивающее. Прометей шёл первым, прокладывая путь, а Отто следовал за ним, чувствуя, как тяжесть разговора понемногу отпускает его плечи.       — Отто, — не оборачиваясь, позвал Прометей. — Ты ведь правда не знаешь, что у вас с Кеннеди? Я имею в виду — вы оба.       — Правда, — твёрдо ответил Отто. — Может, она когда-нибудь скажет. А может, и нет. Но я не собираюсь лезть. У неё есть ты. И этого достаточно.       Прометей ничего не ответил. Он просто шёл, переступая через сугробы, и Отто знал — этого достаточно. Сейчас они поняли друг друга лучше, чем за все эти дни, проведённые вместе.       Они пошли дальше, углубляясь в лес. Снег хрустел под ногами, ветер снова начал набирать силу, шевеля ветви. Отто шёл за Прометеем, и впервые за долгое время чувствовал себя почти в безопасности. Не потому что рядом был кто-то сильный, а потому что между ними больше не было этой невидимой стены.       Ловушки оказались пустыми. Ни одна не сработала — либо звери обходили их стороной, либо снег засыпал все следы. Прометей чертыхнулся, проверяя одну из них, и отбросил палку в сторону.       — Ничего, — сказал он, выпрямляясь. — Может, завтра повезёт.       — Или сходим к озеру, — предложил Отто. — Лёд, наверное, окреп за ночь. Может, удастся поймать рыбу.       — Рыбу, — усмехнулся Прометей. — Ты умеешь рыбу ловить?       — Только в теории. Но попробовать стоит!       Прометей с сомнением покосился на него, но, кажется, впервые за долгое время в его взгляде мелькнуло что-то похожее на интерес.       — Ладно, — сказал он неожиданно. — Если Эдвард сможет что-то сделать с приёмником, у нас будет время.       Они развернулись и пошли обратно. Лес был тих. Отто знал, что это ненадолго.       Когда они вышли на поляну, Кеннеди стояла на том же месте, где они её оставили. Эдвард сидел на корточках возле блока питания, разбирая его на части. Его пальцы двигались с лихорадочной быстротой, словно он боялся, что если остановится, то больше никогда не сможет начать.       — Ну что? — спросила Кеннеди, подходя к ним. — Есть что-то?       — Пусто, — Прометей пожал плечами. — Но Отто предложил попробовать порыбачить.       Кеннеди посмотрела на Отто с лёгким удивлением.       — Ты умеешь рыбачить?       — Я умею учиться, — ответил он с улыбкой.       Эдвард поднял голову, улыбнувшись своим мыслям. Он ткнул пальцем в блок питания, потом в сторону пещеры, сложил ладони вместе и показал, что нужно нести туда, а затем изобразил пальцами антенну, разворачивающуюся к небу.       — Он говорит, что если починить это, то можно попробовать поймать сигнал, — перевёл Отто. — У него есть идея.       — Какая? — спросил Прометей.       Эдвард задумался на мгновение, потом поднял валявшийся рядом кусок провода и показал на него, затем на блок питания, затем на небо и развёл руками, будто обнимая весь мир.       — Он хочет сделать антенну, — догадался Отто. — Из того, что есть.       Прометей посмотрел на Эдварда с новым уважением. Тот поднялся, отряхивая руки от снега.       — Тогда тащим это в пещеру, — решил Прометей. — И пробуем.       Они взвалили блок питания на плечи — Прометей с одной стороны, Отто с другой, и медленно двинулись обратно. Кеннеди шла сзади, держа мачете наготове, и внимательно оглядывала лес. Эдвард плёлся последним, неся в руках кучу других деталей и обломков.       