Тяжесть перерыва

      Самолёт из Баку в Москву Мария пережила на автопилоте. Мир за иллюминатором был плоским и безразличным. Она сидела в своём бизнес-классе, купленном им, единственный предлог под которым он отпустил её одну. В ушах стоял гул, но не двигателей, а собственных мыслей, смешанных с отголосками его голоса, его смеха. Она закрывала глаза и чувствовала его объятия, запах его кожи, смешанный с бензином и дорогим парфюмом. А потом открывала — и видела стерильный салон, где её никто не знал. Где она была просто пассажиркой. Где не было его. Её сердце, которое всего сутки назад билось в такт рёву его болида и в такт его страсти, отзывалась жаром на его желание, теперь ныло тупой, невыносимой болью. Это была не просто грусть расставания. Это была ампутация. Он, за три безумных дня, стал её центром тяжести, её воздухом. И теперь его не было. Оставалась пустота, зияющая и холодная. В московском аэропорту, пока она брела к стойке трансфера на внутренние рейсы, её телефон наконец-то, вне зоны «в полёте», взорвался. Десятки уведомлений. От подруг: «Ты где? Как Баку? Показывай фото!». От родителей: «Долетела?». Она машинально отправляла смайлики и короткие «всё ок», чувствуя себя чудовищной лгуньей. Как рассказать, что её «ок» — это разбитое на миллион осколков сердце где-то над Каспийским морем? Выйдя из аэропорта она замерла. «Maria Ver.» Табличка с её именем и его фамилией. Значит, он всё продумал. Не просто билет «бизнес-классом до Москвы, а потом до Воронежа». Всё. До самого порога её дома. Эта тотальная, удушающая и одновременно спасительная забота. Она не спросила, как он это организовал так быстро. Он был Максом Ферстаппеном. Для него не было слова «невозможно», особенно когда он чего-то хотел. А он, как выяснилось, хотел контролировать каждый её шаг до самого конца. До момента, когда она исчезнет в своей обычной жизни. Машина была тёмным премиальным внедорожником с тонированными стёклами. Водитель, всё такой же невозмутимый, помог загрузить её скромный чемодан. — Всё в порядке, Мария? — спросил он на чистом русском, после выходных в Баку, которые были почти полностью на английском, в глазах водителя читалось не просто исполнение обязанностей, а лёгкое, понимающее участие. Она лишь кивнула, не в силах говорить.

***

      В самолёте до Воронежа адреналин окончательно иссяк. Мария сидела у окна, смотрела на проплывающие внизу серые облака и поля, и слёзы текли по её щекам сами собой, тихо, неудержимо. Она даже не пыталась их смахнуть. Она вспоминала его лицо в тот миг, когда он замолчал, услышав её слова о ребёнке. Не шок, не испуг. А что-то вроде… ошеломлённого непонимания. Как будто она вручила ему не мечту, а ключ от какой-то потаённой двери внутри него самого. «Что я наделала? — думала она, - Я влюбилась в человека с другой вселенной за три дня. Отдалась ему. И потребовала ребёнка. Я сошла с ума». Но внутри, под страхом и болью, теплился крошечный, упрямый уголёк. Это было чувство правильности. Всё было слишком стремительно, слишком нереально, но каждое прикосновение, разжигающее страсть, каждый взгляд, каждая тихая ночная беседа, каждая ночь, проведённая в объятиях, каждый поцелуй — всё это было самым настоящим, что она когда-либо испытывала. Он не играл с ней. Он, такой закрытый и яростный, открылся ей, как никому. И она — ему. Это знание было единственным якорем в этом море тоски. Она надеялась, что это не последняя их встреча. Самолёт тряхнуло на посадке. Она вытерла лицо, натянула капюшон поглубже на голову, стараясь спрятать заплаканное лицо.

***

      Воронеж. Родной, знакомый до боли. Воздух пах уже не жарой и морем, а холодом и приближением зимы. И здесь её ждал сюрприз. У выхода стояло такси. Она снова покорно кивнула. У неё не было сил сопротивляться. Машина тихо катила по знакомым улицам. Вот супермаркет, где она покупала продукты. Вот парк, где гуляла с подругами. Вот её институт. Всё было таким же. И таким чужим. Она смотрела на этот мир из-за тонированного стекла чужой машины, закутанная в куртку, и чувствовала себя пришельцем. Её жизнь здесь, учёба, планы — всё это казалось теперь чёрно-белым, плоским сценарием, который она играла до той поры, пока случайность не столкнула её с настоящей, яркой, трёхмерной жизнью. С ним. Машина остановилась у её дома. Водитель выгрузил чемодан. Она зашла в дом, пустой. Он уже не казался таким родным. И тут её накрыло окончательно. Вся буря, все слёзы, вся истерика, сдерживаемые в самолётах и машинах, вырвались наружу. Она, не снимая куртки и ботинок, прислонилась к стене в прихожей, зажала рот ладонью, но рыдания вырывались наружу, сотрясая всё её тело. Она сползла на пол, уткнувшись лицом в колени, в грубую ткань куртки, и дала волю всему горю, всей потерянности, всей невероятности случившегося. Но она не могла. Она могла только плакать. Плакать о человеке, которого полюбила так безумно и так безвозвратно. О мире, который захлопнулся перед ней. О своей старой жизни, в которую она больше не вписывалась. Она была сломана. Но даже в этом падении на пол родной прихожей, в этом отчаянии, её пальцы судорожно сжимали в кармане записку, написанную его рукой на корявом русском.

***

      Баку, в пустом теперь его номере гостиницы, стоял Макс Ферстаппен. Он смотрел на смятую простыню, на пустую бутылку виски, и в его руке был его телефон. На экране — отслеживание рейса. «SU-1040. Приземлился. Воронеж». Он выдохнул. Он не знал, что делать дальше. Вся его жизнь была расписана по минутам: тесты, симуляторы, гонки, встречи. Но этот пункт — «Мария» — был пустым. В нём была только тишина и щемящая неизвестность. И её слова, висящие в этой тишине огненными буквами: «Я хочу от тебя ребёнка». Он достал из кармана своего пиджака крошечный красный лоскуток. Потрогал его. Улыбнулся. Потом стиснул в кулаке. Игра только началась. Он ненавидел проигрывать. А отпустив её, он уже чувствовал себя проигравшим. Но он был гонщиком. Он знал, что иногда нужно отступить на пит-стоп, чтобы выиграть гонку. Её гонку. Их гонку. Он посмотрел в окно на ночной Баку. «Держись, Маша, — подумал он, впервые мысленно назвав её так, по-русски, по-свойски. — Это не конец. Это первый поворот».

