Глава третья

Это для белых лес – Блэк-Хиллс, а для индейцев он был священным местом, Паха Сапа, и переводился дословно тоже: Черные Холмы. Лакота, дакота, шайенны, янктонаи, накота, вахпетоны и много кто еще из сиу, которые себя называли Семью Кострами Совета, Очети Шаковин, почитали те леса и горы как обитель своих богов, усыпальницу предков, место, где земля сочеталась браком с небом, и где зачалась, родилась, появилась жизнь.   Коренные жители отчаянно дрались с белыми за эти земли не потому, что желали вспахать их, или заселить, или забрать оттуда то, что хранили их недра. Они сражались и проливали свою кровь, потому что это было священное место, и никто не смел забрать его у них. Если его отнимут, где тогда им молиться? Куда сложат они прах своих близких? Где будут дремать их непокоренные, страшные в своем величии боги? Крови было пролито так много, и сражения шли такие отчаянные, что, обессиленные бесконечной войной с индейцами, власти заключили с ними договор, гарантировавший, что склоны Блэк-Хиллс вовеки будут принадлежать племенам. Однако в тысяча восемьсот семьдесят четвертом году, шесть лет спустя, полковник Кастер нашел на склонах Блэк-Хиллс золото. Жажда наживы погнала сюда добытчиков и искателей, по смертельно опасной Тропе золота. Со всех концов Америки и из Европы стекались старатели, они разбивали свои бивуаки и палатки среди вековых лесов Паха Сапа. Шлиховым методом, терпеливо, вооружившись предчувствием, нюхом на золото, лотком и кайлом, они добывали слитки из земли, и за желтый металл убивали и умирали, желая увезти со склонов больше, как можно больше него. Представьте теперь ужас и отчаяние индейцев, которые почитали Блэк-Хиллс как святыню: вообразите, что вы на их месте, и вместо леса грабители ворвались в ваш храм и бесчестно обворовывают его. Вместо стен у них гигантские деревья, пронзающие облака; вместо расписного купола – переменчивое, необъятное небо. Вместо икон или статуй Христа и Мадонны они почитали явления природы, зыбкие и сложно трактуемые, но бесспорно созданные рукой Господа, которому мы, как и они, так усердно молимся. Содержание нашей веры одинаково, форма – несколько разная, но ирония заключалась в том, что храмы возводят рукой человеческой, а лес и горы – рукой Божьей, так что величественнее и первозданнее, что сложнее, чему стоит воистину поклоняться, если нам запрещено создавать себе кумиров, но восхищаться миром, созданным Им?  Воров, ворвавшихся в собор, чтобы расхитить его, проклинают, им вменяют все кары Господние. Воров, ворвавшихся в собор индейский, власти очень быстро оправдали и разрешили им по охраняемой тропе вывозить золото, сколько сумеют увезти, а затем открыли несколько шахт и месторождений, чтобы обогатить всю страну.  Всех, кроме тех, кто этой землей по праву владел. Или точнее, кем на самом деле владела эта земля.    Нетрудно представить гнев янктонаи, которые жили в резервации близ Йонки: Паха Сапа – священная земля, а Сакехута – один из них, потому им удивительно было, что он пошел валить лес. В то время, как они пикетировали лесозаготовительные компании, выходили на митинги, печатали листовки и показательно не шли работать, хотя там платили по три-четыре доллара в час – неплохой заработок для тех, кому в работе вовсе отказывали, притом сравнимый с оплатой квалифицированного работника, а не простого дровосека – кое-кто из белых из Йонки согласился туда устроиться, хотя, честно говоря, никто из нас не одобрял вырубку леса в большинстве своем: разве что некоторые горожане, вроде Фила Тальбота, человека зажиточного, но беспринципного, со своим строительным магазином, который думал, что, когда вырубят лес, может, богатеи устроят там, в глубине, ближе к горам, какие-нибудь дома для отдыха или отель, пансион, и уж тогда у всех в Йонке будет работа.   