В пещере они опустили блок на землю у стены. Эдвард сразу же принялся за работу, разбирая его на части, проверяя провода и соединения. Остальные сидели вокруг костра и смотрели, как он колдует над железом. Отто заметил, что пальцы Эдварда больше не дрожат — в них появилась та самая уверенность, которая исчезла после того, как он не смог починить приёмник в прошлый раз. Сейчас он знал, что делает, или делал вид, что знает. Это было неважно.       — Если получится, — тихо сказал Прометей, глядя на огонь, — что мы скажем, когда нас найдут?       — Скажем правду, — ответила Кеннеди.       — Правду про что? Про Лая? Они не поверят       — Поверят, — твёрдо сказал Отто. — Если мы будем говорить одно и то же. Если мы будем держаться вместе.       — А если они спросят про самолёт? — Прометей поднял глаза. — Про то, что мы сделали?       Отто знал, о чём он спрашивает. О том, что они не похоронили пилота. Что они взяли его вещи. Что они… Он не хотел додумывать эту мысль.       — Мы скажем, что пытались выжить, — сказал он тихо. — И что это было нечеловеческое решение.       — Человеческое, — поправила Кеннеди. — Очень человеческое. Потому что люди делают ужасные вещи, чтобы выжить. И иногда это единственный выход.       Прометей долго смотрел на неё, потом перевёл взгляд на Эдварда, который продолжал возиться с блоком, и вдруг усмехнулся.       — Слушайте, а мы ведь правда команда.       Отто тоже улыбнулся. Впервые за долгое время он почувствовал, что это правда.       — Так, пока не стемнело, предлагаю готовиться к рыбалке, — предложил Прометей оптимистично. — Мы с Отто займёмся этим. Нужно продолбить лёд и понять, есть ли вообще там рыба. И сделать удочки.       — А если там вообще нет рыбы? — спросила Кеннеди, но в голосе её не было привычной резкости. Скорее усталое любопытство.       — Тогда будем есть снег и молиться, чтобы Эдвард починил это чудо техники, — Прометей кивнул в сторону блока питания. — Но я не хочу сидеть и ждать, пока кто-то нас спасёт. Лучше сделать хоть что-то.       Отто поднялся, отряхивая штаны от песка и золы. В пещере было тепло, и выходить на холод не хотелось, но он понимал — Прометей прав. Бездействие убивает быстрее, чем голод.       — Нам нужны палки. И что-то острое, — сказал Отто. — Лёд толстый, просто так его не пробьёшь.       — Я сделаю, — Прометей взял топор и направился к выходу. — Там, у самолёта, валялись куски металла. Подойдут как наконечники.       Эдвард, услышав их разговор, поднял голову и жестом показал, что ему нужна проволока. Любая. И чем тоньше, тем лучше. Прометей кивнул — он понял, что Эдвард имел в виду. Не просто антенну, а нечто большее. Может, он действительно сможет поймать сигнал.       Кеннеди встала, подошла к выходу, вглядываясь в серое небо.       — Метель начинается, — сказала она. — Если вы собираетесь к озеру, идите быстро.       Прометей переглянулся с Отто. Оба понимали, что время уходит. Они вышли из пещеры и направились к самолёту, оставляя за собой следы, которые уже через несколько минут заметёт снег.       У обломков Прометей быстро нашёл кусок алюминиевой обшивки, достаточно тонкий, чтобы его можно было согнуть, но достаточно прочный для того, чтобы служить наконечником. Он отломал несколько кусков и протянул один Отто.       — Держи. Ты знаешь, что делать?       — Привязать к палке, — Отто кивнул. — И сделать зазубрины, чтобы рыба не соскальзывала.       — Умный мальчик, — усмехнулся Прометей.       Они двинулись к озеру. Лес стал гуще, идти было труднее — снег проваливался, и ноги вязли. Но они шли молча, сосредоточенно, каждый думая о своём. Прометей — о том, как защитить их всех. Отто — о том, что он сможет сделать, чтобы помочь. Чтобы быть полезным. Чтобы быть нужным.       