***

      Следующая неделя прошла в пелене. Плотной, ватной, сквозь которую едва пробивались голоса преподавателей, строки в конспектах, заботливые вопросы матери. Маша двигалась на автопилоте. Она ходила на пары, сидела в библиотеке, пытаясь втиснуть в головухоть какую-то информацию, которая казались абсолютно бессмысленной. Её мысли раз за разом уносились на юг — к жаркому солнцу, гулу моторов и пронзительному взгляду голубых глаз. Она не слышала от него ничего. Ни сообщения, ни звонка. Его последние слова — «Останься. Я всё устрою. Учёбу, визу, всё что угодно.» висели в воздухе её комнаты, то становясь обещанием, то растворяясь в тишине, похожей на забвение. Может, он передумал? Может, «разгрести бардак» оказалось сложнее, чем он думал? Может, Келли, её связи, их общий ребёнок, давление команды и спонсоров… всё это оказалось прочнее, чем мимолётное увлечение русской студенткой?

***

      Выходные наступили, как избавление от мучительной необходимости притворяться, что учишься. И с ними пришло новое Гран-при. Этап в Европе. Она не спала всю ночь, дожидаясь утра и трансляции. Это был болезненный ритуал — снова видеть его мир, но уже извне, как простая зрительница, сидящая на стареньком диване, а не стоящая рядом с ним в паддоке. Она вцепилась в подушку, когда началась трансляция. Предстартовая суета, пилоты в комбинезонах, идут к своим машинам. Её сердце бешено колотилось. Вот-вот. Сейчас его покажут. Камера скользила по лицам: сосредоточенный Шарль, улыбчивый Ландо, мрачный Оскар… И вот он. Камера выхватила его, когда он уже сидел в кокпите, поправлял перчатки. И Маша ахнула, прижав кулак ко рту. Он был… другим. Не тем яростным, живым, страстным Максом. Не тем, который смеялся до слёз в люксе Ландо. Перед ней был человек, выточенный из усталого гранита. Лицо — жёсткая маска, под глазами — густые, синюшные тени, будто он не спал несколько ночей подряд. Губы плотно сжаты в тонкую, безрадостную линию. В его позе, в том, как он отстранённо смотрел куда-то перед собой, не замечая камер, была какая-то надломленная стойкость. Что-то с ним было не так. Серьёзно не так. «Что случилось?» — прошептала она в пустую комнату. Комментатор с фальшивой бодростью в голосе продолжил: «…и Макс Ферстаппен, конечно, будет стремиться улучшить свои результаты. Сезон пока что складывается для чемпиона не лучшим образом…» В её сердце что-то остро защемило, холодной, тонкой иглой. Он не просто уставший. Он был… опустошённым. Поражённым. Как же ещё должен был выглядеть пятикратный чемпион мира, который за весь сезон 2027 года не поднимался на подиум ни разу? Об этом она знала . Но теперь, глядя на его измождённое лицо на экране, она поняла: для него нет разделения. Его поражения на трассе, его крах в личной жизни — всё это один сплошной провал, давящий на него со всех сторон. И он один его несёт. Руки сами, помимо её воли, потянулись к телефону. Пальцы, холодные и дрожащие, нашли иконку Instagram. Она мониторила его аккаунт, но каждый раз, боялась увидеть то, что причинит боль. Теперь этот страх отступил перед острым, материнским желанием понять, что с ним происходит. Red Bull Racing. Общие фотографии. Он есть, но в основном в сторонке, на групповых снимках. Улыбки нет. Потом его личный аккаунт. Max Verstappen. Она пролистывала, замирая. Фотографии с тестов, с тренировок. Всё официально, безжизненно. Потом она полезла глубже. Туда, где должны быть личные моменты. И её взгляд упал на совместный снимок с Келли. Старый, сделанный 3 года назад. Они на каком-то светском мероприятии. Она ещё беременна. Улыбки выверенные, позы отрепетированные. Но дальше — провал. Новых совместных фотографий не было. Совсем. Зато были другие. Фотография с Пенелопой, старшей Келли. Девочка обнимала его за шею, а он, кажется, на этом снимке улыбался по-настоящему, но улыбка была грустной. Фотография с маленькой Лили, которая лежит в коляске, он просто стоял рядом, сделанная 2 года назад. И всё. Никаких семейных праздников. Ни рождественских фото у камина, которые она видела в статьях прошлых лет. Ни снимков с их отпуска в этом году. Его личная лента, и без того небогатая, теперь напоминала выжженное поле. Остались только дети, работа и пустота. Что это было? Раскаяние? Попытка сохранить лицо перед публикой, стерев все следы разрыва, чтобы не раскачивать лодку? Или… или это был просто спектакль? Одноразовая акция для паддока? Бунт, который закончился, как только она уехала, и теперь он вернулся к своей старой, хоть и несчастливой, но привычной жизни? Может, все его слова в аэропорту были просто способом мягко отделаться, чтобы она не создавала лишних проблем? Глаза, затуманенные слезами, снова поднялись на экран. Камера крупно взяла его лицо в шлеме, когда болиды выстроились на стартовой решётке. Он смотрел прямо перед собой, и в его взгляде, который она помнила таким живым — то яростным, то нежным, — теперь была только суровая, ледяная решимость и что-то ещё. Что-то скрытое, глубоко запрятанное. Боль? Злость? Безнадёжность? «Проблемы навалилось немало, — прошептала она. — И видимо, очень много». Гонка началась. Рёв моторов, сумасшедший вихрь первого поворота. Его машина с номером «1» держалась в середине пелотона, без привычной агрессии, без дерзких обгонов. Он просто ехал. Точно, технично, но без искры. Без того огня, который делал его Максом Ферстаппеном. Вдруг радио… Макс жалуется на машину. В ответ тишина. Через 30 мин повторение: «я не шучу, эта идиотская машина не едет» И в этот момент, глядя на этого незнакомого, сломленного человека в болиде, Машу накрыло не жалосью, а новой, острой эмоцией. Это была ярость. Не на него. А за него. За то, что его мир, его «золотая клетка», смогла так его изломать. За то, что он позволил этому случиться. За то, что он, возможно, сдался. Её пальцы сжались в кулаки. Он просил дать ему время. Он просил доверять. А она что делала? Рыдала в своей комнате и строили догадки. На экране шла квалификация. Макс финишировал где-то на 12 месте. Неудачно. Без очков. Когда он вылез из болида, его лицо было тем же каменным изваянием. Он молча принял слова утешения, кивнул и быстро направился в моторхоум, избегая камер. Но теперь Маша смотрела на него по-другому. Не как на жертву или обманщика. А как на человека в самой гуще тяжелейшей битвы — и на трассе, и в жизни. Он тонул. И он, возможно, даже не звал на помощь.