Но Сакехута – не Тальбот, и все же туда устроился. Нонсенс! Зачем? Неужто он не знал, чем это грозило? Среди своих у него были большие проблемы почти сразу, как он подал трудовой бюллетень. Стоило ему опустить конверт в уличный почтовый ящик, как старик Шепард, наш местный старожил, поглядев ему в круглое смуглое лицо, медленно и внимательно сказал: – Ты играешь с огнем, парень. Попомни мои слова, лучше поберегись. Зря ты это сделал.  Ничего не ответив, Ноэль лишь пожал плечами и понурился. Что ему было на это сказать? Что ему нужны деньги, поэтому он подписал бумаги? Что три доллара в час – это тридцать девять долларов в день при тринадцатичасовой смене, а смен таких в неделе у него четыре? Что его брат, Келли, толком нигде не работает, но есть что-то ему, тем не менее, надо, а кормить его вскоре будет нечем. Кто, кроме Ноэля, принесет деньги в дом? Его старуха-мать или сестра, которая уехала учиться в колледж и дай Боже сама себя содержит, потому что у нее есть стипендия и подработка в студенческом кафетерии? В Йонке работы для индейцев было мало, в соседних Кейстоуне и Хилл-Сити – тем более, и приходилось уезжать далеко и на долгие смены, или искать здесь что попало и где попало. Однако даже самые голодающие из них, с детьми или стариками, принципиально не шли валить лес.  Паха Сапа, этим все было сказано.  Очевидно, Ноэль Симеон чем-то серьезно отличался от своих соотечественников, поскольку ухватился за этот труд, не посчитав его хуже любого другого. До этого он работал асфальтоукладчиком, грузчиком, разнорабочим и кем-то еще – когда ненадолго уезжал из Йонки, на несколько сезонов. Правда, продлилось это недолго, потом пришлось возвращаться: Келли постоянной или хотя бы длительной работы так и не нашел, только перебивался с одной подработки на другую, и им с матерью приходилось худо, а почтовые переводы тогда доставляли с задержками. В то время кредиток выдавали очень мало и далеко не всем, и не так, как это делают в банках сейчас, знаете ли – когда всем в лицо словно забесплатно пихают эти куски пластика, неважно, сможешь ты вернуть долги по кредитке или нет. Тогда карта полагалась, если ты – человек отлично себя зарекомендовавший, с постоянной работой, зажиточный, в своем роде, вдобавок, безо всяких там изъянов, в духе – не черный, не индеец, с определенной цифры банковским счетом, короче говоря, такой человек, которому банк карту вручил вроде как привилегию. Если ты богатей. Если ты перспективный был. И не в каждом городе сразу можно было этой картой воспользоваться, вот еще что: аппараты поставили не везде, так что в нашей глуши деньги получали почтовым переводом, по-старинке, и с этим у Сакехуты возникли кое-какие проблемы. В частности, кроме задержек, он не мог контролировать, что именно дома делают с его деньгами, ведь Келли часть из них неизбежно забирал и пропивал в “Хэлло-Хэй” – хотя он не был пьющим, но, как говорят среди наших, за воротник заложить иногда любил.   И все же, хотя я сказала про напиваться “иногда”, но на это тоже требовались средства, а после работы Келли почти каждый вечер садился с мужчинами пропустить по кружке-другой пива или сыграть в бильярд. Старухе-матери денег много не нужно было, однако счета за электричество, воду и прочие расходы приходили ежемесячно, и когда однажды они пропустили оплату и остались в долгах, а затем это повторилось еще и еще раз, Сакехута вернулся домой из соседнего Кейстоуна, где летом клал асфальт на трассе, и решил найти что-нибудь в Йонке.  