Глава 21

Арсений

Зима ушла, и на улице уже пахло мартом — те самые первые дни, когда сугробы подсели, а воздух стал мягче. теперь начался новый отрезок учебного года и жизни студентов. В закрытом катке было тихо — раннее утро, мало народу, в основном студенты. В зале тихо эхом отскакивал стук коньков по льду. Кто‑то уверенно мчался по кругу, почти выполняя фигурные элементы. длинные скольжения, резкие повороты, будто лед пел с ними в унисон. Рядом вдоль бортов держались те, кто едва передвигался, пальцы в перчатках цеплялись за ледяной край, каждое пролетающее мимо плечо вызывало у них дрожь. Пары держались за руки, смеялись, падали и вставали; кто-то падал артистично, кто-то — с глухим хрустом и красным лицом. Были и те, кто скользил ровно и спокойно, словно лед для них не в новинку. Арсений катался спокойно, не торопясь, не стремясь обойти или обогнать. Рядом была Катя; она старалась не рассчитывать на его помощь, отпускала руку, делала попытки держаться самостоятельно. Они начали встречаться зимой; Катя уезжала на каникулы домой, а Арсений оставался в общаге, они часто общались по телефону или старались лично. За то время, что они вместе гуляли по заснеженному городу, между ними успела вырасти привычка — держаться рядом и одновременно не мешать друг другу. Сейчас она хрупко улыбалась, искала равновесие, а через несколько кругов сказала, похлопывая по ботинку: — Нога… устала. Болит. Я выйду. Арсений кивнул, не настаивал. Она поехала в сторону выхода. Он посмотрел ей вслед, а затем, решив догнать ребят, которые ускорялись в дальнем конце катка. Вдали крутился Владимир Дорофеев; рядом, чуть позади, каталась Дарья Шанталова. Их отношения тоже родились зимой: Владимир долго добивался её внимания, и теперь они вместе скользили, легко, без напряжения. Арсений прибавил, сделал длинное скольжение — и внезапно оступился, споткнулся о небольшую неровность и рухнул на лед. Боль прошла быстро, но смущение горело в щеках. Из толпы поднял его Илья Сорокопудов — высокий, сосредоточенный, с глазами, в которых что‑то оставалось не выговоренное. — В порядке? — спросил Илья, помогая вставать. — Да, нормально, — сказал Арсений, отряхиваясь. — Спасибо. Они поехали вместе, сначала медленнее, потом быстрее — Прости меня ещё раз за осень. За практику в лесу. Тогда у меня… случился срыв. Мне стыдно. Арсений слушал. В голосе Ильи было и раскаяние, и усталость. — Я не злюсь, — сказал он вслух. — В мыслях, конечно, был зол. Но понимаю, что нельзя было продолжать, когда кто‑то из группы вел себя неадекватно. Это было опасно. Илья замер на мгновение и посмотрел в сторону, где в ярком свете катка виднелась фигура Владимира, катающегося среди парней. — Он занял моё место, — тихо сказал Илья. — Владимир. Он уже третий месяц подряд лучший. Это уже очень долго. Арсений слегка нахмурился: он всегда следил за рейтингом, знал, кто на вершине, кто внизу, сам находился достаточно низки конечно никак осенью, но все равно низко. — Что ты имеешь в виду? — спросил он. Илья сделал паузу, и в его голосе прозвучало что‑то старое и горькое: — В академии лучший студент года — тот, кто дольше всего держался на первом месте в течение учебного года. Академия старая, у неё свои традиции. Лучшим всегда становился Благословенный. Владимир им не является. — Илья, выждав паузу и продолжил — Если никто не сможет честно его опередить, его заставят уступить. Они всегда так делали. Предупреди его. Он хороший, он достоин первого места. Но… второе — тоже неплохо. Арсений слушал и представлял себе Илью ещё до инцидента: лучшим студентом осени, отменным во всём, — а теперь уменьшенным в глазах своих соперников и академии. Слова Ильи гудели в голове простым, древним смыслом: Такие учебные заведения держат привилегии, и иногда место на пьедестале зависит не только от заслуг. — Понял, — ответил Арсений. Илья чуть улыбнулся, но в глазах осталась напряжение. Арсений перевёл взгляд на Владимира и людей рядом с ним: они говорили громко, жестикулировали, раздавался смех. Он не слышал, о чем именно, они говорили. Их движения были размеренные. В тот момент вдоль борта пронёсся огромный Дмитрий Балезин; он обогнал Владимира, едва не зацепив его плечом. На лице Дорофеева мелькнуло недоумение, на секунду застыло выражение шока, но тут же растянулось в широкую улыбку, он крикнул что‑то в сторону Балезина. Казалось, для него это было просто движение по льду, ничего личного: они не соревновались. Балезин просто проехал мимо; Только Арсений уловил неприятное ощущение в этой ситуации. Злое предвидение. Балезин был благословенным и вторым в рейтинге. Они вернулись в академию днём. Вход контролировали по очереди и внимательно досматривали каждого. На дежурстве был Виктор Лукин — он сразу привлёк внимание Петра Сопровского. Как только Виктор показался, Пётр расцвёл и весело крикнул. — Витек, здоров! Виктор ответил холодно. Они отнюдь не были друзьями, и потому такая раскованность Петра удивила и Лукина, и остальных охранников. На глазах у всех малец бодро разговаривал с одетым в броню и с оружием человеком — это выглядело странно и вызывало вопросы. — Той девушке понравились конфеты, которые ты принёс? — поинтересовался Пётр, глядя на Виктора щенячьими, наивными глазами. Но на Петра это не подействовало. Его просто втолкнули в внутрь территории академии — лишь бы он отстал и ушёл.  