***

      Гонка — это как смотреть на аварию в замедленном действии. Всё происходит долго, мучительно долго, и с каждой секундой нарастает леденящий, беспомощный ужас. Маша вцепилась в подлокотник старого дивана, ногти впивались в потёртый бархат. Она не молилась — она просто смотрела, заворожённая этим зрелищем медленного, публичного распада. С самого начала было ясно — машина не его. Болид Макса с номером «1», обычно резкий, как бритва, и агрессивный, как шершень, теперь казался неповоротливым, тяжёлым. Он отставал на прямых, нервно вилял на входе в повороты. А потом раздался его голос. Не крик ярости, а сначала сдавленное, а затем всё более горячее требование. — Говорю вам, баланс никуда не годится! Передняя ось ничего не держит! Мне нужна другая настройка, жёстче! — Его голос был напряжённым, как струна, но в нём ещё теплилась надежда на быстрый фикс. В ответ — спокойный, почти равнодушный голос главного инженера: «Понял, Макс. Собираем данные. Продолжай в том же темпе». «В том же темпе» означало терять позицию за позицией. Он был девятым после старта и цеплялся из последних сил. — Это не смешно! — в голосе Макса прорвалась ярость. — Машина не поворачивает! Ты слышишь меня? Она не едет! — Поняли, Макс. Готовимся к пит-стопу. Посмотрим на износ покрышек. Его просто игнорировали. Игнорировали чемпиона, того самого человека, который на протяжении пяти лет вытаскивал эту команду на чемпионские титулы. Это было похоже не на стратегию, а на ритуальное убийство. Публичное, на глазах у миллионов. Пит-стоп. Механики сработали чисто, но когда он выехал из боксов, стало только хуже. Если до этого машина хотя бы сопротивлялась, то теперь она, казалось, смирилась со своей участью. Он был девятым и начал съезжать вниз. Десятый… одиннадцатый… Его обгоняли все, кому не лень. А его напарник, молодой талант, которого Макс ещё в прошлом году наставлял, шёл уверенным вторым, боролся за лидерство. Контраст был невыносимым, как пощечина. — Что вы мне поставили?! — рёв Макса в радио был уже чистым, неконтролируемым гневом. — Это что за резина? У меня нет сцепления вообще! Никакого! — Всё в порядке, Макс. Данные в норме. Работай. — Голос инженера оставался ледяным, непроницаемым. «Работай». Когда ты четырнадцатый. Когда твоя машина — неуправляемая посредственность. Когда весь мир видит, как короля низвергают с престола его же подданные. И тогда случилась вспышка. На экране, в углу, где шли личные камеры пилотов, лицо Макса на секунду исказилось такой немой, животной яростью, что Маша невольно отшатнулась. Он что-то крикнул в шлем, но звук отключили. Потом он резко дёрнул руль, пытаясь отбить атаку очередного соперника, но машина лишь шире занеслась. И затем — тишина в радио. Та самая, оглушающая тишина. Он перестал говорить. Просто замолчал. В голове у Маши воцарился белый шум. Она больше не слышала комментатора. Она видела только его машину с единицей, безнадёжно плетущуюся в хвосте пелотона. Это было унизительно. Это было жестоко. И наконец — клетчатый флаг. Конец. Финиш. Его напарник взлетел на вторую ступень подиума, сияя. Макс Ферстаппен — четырнадцатое место. Вне очков. Снова. Трансляция сразу же переключилась на победителей, на шампанское, на ликование. Но на пару секунд камера выхватила его в боксе. Он уже вылез из болида, сдёрнул шлем. Его лицо было багровым от ярости и унижения. Он что-то орал на главного инженера, тыча пальцем в сторону гаража. Механики стояли понурившись. Директор команды пытался вставить слово, но Макс резким движением отстранил его, с такой силой, что тот едва устоял на ногах. Это была не ссора. Это был взрыв. Извержение вулкана, который копился месяцами, а может, и годами. Затем кадр резко сменили.  Она выключила телевизор. Тишина комнаты больше не была угнетающей. Она была наполнена новым пониманием. Ему тяжело. Это не был спектакль. Это была война. И он был на передовой. А у неё был выбор: отсиживаться в тылу, жалея себя, или… или тоже готовиться к битве. Не зная, будет ли она. Она подошла к шкафу, достала кепку с его номером и надела её. Она села за учебники. Мария много пропустила. Ей нужно было сдать долги. Не для него. Для себя. Для той Маши, которая вернулась из Баку и которая больше не боится невозможного. Потому что если он там, в своём аду, пытается «разгрести бардак», то самое меньшее, что она может сделать — это встретить его на том берегу не потерянной, жалкой девчонкой, а сильной, состоявшейся девушкой. Которая выстояла своё ожидание. И которая, если понадобится, будет готова вступить в его мир уже на своих условиях. Но в интернете, в соцсетях, взрыв уже произошёл. Короткие видео с той самой руганью, снятые на телефон, мгновенно разлетелись по сети. Заголовки кричали: «Ферстаппен терпит фиаско и устраивает скандал в боксе!», «Конец эры?», «Бунт чемпиона». Маша сидела, парализованная. Телефон в её руке гудел от уведомлений новостных агрегаторов. Она механически открыла одно, другое. «Макс Ферстаппен не дал ни одного интервью за этот сезон. После гонки, покинул трассу, не заходя в паддок». «Чемпиону грозит штраф от FIA за неспортивное поведение и отказ от обязательного общения с прессой». Что случилось? Что произошло? Это не просто неудачный уик-энд, это был неудачный сезон, и все это знают. Это был системный сбой. Его игнорировали. Его машину сделали отстойной. Его публично унижали. И он, всегда контролирующий себя, даже в гневе, сорвался настолько, что это увидел весь мир. В отчаянии она положила телефон. Глаза снова устремились на чёрный экран, а перед глазами, застывший кадр на телевизоре — повтор скандала в боксе. Его лицо, искажённое гримасой боли и гнева. И вдруг она поняла. Она видела эту боль раньше. В баре в Баку. В его глазах, когда он говорил о Келли. Это была та же самая, глубокая, предательская рана. Только сейчас её нанесли не в личной жизни, а на работе. На том самом месте, которое он считал своим храмом, своей крепостью. И это, наверное, было в тысячу раз больнее. Он не давал интервью. Он сбежал. Он отгородился. Так же, как он сделал это в Баку, прибежав к ней. Мысль ударила, как ток. Он сейчас один. Совершенно один. Со своей яростью, своим унижением, своим крахом. И рядом нет даже той странной русской девчонки с переводчиком, чтобы просто молча посидеть рядом. Маша встала, прошлась по комнате. Её собственная беспомощность душила её. Она была за тысячи километров. Она была никем в его мире. Просто фанаткой, с которой был мимолётный роман. Но тогда… зачем всё это. Она должна быть там, с ним. Она могла смотреть на повтор того скандального видео уже по-другому. Не как сторонний наблюдатель, а как человек, который бросил в эту бурю свою крошечную, хрупкую лодочку надежды. И ждал. Как и он когда-то просил — доверяя и не исчезая. Даже когда со стороны казалось, что всё кончено.