Беда заключалась в том, что для белых-то работенки здесь было мало, не то что для индейцев. Все мы, в общем-то, крутились, как могли, без особенной ненависти друг к другу, как вы могли бы подумать – мол, вот, эта книжка наверняка про белых, которые ненавидят красных, однако же нет. Это книжка про красных и белых, которые ненавидят Сакехуту – я бы сказала, так вернее, а ненависть эта произросла как раз из его желания прокормить свою семья и себя самого. Про прокормить, кстати, забавно: все кто ни попадя указывал Ноэлю на это его слабое место. На его вес, то есть. Ну да, он был упитанным всегда – упитанным и крепким, крупным, и поесть любил, а уж когда пошел валить лес, шуточек насчет своей толщины стал слышать гораздо больше. Что белые, что красные как с цепи сорвались, проходясь по тому, какой Ноэль неприятный человек: что внешне, мол, урод, что в душе – гнилой, потому что хороший своих не предал бы, хороший не пошел бы осквернять Паха Сапа. Дело ли это, уничтожать лес и разрывать гору, за которые Ноэлевы предки гибли, проливали кровь?  Ненависть к нему не была случайной. Она выросла из крови той, из страданий и тяжб народа угнетаемого и уставшего. Огрызаясь крупным компаниям вроде Нейман и Хоумстек, Шелл, Райнлендер, они проигрывали, потому что у тех было больше денег, людей, власти, выгодных знакомств и связей. Те из индейцев, кто пикетировал их, кто срывал производственные планы, кто мешал лесопромышленникам, считались преступниками; их сажали в тюрьмы, против них заводили уголовные дела, на них налагали штрафы, которые потянуть они не могли. Будь то белые, их назвали бы эко-активистами и снисходительно отпустили, потому что иначе газетчики поднимут бучу про корпорации, наживающиеся на американской земле. Иронично, что индейцам поблажек никто не давал. Все промышленники хорошенько помнили, кому по праву принадлежат эти земли, и настоящим их хозяевам уступать не желали. Уступишь один раз, знали они, и не видать им Блэк-Хиллс, настоящей житницы здешних краев. Сколько извлекли отсюда нефти, газа, угля? Сколько городов снабжают водой и электричеством эти реки? Сколько древесины дают леса? Многие драгоценные камни и минералы, которыми так славились Штаты, добывались тоже в наших месторождениях. На горбах Паха Сапа, как шрамы на теле бога, выросли наросты шахт и скважин. Смотреть на это было больно, но что поделать против них, как паразитов присосавшихся к Черным Холмам? Взывать к их совести глупо: у них производственные планы, работа, деньги, деньги, деньги. Они выписывают чеки школам и больницам, говорят, дают рабочие места – никто, кроме них, не в выигрыше, но люди – стадо, которым они научились управлять, и по правде говоря, рабочие места им нужны, потому что у всех есть семьи, а семьи не едят землю с Черных Холмов. Разрешения на вырубки в заповедных местах покупались. Заповедными места эти быть переставали. Местные получали работу, топорами кромсая землю, которая выносила их и выкормила. Среди них был и Ноэль. История эта началась в день, когда я увидела его в магазине в Йонке и подивилась, каким тихим и нелюдимым он стал – хотя казалось бы, куда еще более обычного? Я тогда вернулась от матери из Майнота, где мы отметили с ней и с теткой мое двадцатипятилетие. Отец был вне себя, но непонятно, то ли от радости, что теперь будет кому готовить на него обеды и ужины, то ли от огорчения, что я буду прохаживаться по его вечерним посиделкам в “Хэлло-Хэй” с приятелями: скорее, то было довольство с примесью разочарования.   