Озеро встретило их тишиной. Гладкая белая поверхность, покрытая тонким слоем снега, казалась безжизненной. Но где-то подо льдом, возможно, была жизнь. И еда.       Прометей осторожно ступил на лёд, проверяя его ногой. Лёд был крепким, даже слишком — значит, ушло уже несколько холодных ночей, чтобы он промёрз так глубоко.       — Дай-ка, — он взял палку, которую нёс Отто, и начал долбить лёд.       С каждым ударом ледяная крошка разлеталась в стороны. Было тяжело, но он не останавливался, пока не пробил отверстие. Из него хлынула чёрная вода, и Прометей отступил на шаг.       — Теперь твоя очередь, — сказал он, глядя на Отто. — Покажи, чему ты научился по книжкам.       Отто подошёл к проруби, опустил в неё самодельную удочку — длинную ветку с привязанной к ней леской, которую они сделали из остатков старого шнурка, найденного в самолёте. На конце болтался кусочек алюминия, который должен был блестеть в воде.       — Ну, и что дальше? — спросил Прометей, наблюдая за ним.       — Ждать, — ответил Отто. — И не дёргаться.       Прошло несколько минут. Ничего не происходило. Вода была чёрной, холодной, и рыба, казалось, не проявляла ни малейшего интереса к их приманке. Прометей вздохнул, хотел уже сказать что-то резкое, но Отто его опередил:       — Есть!       Леска натянулась, и Отто начал тянуть. Прометей бросился к нему, схватившись за палку. Вдвоём они вытащили на лёд небольшую, но вполне упитанную рыбину. Она билась на снегу, но быстро перестала.       — О, чтоб тебя, — выдохнул он, глядя на добычу. — А ты, оказывается, не просто рисуешь.       — Я же говорил — умею учиться, — улыбнулся Отто.       Однако больше им так не везло. Они просидели час без всякого клёва. Уже темнело.       — Может им наживку другую надо? — предложил Прометей, закинув руки за голову.       — Тогда я схожу поищу.       С этими словами Отто поднялся, шагая к лесу. Он понятия не имел, что ему нужно, на что рыба клюет лучше всего, но с пустыми руками вернуться он просто не мог.       Отто углубился в лес, чувствуя, как снег хрустит под ногами. Прометей остался у проруби, сжимая в руках палку с леской и поглядывая на чёрную воду. Где-то вдалеке ветер завывал, разгоняя позёмку.       Отто остановился у старого поваленного дерева. Его ствол был покрыт мхом и странными наростами — может быть, это подойдёт. Он присел на корточки, пытаясь отодрать кусок коры, когда услышал звук. Тихий, едва различимый — словно кто-то дышал. Затаив дыхание, Отто замер, прислушиваясь. Тишина. Он уже почти убедил себя, что ему показалось, но тут звук повторился: сдавленный, влажный кашель, раздавшийся совсем рядом.       Сердце пропустило удар. Он медленно поднял голову и увидел фигуру, стоявшую в двадцати метрах от него. Человек. Живой. Он стоял неподвижно, опираясь на дерево, и тяжело дышал. Одежда на нём была грязной, порванной, лицо скрывал капюшон, но Отто узнал его. Это был Мистер Лай.       Отто замер, не зная, что делать. Крикнуть Прометея? Побежать? Мистер Лай не видел его, кажется, он и вовсе с кем-то разговаривал. Конечно, он ведь украл их приёмник.       — Вы… — прошептал Отто, чувствуя, как от страха пересохло в горле.       Отто не двигался, пытался даже не дышать, лишь бы расслышать, что он говорит. Однако разобрать не мог, как бы ни пытался. Мистер Лай говорил тихо и что-то совершенно непонятное. Отто даже сомневался, что это был английский, но не мог утверждать.       — Мистер Лай? — неожиданно для самого себя Отто выпрямился, выходя из-за дерева.       