***

      Две недели до следующего Гран-при растянулись в бесконечную череду серых, напряжённых дней. Время, которое должно было заживлять раны, лишь растягивало их, превращая в ноющий, фантомный шрам. Каждый день, преодолевая внутреннее сопротивление, Маша заходила в Instagram. Ритуал самоистязания. Его страница — Max Verstappen — была пустыней. Ни новых постов, ни историй, ни даже банальной активности в лайках. Последней публикацией оставалось старое фото с тестов, сделанное ещё до всего. Его аккаунт замер, как будто человек за ним просто исчез. Выключился. Эта цифровая тишина была громче любого скандала. Она кричала об отчаянии, об уходе в себя, о полном разрыве с той жизнью, которую он вёл раньше. А потом её палец, будто сам собой, скользил в поиск и набирал другое имя. Kelly Piquet. И здесь жизнь била ключом. Непрерывный, яркий, отполированный поток контента. Сторис: она за рулём дорогого внедорожника, смеётся, солнцезащитные очки от дизайнера. Пост: милое, постановочное видео с детьми на качелях в огромном, идеально ухоженном саду. Подпись: «Мои сокровища — мой смысл ❤️». И ещё. И ещё. Но главное — паддок. Новые фотографии. Она там. Но уже не в боксах «Red Bull», не в толпе механиков, не там, где была раньше. Она сидела в VIP-зоне, расположенной высоко над пит-лейном, как королева, наблюдающая с безопасной высоты за битвой гладиаторов. На ней был безупречный, дорогой костюм, лицо — маска спокойного, даже немного снисходительного достоинства. Рядом — новые лица: другие жёны пилотов, спонсоры, светские львицы. Намёки на Макса, фотки Его болида на Пит Лейн. Подписи: «Лучше всех❤️». Ни в кадре, ни в подписях. Он был тщательно врезан в эту картинку, как неудачный элемент фотошопа. Она показывала свою жизнь так, что у неё ничего не происходит, публично и уверенно, демонстративно отгораживаясь от его падения. Этот контраст сводил Машу с ума. Он — в тихой, мрачной изоляции. Она — в сияющем, беззаботном будущем, где демонстрирует якобы «помолвочное кольцо». Что это значило? Значит ли, что это правда? Или это часть какой-то игры, публичного спектакля, чтобы сохранить лицо? А Макс… что он делал в своей тишине? Смирялся? Готовил ответный удар? Или просто тонул?

***

      Учёба стала единственным якорем. Лекции, зачёты, конспекты, пахнущие свежей типографской краской. Здесь были чёткие правила: выучил — сдал. Здесь не было места двусмысленным взглядам, предательству команды или медийным войнам. Она погружалась в графики с почти маниакальным усердием, пытаясь вытеснить одну навязчивую картинку: его измождённое лицо на стартовой решётке. А ещё была работа. Вечерами она ходила в детскую мастерскую неподалёку от учёбы. Она помогала ребятам создавать поделки из дерева. Здесь был другой мир — пахнущий деревом и детской непосредственностью. Маленькие руки, доверчиво вкладывающие в её ладонь свой шедевр. Искренний восторг в глазах, когда у них получалось. Это помогало. Ненадолго. Пока она помогала, мысли отступали. Но как только наступала тишина перерыва, они возвращались с новой силой. Однажды, после особенно тяжёлого дня, когда она в сотый раз прокрутила в голове тот скандальный ролик из бокса, её накрыло. Она стояла у раковины, отмывая кисти, и слёзы вдруг покатились сами, тихо и беспрестанно, смешиваясь с водой. Она плакала не только за него. Она плакала от собственного бессилия. От этой невыносимой дистанции. От непонимания. Помнит ли он её. Она была заперта в своей реальности, как он — в своей. И между ними лежала пропасть из километров, статусов и молчания. В мастерской было тихо, за окном сгущались сумерки. Но внутри у неё что-то перевернулось. Страх и беспомощность. Он не сдался. Он в аду, но он в бою.  Она больше не проверяла в тот день ни его страницу, ни страницу Келли. В этом не было смысла. Она знала — следующая гонка будет не просто спортивным событием. Это будет чаша весов. И от того, куда они качнутся — к пожару или к пеплу, — зависело его будущее в «Формуле-1».

***

      Понедельник. Начиналась неделя, в центре которой, как чёрная дыра, затягивающая все мысли, снова был Гран-при. Тяжесть давила на плечи с самого утра. Это было не то привычное, сладкое предвкушение фанатки. Это была физическая тоска, когда ты переживаешь не за абстрактного пилота, не за «номер 1», а за человека. За Макса. За его сломанную гордость, за его ярость, за ту пустоту в его глазах, которую она видела даже через экран. Чтобы не сойти с ума от ожидания и бесконечного прокручивания в голове одних и тех же тревожных сценариев, Маша нашла своё спасение. Вернее, оно нашло её само, вскоре после возвращения из Баку. Хоккей. Местная команда, «Буран», выступала в высшей лиге. Ещё несколько лет назад, хоккей был центром её жизни, а потом появилась формула 1, и начала работать вместе с хоккеем. Атмосфера на домашних матчах в старом дворце спорта была грубой, честной и отвлекающей. Здесь кричали, ругались, радовались простым и ясным вещам — точному броску, жёсткому силовому приёму, победе. Здесь не было места тонким душевным терзаниям о голландском гонщике. На одной из таких игр, во время второго перерыва, к ней подошёл парень. Высокий, широкоплечий, с открытым лицом и смеющимися глазами. Его звали Дмитрий. Он работал спортивным журналистом на местном телеканале и был завсегдатаем трибун. — Вижу тебя не в первый раз, а всё одна, — сказал он просто, протягивая две пластиковые кружки с пивом. — Знаешь кричалки — это подозрительно. Я так понимаю ты чья-то девушка? Давай знакомиться, раз уж мы за одну команду. — Нет, я часто бываю с подругой, и я не скем не встречаюсь, — сказала Мария. Он был простым, понятным, земным. С ним было легко. После игры они поболтали ещё немного. Он взял её номер. С тех пор они иногда переписывались. Дима скидывал смешные или крутые моменты с игр, короткие репортажи, в которых мелькал. Спрашивал, как дела. Она отвечала сдержанно, но благодарно — его сообщения были глотком нормальности, окном в ту самую обычную жизнь, к которой она пыталась вернуться. Ничего более. Просто был рядом, как дружеское присутствие, как казалось Маше.