День стоял по-сентябрьски солнечный, но пришлось надеть плащ поверх нового платья – было только пятьдесят градусов по Фаренгейту. В магазине мне обрадовались. Я там была постоянной покупательницей, и вот наконец вернулась после долгого отсутствия. Задумчиво разглядывая в витрине куски свежего мяса – какой бы взять на стейк в честь возвращения домой? – я попутно отвечала на расспросы Бесси, нашей продавщицы, которой было любопытно все. Как моя матушка? В Йонку переехать не хочет? Что, работает еще? Все так же, в госпитале? А я что же, почему не осталась в Майноте, там ведь и работы больше, и возможностей… Я отвечала коротко и по делу и не сразу заметила, как Бесси смолкла и с полуулыбкой поглядела мне за спину, а потом хмыкнула. Я украдкой обернулась. Бесси хмыкнула опять.  – Симеон пришел. Он теперь у нас закупается.  – А?  Позади был Ноэль. Он растерянно бродил между полок, несуразно большой среди них, с широкой толстой холкой, с черными волосами чуть ниже плеч, и корзинка для покупок в его руках казалась до смешного ненастоящей, будто он – огромное дитя, решившее поиграть в магазин.  – Говорю, Симеон теперь закупается здесь, у нас, а не в Янктоне, – пояснила Бесси и улыбнулась. Ее чудесные голубые глаза пошли искорками, будто в них попало по смешинке. – Там ему вряд ли что продадут.  – Почему? – изумилась я. Янктон – вы помните – это резервация возле Йонки. Бесси пожала плечами. – Индейцы, черт-те что у них творится. Мол, он устроился деревья рубить, а им это ой как не понравилось. Тебе ли их не знать, Сара, народ они упрямый – сказали, мол, ты что же нас, Симеон, предать решил? А ты в курсе, он что медведь, бурчит себе что-то под нос, оправдаться не может, то да сё, слов нормальных не подберет, так что отчихвостили его хорошенько. Келли об этом рассказывал нашим парням в “Хэлло-Хэй”, там такая сценка была, умора!  Смеяться мне не сильно хотелось. Я поняла, что случилось. Нейманы все же купили лицензию, значит, наш лес вырубят, а Ноэля свои же невзлюбили, потому что он в их глазах вроде как предатель, получается. Мы с Бесси долго-долго поглядели на Ноэля и замолчали. Он пристально разглядывал какие-то консервы. Было это так: он осторожно брал огромной смуглой рукой маленькую банку и бережно ее вертел, читая состав и выискивая срок годности, при этом страшно хмурился, немного выпятив нижнюю губу. Вид у него был очень забавный, но мне по-прежнему было не до смеха, зато Бесси хмыкнула. Тогда-то он заметил на себе взгляды и, обомлев, поднял на нас глаза и повернул голову. Банка выпала у него из руки, и он, сильно смутившись, нагнулся за ней, задом случайно задев стеллаж у себя за спиной.  Множество других консервов на полках опасно покачнулись вместе с самим стеллажом, и я закусила губу.  – Ох уж этот Симеон, – грозно вздохнула Бесси, которой, видимо, частенько приходилось теперь сталкиваться с последствиями неуклюжести Ноэля.  Стеллаж покачался и перестал. Симеон аккуратно побрел среди узеньких полок, там он казался еще более неповоротливым. Взял немного консервов, маргарин – самый дешевый, немного масла – совсем маленькую пачку, видимо, он крепко экономил, хлеб и две бутылки молока, он подошел, весь красный до корней волос, с пылающими ушами, к кассе и, покосившись на меня, встал чуточку поодаль.  Мы с ним как долго не виделись, сказать сколько, было сложно: я училась в Вермиллионе, потом вернулась домой, но Сакехута разъезжал по другим штатам, где искал работу, и вот наконец он меня увидел, а я увидела его. По-хорошему, так после выпускного я толком его и не встречала. Странно как: город маленький, почти все друг друга знают, хотя бы в лицо, а пересечься удается с большим трудом. Впрочем, может, это потому, что Ноэль жил в Янктоне, и до него еще добраться нужно.  