Мистер Лай резко обернулся. Его лицо, скрытое тенью капюшона, на мгновение показалось Отто неестественно бледным, почти прозрачным в сером свете зимнего леса. Но самое странное было в его глазах — они смотрели сквозь Отто, словно видели кого-то другого. Или что-то другое.       — Ты, — выдохнул Лай, и голос его звучал хрипло, надорванно. — Ты не должен был… Ты не должен был быть здесь.       Отто почувствовал, как его ноги прирастают к снегу. Он хотел позвать Прометея, но голос застрял в горле, как рыбья кость. Лай сделал шаг вперёд.       — Мистер Лай, что случилось? Почему вы бросили нас?! — голос Отто сорвался на крик. — Зачем вы сделали это с Кеннеди?!       — Я? А что я сделал с ней? — издевательски спросил он, оперевшись плечом на ближайшее дерево.       — Вы… Вы чуть не убили её!       Отто замер, чувствуя, как слова застревают в горле. Мистер Лай смотрел на него с непонятной улыбкой, и в этой улыбке было что-то пугающее — не злоба, нет. Скорее снисходительность человека, который знает больше, чем говорит.       — Я? — переспросил Лай, и его голос звучал почти ласково. — Малыш, я не причинял ей вреда. Я просто… убирал препятствия. И если бы она не вцепилась в этот рюкзак, как будто от него зависела её жизнь, всё обошлось бы. Но она такая… упрямая.       Отто смотрел на мужчину и не мог поверить. Перед ним стоял тот же человек, что неделю назад рассказывал им у костра о звёздах, о книгах, о жизни. Он улыбался им, шутил, казался почти родным. А теперь…       — Ты же должен был нас вести, — выдавил из себя Отто. — Ты же был нашим наставником. Мы доверяли тебе.       — Доверяли, — эхом отозвался Лай. — И это было вашей ошибкой. Доверие — это роскошь, которую вы не могли себе позволить.       Отто сжал кулаки, чувствуя, как в груди закипает что-то горячее. Злость. Самая настоящая, белая, слепящая злость, которая затмила даже ужас. Он сделал шаг вперёд, сам не осознавая этого.       — Ты убил их, — прошептал он, и голос его дрожал. — Дугласа… Харви… ты убил их.       — Я? — Лай рассмеялся — тихо, надтреснуто, почти по-дружески. — Нет, Отто. Я просто создал условия. Всё остальное — выбор каждого из вас. Дуглас умер, потому что ты не пришёл ему на помощь. Харви умерла, потому что ты не смог её удержать. Ты стоял и смотрел. Как и всегда.       Слова Лая ударили сильнее, чем если бы он ударил его кулаком. Отто пошатнулся, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Он знал, что Лай манипулирует им. Знал, что это ложь. Но слова вонзались под кожу, как ледяные иглы, и вытащить их было невозможно.       — Ты врёшь, — прошептал он. — Ты врёшь!       — Я никогда не вру, Отто, — Лай подошёл ближе, остановился в шаге от него. — Я просто показываю истину. Ты боишься не меня. Ты боишься себя. Потому что ты слабый. Ты прячешься за своим блокнотом, за своими рисунками, потому что в реальной жизни ты не можешь ничего изменить.       Отто чувствовал, как слёзы подступают к глазам. Где-то за спиной, у озера, Прометей всё ещё ждал его. Через минуту он придёт искать его. Но сейчас, в этом лесу, под этим серым небом, перед этим человеком, Отто был совершенно один.       — Зачем ты всё это делаешь? — спросил он, и голос его сорвался. — Зачем мы тебе?       Лай улыбнулся. Он наклонился ближе, и Отто увидел в его глазах пустоту. Не злобу, не безумие. Просто пустоту.       — Я хотел увидеть, что произойдёт, когда у людей заберут всё. Хотел увидеть, сколько они протянут, прежде чем превратятся в то, что всегда таилось внутри них. И знаешь что, Отто? Вы превзошли все мои ожидания. Вы были великолепны.       