***

      И вот настал четверг. Завтра — день свободных заездов. Завтра снова начнётся это — гул моторов, лица пилотов, его лицо. Что-то родное и тёплое, смешанное с горечью и страхом, кольнуло под рёбрами. В голове роился рой мыслей: «Как он? Удалось ли что-то изменить в машине? Как он себя чувствует после того скандала? Что происходит с Келли? Почему такая тишина?». Мысли кружились, набирая обороты, грозясь перерасти в панику. Нужно было срочное отвлечение. И оно было. Вечером — домашняя игра «Бурана». Хоккей должен был остудить этот накал, вернуть её к реальности, где проблемы решаются не на гоночных трассах, а на ледовой площадке размером 60 на 30 метров. Она надела свой шарф с эмблемой команды, собрала волосы в хвост и отправилась в главный ледовый дворец в центре города, где уже собирались болельщики. Шумно. Она нашла место у перил. Стояла и смотрела раскатку. Игра ещё не началась. Вдруг её кто-то обнял, слишком близко, даже по свойски. Она обернулась и увидела его, Дима. Он улыбался своей широкой, непринуждённой улыбкой. — Вот так встреча, — сказал он, подсаживаясь ещё ближе. — Решила поболеть? Правильно. Сегодня наши этих «колхозников» из должны разобрать на запчасти. — Убери руки и больше такого себе не позволяй, — девушка скинула его руку. Он сделал вид, что не заметил этого и стал что-то увлечённо рассказывать о составе, об удачных переходах, о статистике. Маша кивала, стараясь вникнуть, позволить грубоватой энергии спорта окружить себя. Это помогало. На секунды. Перед самым началом матча, пока на экранах шла реклама, Дмитрий повернулся к ней, его взгляд стал чуть более серьёзным. — Слушай, Маш… ты как-то… всё время немного не здесь. Особенно в последнее время. — Он сделал паузу, выбирая слова. — Всё нормально? Не давит ли кто? Его забота была искренней, и от этого стало вдруг тепло и… стыдно. Потому что здесь, с этим простым и хорошим парнем, она чувствовала себя просто знакомой. Её мысли были прикованы к другому человеку, в другом полушарии, в мире, о котором Дима, скорее всего, знал лишь по заголовкам. — Всё нормально, Дим, — она попыталась улыбнуться. — Просто учёба, заботы. Знаешь, как бывает. — Ну, это — дело временное, — отмахнулся он. — А если что — я рядом. Можем и пивка попить, и просто погулять, если засидишься над учебниками. В этот момент игра началась. Рёв трибун, свист судьи. Алексей тут же переключился, начал комментировать каждое движение, радуясь удачному обводу и ругаясь на промах вратаря. Маша старалась следовать за игрой, кричала «Давай!» вместе со всеми, когда их команда пошла в атаку. Но где-то в глубине сознания, под грохот сирен, тихо, но чётко звучал другой голос. Голос из другой её жизни… И когда игрок «Бурана» принял жёсткий, но чистый силовой приём у борта, от которого стекло задрожало, в голове у Маши возникла странная, кричащая параллель. Макс сейчас там, готовился к своей битве. Он тоже выходил на лёд. Только его лёд — это асфальт, его борта — отбойники на запредельных скоростях, а силовой приём… его наносила ему собственная команда, публика, обстоятельства. И завтра она снова будет наблюдать за его игрой. Не с трибуны, а с экрана своего ноутбука, в тишине своей комнаты. И переживать не за гол, а за то, не превратится ли он сам в пепел. Дима что-то весело крикнул, хлопнул её по плечу, когда «Буран» забросил шайбу. Она улыбнулась в ответ. Но её глаза на секунду задержались на экране телефона, лежащего рядом на стойке. Он был тёмным. Без новых сообщений. И в этот момент она с пугающей ясностью поняла: хоккей мог остудить мысли на время. Но погасить то тлеющее внутри беспокойство, тот жгучий интерес к далёкому человеку, который готовился к своему «пожару», — он был бессилен. Её сердце и мысли уже прочно заняли свои позиции на далёкой трассе, а не на ледовой площадке в Воронеже.

***

      После хоккея, подогретые победой «Бурана» небольшая компания болельщиков вывалилась на ночную улицу. Воздух был морозным, колючим, с тем самым специфическим запахом зимнего Воронежа — смесью выхлопных газов, снежной свежести и далёкого дыма из труб. Он бодрил, прочищал голову. Маша отстала от шумной гурьбы, подошла к невысокому парапету и облокотилась на него, опустив ладони на холодный металл. Она глубоко вдохнула, закрыв глаза, пытаясь впитать в себя эту обыденную, родную прохладу. Это был её мир, в нём она провела 19 лет. А сейчас всё рассыпается. Здесь не было ни гула моторов, ни предательских взглядов в паддоке, ни леденящего страха за чужую катастрофу. Внезапно сзади её обхватили руки. Обняли не как друга — плотно, с прижиманием, с намеренным вторжением в личное пространство. Запах дешёвого одеколона ударило в нос. Маша вздрогнула и резко вывернулась. Перед ней опять стоял Дима. Парень лет двадцати пяти, с хоккея. Высокий, спортивный, с самоуверенной ухмылкой, которая сейчас казалась особенно неприятной. Его глаза блестели. — О, Машка! А я думал, куда ты пропала, — он попытался снова приблизиться, но она сделала шаг назад, упершись спиной в парапет. — Замерзла, наверное? Я согрею. — Дима, привет, — холодно сказала она, отстраняясь. — Руки убери. Кто тебе дал право их распускать? Он не смутился, лишь шире ухмыльнулся, приняв её отпор за игру. — Да ладно тебе, не кисни. Мы же друзья, вроде как. И потом, я тебя давно приметил. Красивая ты у нас, — его голос стал навязчиво-сладким. — И в хоккей разбираешься, это редкость. В общем, ты — то, что надо. Его слова, такие грубые и примитивные, резали слух после той сложной, невысказанной боли, которую она носила в себе. После тех разговоров с Максом. — Дима, прекрати, — её голос дрогнул не от страха, а от нарастающего раздражения. — А что прекращать? — он развёл руками, делая вид, что не понимает. — Ну раз уж на то пошло, давай встречаться. Ты классная. И красивая. Чего тут думать? Это был не предложение. Это было заявление. Уверенность человека, который привык, что всё даётся легко. Который видел в ней просто симпатичную девушку с общих трибун, без прошлого, без глубины, без той бури, что бушевала у неё внутри. И тогда это случилось. Слова вырвались сами, громко, чётко, отчеканиваясь на морозном воздухе, прежде чем она успела их обдумать: — Нет. У меня есть любимый человек. Тишина повисла между ними. Ухмылка с лица Димы сползла, сменившись сначала недоумением, а потом обидой и досадой. — Ой, да? — фыркнул он. — А где же он, этот «любимый»? На хоккее тебя одну оставил? Не похоже. Его слова ударили в самое больное, в ту самую трещину сомнения, что жила в ней. Но вместо боли они вызвали новую, чистую волну гнева. Гнева за то, что этот ничего не значащий человек посмел касаться её чувств, которые были для неё сейчас святыней. Её связью с тем, кто был за тысячи километров. — Это не твоё дело, — отрезала она, и в её голосе зазвучала сталь, которой она сама в себе не знала. Она оттолкнула его плечо, не сильно, но решительно, проходя мимо. — Пока. Она не побежала. Она развернулась и пошла прочь твёрдым шагом, не оглядываясь. Слышала, как он что-то бормочет ей вслед, обидное, пустое. Но это уже не имело значения. Она шла по знакомым улицам, и в голове, отчётливо, как эхо, звучала её собственная фраза: «У меня есть любимый человек». В первый раз. Она в первый раз призналась. Вслух. Другому человеку. И не просто «парень» или «он». А именно — любимый человек. Это не было игрой. Не было попыткой отшить нахала. В момент, когда эти слова срывались с её губ, она осознала их абсолютную, оглушительную правду. Где-то там, в своём аду тишины и готовящемся пожаре, был человек, который стал для неё центром. Точкой отсчёта. Любимым. Со всеми его яростью, болью, сложностями и теми редкими искрами нежности, что он ей показывал. Она не планировала этого говорить. Возможно, никогда и не сказала бы, если бы не эта грубая, дурацкая ситуация. Но теперь это было произнесено. И от этого что-то внутри щёлкнуло, встало на свои места.