Дружелюбно улыбнувшись ему, я повернулась и сказала:  – Привет, Ноэль.  Он покосился на меня снова сверху вниз; он был выше и стоял, как кол проглотил, прямой и странно скованный, будто боялся пошевелиться, и только произнес что-то одними губами. Получился забавный такой звук:  – М-мгм.  Бесси вскинула брови и многозначительно со мной переглянулась. На лице ее было написано: “ну я же говорила” – а вслух она спросила: – Так что, Сара, ты выбрала хороший кусочек?  – Не знаю, – я взаправду сомневалась. – Пока нет, думаю. Уступлю очередь Ноэлю?  Бесси пожала плечами и грубо ему бросила, дружелюбие ее куда-то испарилось: – Клади покупки на стол.  Он вздрогнул, будто возле него щелкнули бичом, и торопливо начал выкладывать все, что было в корзинке, возле кассы. Взгляд у него был самый что ни на есть виноватый.  – Это всё? – строго спросила Бесси.  – Да.  Она заглянула в корзинку, не иначе как проверяла, не стащил ли он чего, хотя это было смешно и, честно говоря, совсем ни к чему – и Ноэль, печально хмурый, подождал, пока возьмется считать товары. Покупок у него вышло чуть меньше чем на двадцатку. Он полез в карман старой замшевой куртки, отсчитал деньги, снова вздохнул. Пока платил, я попросила Бесси отвесить мне вон тот кусок говядины, с краю, с сахарной косточкой посредине, вкусный – розовый, белый, пурпурный – и она с вежливой улыбкой все быстро проделала. Ноэлю попутно бросила сдачу на блюдце, он взялся собирать мелочь, но пальцы были полными, пускай и длинными, и дрожащая рука – большой, а блюдечко маленькое, как и монетки, так что куда ему с этим быстро сладить, тем более, когда две женщины за ним так пристально наблюдают. Уверена, перед вьетконговцами Ноэль совершенно не дрожал, не то что перед нами. Кое-как справившись, Ноэль спрятал монеты в кулаке и сунул его в карман… а потом утрясал свои покупки в тоненьком пакете, когда я раздосадовано сказала: – Ах, Бесси, мне не хватает четвертака, а очень хочется пить! Может, запишешь мне на счет содовую?  – Твой отец много чего на счет мне тут записал в твое отсутствие, – усмехнулась она. Я поджала губы.  – Ладно, потерплю до дома… – пробормотала и вдруг, сама от себя того не ожидая, просто на удачу повернулась вправо. – Ноэль, прости, а у тебя не найдется четвертака?  – А? – переспросил он, будто тугоухостью страдал, и оторопел со своим крошечным пакетиком, глядя на меня и даже чуточку наклонившись ближе.  Повторять просьбу было странным, но я все же смущенно сказала снова. Он встрепенулся.  – Конечно.  Он полез в карман, достал монетки, но они как нарочно повылазили у него из кулака и рассыпались кругом. Ноэль тихонько вздохнул и, залившись краской, сел на корточки, с трудом подбирая с пола плоские монетки: та еще задача.  – Ой-ой, – сказала я и шагнула ему навстречу. – Погоди минуточку, я тебе помогу! Но Ноэль был слишком велик для этого маленького магазина и совсем не рассчитал своих габаритов, когда подался вперед. Он случайно уткнулся мне своей тяжелой головой в подол юбки и совершенно покраснел, а его узкие глаза сами стали круглыми, как пятицентовики.  