Отто отшатнулся. Его спина упёрлась в ствол дерева, холод пронзил тело через куртку. Лай стоял перед ним, как воплощение кошмара, и улыбался. Он не выглядел безумным. Не выглядел злым. Он выглядел увлечённым — как скульптор, который любуется своей работой.       — Ты чудовище, — выдохнул Отто.       — Нет, Отто. Я просто зеркало. И вы все увидели в нём именно то, что хотели увидеть. Пора прощаться. Ты был чудесным наблюдателем.       В этот момент Отто распахнул глаза. Прометей склонился над ним, тряся за плечи. Он застал Отто лежащим в снегу, сжимающим в руках свой дневник. Он тяжело дышал. Кажется, это останется его грязным секретом.       — Отто! — Прометей подбежал к нему, схватил за плечи и резко встряхнул. — Что случилось?!       Отто медленно поднял голову. Губы его шевелились, но слов не было слышно. Он смотрел в пустоту перед собой, пытаясь что-то осознать.       — Лай… — наконец выдавил он. — Я видел его.       Прометей нахмурился, сжимая кулаки. Взгляд его сделался тяжёлым.       — Ты уверен? Я нашел тебя одного. Ты просто… Валялся здесь.       Отто покачал головой, пытаясь справиться с дыханием.       — Не знаю… Он просто исчез. Но он говорил… А потом я увидел тебя!       Прометей подал руку Отто и помог подняться. Тот, шатаясь, встал на ноги, всё ещё не до конца понимая, что произошло. Прометей сжал его плечо, и Отто почувствовал через рукав тепло.       — Пошли в пещеру, — сказал Прометей.       Всю дорогу назад они молчали. Отто прокручивал в голове каждое слово Лая, каждый его жест, и не мог отделаться от чувства, что тот всё ещё здесь.       Когда они вернулись в пещеру, Кеннеди сразу заметила состояние Отто. Она подняла голову от костра, нахмурилась, но ничего не спросила. Только пододвинулась, освобождая место у огня.       — Садись, — сказала она тихо. — Согрейся.       Отто опустился на холодный камень рядом с ней. Эдвард, оторвавшийся от своего блока питания, посмотрел на него вопросительно. Отто обвел всех взглядом и почувствовал, как внутри него что-то сжимается. Он открыл рот, чтобы ответить, но из него вырвался лишь короткий, сорванный вздох. В итоге закрыл глаза, чувствуя, как усталость накатывает новой волной. Тишина, повисшая в пещере, была тягучей, как застывающий мёд. Кеннеди опустила голову, Прометей сжал зубы, а Эдвард перестал копаться в деталях.       Эдвард оторвался от своего блока и поднял руку, привлекая внимание. На его лице было выражение — торжественное, но немного нервное. Он повернул блок так, чтобы все увидели: маленький зелёный индикатор на панели мигнул и загорелся.       — Что это? — спросил Прометей, подходя ближе.       Эдвард открыл рот, попытался что-то сказать, но из его глотки вырвался лишь хрип. Он снова закрыл рот, сжал губы, раздражённо мотнул головой, а потом взял остывший уголёк и начал быстро чертить на камне. Они втроём придвинулись ближе, разглядывая схему, которую он выводил. Отто разбирал её с трудом, но заметил одно — по краю платы тянулся тонкий, едва заметный контур.       — Оно работает, — поняла Кеннеди. — Значит теперь мы можем попытаться связаться с кем-то, у нас есть антенна. Нужно только найти место повыше…       Все переглянулись. Они поняли, куда им нужно идти. Но никто не горел желанием отправляться туда после того, что произошло. Никто ещё не оправился после смерти Харви, но тот утес был наивысшей точкой, до которой они могли добраться.       Оставалось только рискнуть.       И будто бы назло Кеннеди вспомнился её последний сон. И он останется её маленьким грязным секретом.