***

             Она зашла в свой дом. Но она-то была уже другой. Она прошла в комнату, не включая свет. Подошла к окну. На улице горели фонари, падал мелкий снег. Где-то там, за тысячу километров, уже начинался новый день. День перед свободными заездами. Она достала телефон. Аккаунт Макса молчал. Она медленно, осознанно набрала в поисковике расписание трансляций предстоящего уик-энда. Завтра — первая практика. Она будет смотреть. Не как сторонний наблюдатель, затаив дыхание от страха. А как человек, который только что признался вслух, что у него там, на экране, находится его любимый. И что бы там ни было — пожар или пепел — она будет на его стороне. Молча. На расстоянии. Но уже без внутренних сомнений в том, какое место он занял в её жизни. И это знание придавало странную, горьковатую силу.

***

      Вот они и наступили, выходные Гран-при Сингапура. Предпоследняя гонка сезона. И каждый её момент был для Маши медленной пыткой, более изощрённой, чем всё, что было до этого. Свободные заезды, квалификация — всё прошло под один и тот же, набивший оскомину гул провала. Машина Макса, та самая «непобедимая» RB, в этом сезоне казалась неуклюжим, неповоротливым зверем. Она не «не ехала» — она сопротивлялась, капризничала, отказывалась слушаться. А механики и инженеры… они не просто ничего не делали. Они разводили руками. На экране в пресс-комнате мелькала отстранённая фигура главного инженера с каменным лицом: «Да, машина не идеальна. Пилот должен больше времени уделять машине. Мы анализируем данные». Это были слова-пустышки, за которыми скрывалась пугающая правда: команда, похоже, смирилась. Смирилась с тем, что их легендарный пилот, пятикратный чемпион мира, в этом году ни разу не поднимется на подиум. Или был другой мотив, выбить Макса из формулы 1. Про это даже думать было страшно. Предпоследняя гонка сезона была не битвой, а церемонией похорон его чемпионской репутации, и они были лишь гробовщиками, равнодушно выполняющими свою работу. Сама гонка превратилась в сюрреалистичный кошмар. Три красных флага. Два виртуальных автомобиля безопасности. Хаос, аварии, непредсказуемость — обычно его стихия. Но сегодня Макс был не охотником, а жертвой обстоятельств. Он застрял где-то в хвосте, на семнадцатом месте, беспомощный, как щепка в бурном потоке. Маша смотрела, вцепившись в край стола, её ногти оставляли белые следы на дереве. Всё внутри замерло. И вдруг… чудо. Вернее, грамотная стратегия в условиях неразберихи. Пока многие уезжали на пит-стоп под первыми флагами, его команда (или он сам?) приняли рискованное решение остаться. И он, как призрак, вынырнул из ниоткуда прямо в очковую зону. ШЕСТОЙ. Сердце Маши бешено заколотилось, в горле перехватило. Словно луч света в кромешной тьме. Может… может хоть одно очко? Хоть капля достоинства в этом проклятом сезоне? И в этот самый момент мир рухнул. Снова. Фернандо Алонсо, борец до кончика ногтей, в отчаянной попытке атаки на входе в поворот, просчитался. Его машина въехала прямо в заднее правое колесо Макса. Маша вскрикнула — коротко, глухо. На экране болид с единицей совершил нелепый, беспомощный пируэт и, снеся несколько маркеров, улетел на травяную обочину, где и замер, беспомощный и поверженный. Мир поплыл перед её глазами. Звук выключился. Она видела только эту неподвижную точку на зеленом фоне. Потом камера показала его лицо в шлеме. Он сидел неподвижно. И тут в её радио, поверх шипения эфира, раздался его голос. Спокойный. Чрезмерно спокойный. Без тени ярости, без мата, без крика. Просто ровные, металлические слова: «Я в порядке. Машина не едет. Выбываю». Сердце, сжатое в ледяной тиски, с болезненным щелчком отпустило. Он жив. Он невредим. Физически. Но то, что она увидела дальше, было страшнее любой ярости. Когда маршалы помогли ему выбраться, он стоял рядом с своим уничтоженным болидом, снимал перчатки. И на его лице не было ни злости на Алонсо, ни на команду, ни даже привычной маски холодной ярости. Его лицо было пустым. Совершенно пустым. Отрешённым. Он смотрел на кучу искорёженного карбона, который должен был быть его оружием, как на посторонний, неинтересный предмет. Он просто кивнул подбежавшему инженеру, не говоря ни слова, и медленно, с опущенными плечами, поплёкся в сторону пит-лейна, не оглядываясь на трагедию своего сезона, воплощённую в этом обломке. Он не сердился. Он был по ту сторону гнева. В состоянии полной, леденящей капитуляции. Он смирился. С провалом. С унижением. С тем, что его эра, его царствование, похоже, закончилось вот так — не с громким скандалом или героической борьбой, а с тихим, жалким вылетом в Сингапуре, когда он наконец-то получил шанс. Маша выключила трансляцию. В комнате воцарилась гробовая тишина, которую не мог заглушить даже далёкий гул города. Она сидела, и в её собственной груди была та же самая, выжженная пустота. Она чувствовала его поражение так остро, как будто это произошло с ней самой. Вдруг в голове всплыли его слова, брошенные несколько лет назад: «Если станет мало зрелищности, я уйду из формулы 1. Кто знает куда я пойду дальше?…» Телефон лежал рядом. Мёртвый груз. Её пальцы открыли браузер. Она вбила в поиск: «Макс Ферстаппен контракт Red Bull». Потом: «слухи уход Ферстаппен». Потом: «психическое состояние спортсмена после провального сезона». Она погрузилась в чтение статей, сплетен, аналитики. Мир спортивных медиа уже вовсю хоронил его карьеру. Говорили о потере мотивации, о конфликте с командой, о том, что он «выгорел». Что он уже не тот. Что, возможно, ему стоит уйти, пока есть хоть какое-то достоинство. И глядя на его пустое, отрешённое лицо в повторе аварии, Маша впервые задумалась: а что, если они правы? Что если это конец? Не только сезона, а всего? И что тогда будет с тем человеком, которого она назвала «любимым» всего пару дней назад? Кто он без «Формулы-1»? Без своей скорости, своей цели, своей идентичности? Её собственное будущее, в котором гипотетически мог быть он, вдруг предстало не как светлая, пусть и сложная, перспектива, а как непроглядная тьма. Темнота, в которой находится он сейчас. И она сидела одна в своей комнате в Воронеже, с выжженной душой и страшным пониманием: самая тяжелая гонка была ещё впереди. И это будет не борьба за титул или даже за очки. Это будет борьба одного человека — Макса Ферстаппена — за то, чтобы снова найти в себе искру. Чтобы не дать «пеплу» окончательно поглотить его. И она, за тысячи километров, могла только наблюдать. И ждать. И надеяться, что где-то там, на дне этой пустоты, ещё тлеет тот самый огонь, который когда-то сделал его королём.