Звякнул колокольчик, на порог зашел Чед Тальбот, племянник Фила, совсем не такой ублюдок жадный, как он, и махнул мне рукой, посмеиваясь: – Симеон, вовсе не обязательно лезть барышне под юбку, даже если она очень красивая. Привет, Сара! Ты что же, вернулась? Из холодильника Бесси достала содовой и откупорила бутылку. Где-то внизу пробулькал невнятный ответ Чеду Ноэль Симеон. Кажется, он возражал и хотел сказать, что под юбку мне лезть вовсе не собирался, но сообщить об этом ясно не мог. Впрочем, кто бы его стал слушать. Мне все же показалось очень нехорошим, что он мучился в одиночку с монетами, так что я присела рядом, лицом к лицу с ним, так, что слышала его напряженное шумное дыхание, которое доносилось до меня как горячая волна, притом волна, пахнущая луком, древесной стружкой и чем-то еще, но не неприятным отнюдь, а так, ну, тем, чем могло бы пахнуть от такого простого парня, как он. Я заметила на себе его взгляд. Прямо он не глядел, только искоса, исподтишка, будто если я замечу, что он смотрит, обсмею его или скажу какую-то грубость. Что за ерунда. Я никогда этого не сделаю, он же прекрасно все знает, мы учились вместе. Или он забыл, что я за человек?  – Четвертак, – я подняла монету в пальцах и улыбнулась. Ему улыбнулась, Ноэлю.  Он поднял голову и, кажется, оробел. Затем произошла метаморфоза с его растерянным и угрюмым одновременно лицом. Он тоже улыбнулся мне одними губами, и в уголках них появились глубокие симпатичные складки.  – Спаси… – сказала я было, но Чед, уже расплатившись за свою покупку, небрежно бросил в ответ:  – Не за что, я оплатил содовую. Ну так что, у тебя тяжелый пакет?  Я растерялась, Симеон тоже. Чед подал мне руку, я взялась за нее и встала, отряхнув полу плаща. Взгляд у Ноэля застыл, лицо закаменело, улыбка соскользнула, потерялась куда-то, и он неуклюже встал сам. Я держала четвертак, который мне был больше не нужен, в пальцах, и неловко посмотрела на Ноэля.  Он точно не знал, что делать. Ведь вместо него за напиток уже заплатил Чед.  Кажется, Чед не видел в этом никакой проблемы и спокойно ждал от меня ответа. Я посмотрела на пакет. Покачала головой: – Нет, все в порядке, он не тяжелый.  – А то смотри, – заметил Чед. – Я тебя могу довезти. – Тут идти-то пол-квартала, – возразила я. – Не утруждайся, я хочу прогуляться.  – Тогда, может, вместе и прогуляемся? – спросил он, вскинув брови.  Чед был высоким, крепким мужчиной со светлыми волосами, с челкой, аккуратно зачесанной вбок,  с синими пронзительными глазами. Он был немного похож на Кларка Кента в том фильме, где его играл Кристофер Рив. Он был старше меня на два года, так что я с ним в старших классах не училась – но знала его еще со школы, он был капитан команды по футболу, а вдобавок еще просто умный парень. И честно говоря, я не видела никаких проблем с тем, чтобы Чед Тальбот донес мои пакеты до дома.  Я взяла бутылочку, а Чед – мои пакеты. Мы оба странным образом позабыли про Ноэля, а он все стоял возле нас, не зная, куда себя деть, и странным это было: он такой большой, как его проглядишь? Однако, может быть, когда человек для тебя – пустое место, каких бы размеров он ни был, ты его не замечаешь совершенно.  Я спохватилась и протянула ему четвертак:  – Прости пожалуйста, он мне больше не нужен.  Но Ноэль поспешно сказал, немного отшатнувшись, и проглотил часть слов, так что это звучало как: – Оствсбепжалста.  Оставь себе пожалуйста, ага, ладно. Чтобы не смутить его еще больше, я просто кивнула. Чед улыбнулся ему и махнул рукой Бесси. Затем поудобнее взял мои пакеты и свой и сказал: – Ладно… пойдём?  И мы вместе покинули магазин, оставив Бесси за прилавком, а Ноэля Симеона – возле касс, и его четвертак я вертела в пальцах всю дорогу до дома, а потом бросила в карман плаща, и он там пролежал слишком долго, до тех пор, пока не случилось кое-что другое, и он мне оказался очень, очень нужен.