***

      Вот оно… Интервью с инженерами команд. Инженер RedBull официально заявил, что Макс будет выступать за них и в следующем году. Они предотвращают все слухи. Сердце сжалось, Мария чувствовала, что-то пойдёт не по плану.

***

      Понедельник. После двух пар, казавшихся вечностью в тумане собственных мыслей, Маша наконец была свободна. Она стояла в холле университетского корпуса, прислонившись к холодной стене, и ждала подругу. За высокими окнами клубился густой, молочный воронежский туман, заволакивая деревья и здания, делая мир призрачным и беззвучным. Туман соответствовал её внутреннему состоянию — всё было расплывчато, неясно, лишено контуров после вчерашнего фиаско в Сингапуре. Подруга выскочила из аудитории, щебеча что-то о сложном зачёте, и они, накинув куртки, вышли на улицу. Холодный, влажный воздух обволок их мгновенно. Они сделали всего несколько шагов по скользкой плитке, когда из тумана, словно материализовавшись, возник мужчина. Он был одет в тёмное, дорогое, но неброское пальто, его лицо было невозмутимым и профессиональным. Он подошёл прямо к ним, и его взгляд безошибочно нашёл Машу. — Мария Константиновна? Здравствуйте, — его голос был тихим, вежливым, с едва уловимым московским акцентом. — Меня зовут Алекс. Я от вашего помощника Артёма. Мария замерла, тупо глядя на него. Мозг, забитый проектами и образом пустого лица Макса на обочине трассы, отказывался обрабатывать информацию. Артём? Имя звенело в памяти, отдаваясь эхом из другого мира. Но почему… здесь? В Воронеже? В тумане у её университета? Подруга с любопытством смотрела то на неё, то на незнакомца, но промолчала. — Я… я не понимаю, — наконец выдавила Маша, чувствуя, как в груди начинает нарастать тревожная, непонятная вибрация. — Кто вы? Почему он… прислал за мной? Мужчина по имени Алекс позволил себе лёгкую, почти незаметную улыбку. — Вы оставили вещь. Куртку. Она принадлежит вам, — сказал он мягко, но его слова прозвучали как отточенная фраза из шпионского фильма. И в этот момент, словно вспышка молнии в тумане, её осенило. Артём. Помощник Артём. Не её помощник. Помощник Макса Ферстаппена.  Весь воздух вокруг словно сгустился, стал тяжёлым и наэлектризованным. Сердце рванулось вперёд, ударившись о рёбра. Это он. Это послание от него. Не смс, не звонок. Человек. Посланник. — Куртка… — прошептала она, и её взгляд непроизвольно упал на её собственную, простую пуховку. Но он имел в виду не её. Он имел в виду ту куртку. Ту самую, пилотскую куртку «Red Bull Racing», в которой Маша ходила в паддоке. — Да, — кивнул Алекс, читая понимание в её глазах. — Её необходимо… забрать. А для этого требуется ваше присутствие. Сейчас. Подруга, наконец, не выдержала: — Маш, что происходит? Кто этот дядька? Какая куртка? Маша обернулась к подруге, её лицо было бледным, а глаза горели странным, незнакомым огнём — смесью паники, невероятной надежды и решимости. —Слушай, это… это очень важно. Мне нужно идти. Извини. Я всё объясню потом. Обещаю. Не дожидаясь ответа, она повернулась к Алексу. — Я готова. Мужчина жестом указал на неприметный чёрный внедорожник с тонированными стёклами, который стоял в нескольких метрах, почти сливаясь с серым фоном. Он открыл заднюю дверь. Маша, на секунду заколебавшись, окинула взглядом знакомый корпус, подругу с раскрытым от изумления ртом и клубящийся туман. Потом сделала шаг вперётор и села в салон. Дверь закрылась с мягким, но окончательным щелчком, отсекая её от привычного мира. В салоне пахло кожей и каким-то дорогим, древесным ароматом. Алекс сел на переднее пассажирское сиденье. Машина тронулась абсолютно бесшумно, растворяясь в тумане. — Куда мы едем? — спросила Маша, стараясь, чтобы голос не дрожал. — В аэропорт, — невозмутимо ответил Алекс, не оборачиваясь. — Рейс ждёт. — Рейс? Куда? — её сердце снова бешено заколотилось. — В Абу-Даби, — произнёс он просто, как будто сообщал о поездке в соседний город. — Последняя гонка сезона. Мистер Ферстаппен считает, что если уж заканчивать сезон, то нужно сделать это правильно. А для этого ему нужна… правильная поддержка.

***

      Два с половиной месяца после гонки в Баку для Макса пролетели быстро, но травмы это время нанесла серьёзные. Он всё чаще отстранялся от Келли, пытался погрузиться в работу и изменить хоть что-то.  Как будто команда не слышала, или не хотела слышать. Когда Макс кричал в радио, что в машине что-то не так, он не шутил. Пьер - это новый механик, который набрал себе команду и начал работать с Ферстаппеным в 2027. Он его не слушал. Делал вид, что соглашается, но ничего не происходило. После очередного интервью, на котором не появился гонщик, его пошёл искать Шарль. — Дерьмово выглядишь, — Леклер нашёл его в закутке бокса с телефоном в руках. Там были фотки с Машей. Той самой русской девушкой. За три дня она вдохнула в него жизнь. И всё это время после Баку, его жизнь копала для него яму ещё глубже. Макс не появлялся на интервью. В то время как Келли, намекала на свадьбу. Всё шло не так. — Пошли нужно ехать в отель, а то ты умрёшь здесь, а потом твоя боевая девчонка меня закопает, Шарль помог Максу добраться до номера.

***

      Макс ехал на автомате, он на знал сколько прошло времени и на сколько всё плохо.  После того, как Макс врезался в Сингапуре, у Леклера была задача. Вывести его из этого состояния, пока он не сгорел до пепла. Внезапный план у Шарля Леклера родился сам собой, молниеносно и с присущей ему французской изобретательностью, граничащей с авантюризмом. Они сидели с Максом в затемнённой комнате отеля в Абу-Даби после оглушительного провала Макса в Сингапуре. Ферстаппен молчал уже два дня. Он не ругался, не ломал мебель, не уходил в запой. Он просто… исчез внутрь себя. Эта тишина была для Шарля страшнее любых взрывов. Он видел, как его друг медленно превращается в «пепел», о котором говорил. И тогда Шарль, глядя на пустой взгляд Макса, уставленный в темноту за окном, вдруг вспомнил. Вспомнил её. Машу. Тихую девушку из Воронежа в огромной куртке Макса. Её карие глаза, полные понимания, а не жалости. Её удивительную способность просто быть рядом, создавая островок спокойствия посреди хаоса. Вспомнил, как Макс сказал тогда в Баку: «Спасибо за тишину». «Ему нужна не тишина, — подумал Шарль. — Ему нужен шок. Нужно что-то, что выдернет его из этой пустоты. Что напомнит ему, ради чего можно сражаться, даже когда всё кажется бессмысленным». Идея созрела мгновенно. Безумная, рискованная, но единственная, что имела хоть какой-то смысл. Через пятнадцать минут, убедившись, что Макс, приняв таблетку от бессонницы, наконец провалился в тяжёлый, беспокойный сон, Шарль вышел на балкон. Ночной воздух Абу-Даби был тёплым и сухим. Он достал свой запасной, нигде не зарегистрированный телефон и набрал номер, который знал наизусть — номер Артёма, верного помощника и, по сути, телохранителя Макса. Звонок был принят почти мгновенно. — Артём, слушай внимательно, — Шарль говорил быстро, тихо, но очень чётко. — Мне нужна одна операция. Сверхсрочно и в абсолютной тайне. Даже от него. Пока что. На том конце провода воцарилась напряжённая пауза. Артём привык выполнять приказы Макса, а не его друзей. — Мистер Леклер, я не совсем понимаю… — Ты понимаешь, — перебил его Шарль, и в его голосе впервые зазвучала сталь, обычно скрытая за обаятельной улыбкой. — Сейчас ему хуже, чем когда-либо. Ему нужно то, что вытащило его в Баку. Помнишь ту девушку? Марию. Пауза стала ещё красноречивее. — Помню. — Нужно привезти её сюда. В Абу-Даби. К последнему гран-при. — Мистер Леклер, это… это невозможно. У неё нет приглашения, мистер Ферстаппен ничего не говорил… — Он и не должен говорить, — отрезал Шарль. — Если спросишь его сейчас, он скажет «нет». Потому что он считает, что не имеет права её тащить в этот свой ад. Потому что он в глубине души уверен, что она уже давно его забыла. Но мы-то с тобой знаем, что это не так. Она всё ещё там. Шарль сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание. — Артём, он тонет. Команда его предала, сезон в трухе, он сам себя похоронил. Единственное, что у него осталось от того, что было по-настоящему… это воспоминания о тех трёх днях. И о ней. Он этого не попросит. Так попросим за него. — Но как? — в голосе Артёма прозвучало не столько сопротивление, сколько поиск решения. Шарль понял — он его почти убедил. — Ты действуешь от его имени. Полностью. Ты — его правая рука. Ты говоришь, что это приказ Макса. Ты организуешь всё: билет, машину, встречу в России, визу по прилёту в ОАЭ, я всё устрою с этой стороны через наши связи в Ferrari. У неё есть загранпаспорт? — Думаю, да, она летала в Баку, — медленно сказал Артём. — Отлично. Придумай предлог. Самый простой. Что она что-то забыла, что нужно её присутствие. Что угодно. Но она должна быть здесь к субботе. К квалификации. Это не обсуждается. — А если он взбесится, когда узнает? — в голосе Артёма слышались опасения не за себя, а за то, чтобы не навредить Максу ещё больше. — Пусть бесится, — твёрдо сказал Шарль. — Пусть орёт, пусть швыряет вещи. Это будет лучше, чем это… — он мотнул головой в сторону спальни, где спал Макс, — …чем эта тихая смерть. Я возьму всю ответственность на себя. Скажу, что это моя идея, что ты лишь выполнял мои указания, приняв их за его. Но к тому времени, когда он начнёт орать… она уже будет здесь. Наступило долгое молчание. Шарль слышал ровное дыхание Артёма в трубке. — Я сделаю всё возможное, — наконец произнёс Артём. Его голос снова стал профессиональным и бесстрастным. — Но если что-то пойдёт не так… — Если мы ничего не сделаем, всё продолжается также, — мягко закончил за него Шарль. — Спасибо, Артём. Отправляй человека, которому доверяешь. И пусть он скажет ей, что это от Макса. Ей нужно в это верить. Он положил трубку и посмотрел на спящий город огней. Безумный план. Абсолютно. Но в этом безумии была единственная крупица логики и надежды. Он вспомнил, как Макс смотрел на Машу в Баку. В его взгляде тогда было что-то, чего Шарль не видел у него никогда — нежность, смешанная с изумлением, как будто он обнаружил редкий, хрупкий цветок, выросший посреди асфальтовой пустыни паддока. «Ну что ж, друг, — мысленно обратился Шарль к спящему Максу. — Если ты не хочешь бороться за себя, мы будем бороться за тебя. И приведём тебе твой самый неожиданный и, возможно, единственный настоящий приз этого сезона». Он вернулся в комнату. Макс спал, его лицо в свете луны казалось уставшим и беззащитным, как у мальчишки. Шарль накрыл его сброшенным одеялом и тихо вышел, чтобы начать свою часть операции — обеспечить беспрепятственный въезд русской студентки в Абу-Даби для самой важной операции в жизни его друга.