По пути по внутренней улице Игорь Велиев спросил, о чём вообще речь: он не знал контекста, в отличие от «остальных». Пётр кратко пересказал ситуацию: как он и ещё несколько ребят с ними поймали Виктора у ворот академии с коробкой конфет. Виктор смутился и оказался в окружении шести мужчин; Пётр с лёгкостью вырвал у него коробку и убежал. Это было четырнадцатое февраля, так что по назначению сладостей всё было ясно — вопрос лишь в том, кому они предназначались. Коробка была в яркой фиолетовой упаковке с вишнями. «Вишня в ликёре», — прочитал Пётр и продолжал допытываться с вопросом «Кому?» Виктор отказался отвечать, выхватил коробку и ушёл прочь. Возможно, поступок выглядел не слишком порядочно, но у всех были в памяти правила: запрет на отношения между сотрудниками академии и студентами. Женщины‑сотрудницы в академии были — повара, уборщицы, несколько преподавательниц, вахтёрша — но все они возрастные. Витору же на вид не больше тридцати, он спокойно бы зашел за студента. Пётр был уверен, что конфеты предназначались студентке, но так и не узнал, для кого они были. Возле общежитий они разбрелись. Арсений вместе с Сергеем Сигаем направился на кухню. Разговоры скачали с темы на тему, и вскоре дело коснулось девушек. Арсений, конечно, интересовался Амелией. Сигай нехотя рассказал, что помолвка Амелии с кем‑то из семейства Синепаловых из Сибири снова в силе. — Мы все живые люди и живём не в средневековье, — Затем он добавил. Амелия — ценная невеста и не только потому что Невинская в ней есть еще кровь. Имён не называл: для Арсения эти фамилии все равно ничего не значили. Арсений почти не общался с Амелией лично. Инцидент с её отцом он хорошо запомнил. С ней хорошо общалась Катя, которая рассказывала ему, что Амелия стала сильно религиозной и изменила стиль в одежде: теперь предпочитала скромность — лишь платья и юбки в пол. В академии были девушки, которые наряжались, как на подиум, но Амелия всегда держалась умеренно: блузки, рубашки, брюки и не слишком короткие юбки; теперь же её образ стал совсем другим. Катя, девушка Арсения, одевалась спокойно и обычным образом — не слишком открыто и не слишком закрыто. Длинные каштановые волосы она заплетала в косу. Арсений часто видел, как девушки делают друг другу причёски, и Катя не раз появлялась с сложными прическами. Он не спешил и часто терзался сомнениями: правильно ли поступил, начав с ней отношения, ведь и года ещё не прошло со смерти Марии. Он любил Катю — с ней было комфортно. Она не была такой яркой и требовательной, как Мария, но ему это и не нужно было. Мария притягивала взгляды и часто просила цветов и подарков, на которые у Арсения не всегда хватало денег. Катя ничего не просила, хотя сейчас у него их было предостаточно. Он платил за всё, но не испытывал того всплеска, что был с Марией. Арсений не понимал, как у Сергея могло так внезапно поменяться чувство: любить и вдруг перестать. Он боялся: если отношения с Катей зайдут дальше, не раздумывая о последствиях, то, возможно, вместо тёплой человеческой близости он ощутит мягкую гниль. Звук, которого в академии боя боялись больше всего, разрезал воздух: свист судейского свистка, скупой и сухой, как отрезанный металл. Трибуны вздрогнули, и на мгновение движение в зале стало похожим на взмах старой ржавой машины — медленное, громоздкое, но неумолимое. Девяносто студентов расселись по высоким ступеням, как свидетели гладиаторских игр; их лица светились от возбуждения или скуки, лампы над ареной бросали резкие тени, а запах пота и старого дерева смешивался с ароматом свежеобжаренного кофе, который кто-то принес с собой и держал в пластиковой чашке. — Владимир Дорофеев против Дмитрия Балезина! — тренер произнёс так, будто читал фамилии из списка не по заслугам, а по указке. Его голос отозвался по металлическим поручням трибун. Арсению казалось, что земля под ним стала чуть тоньше. Балезин был вдвое больше; когда он вышел, толпа почти автоматически зааплодировала. Вова мог лишь дотянуться до его подбородка, когда они встали рядом. Смех и крики заполнили промежутки между ударами тех, кто уже выбирал победителя. Среди поддерживающих — Никита Невинский; он улыбался так, словно у него был секретный подарок для Димы. Арсений, смотрел на Владимира абсолютно спокойного ничего на выражающего лица. Арсения страшно сравнил его с заключенном идущим на смертную казнь. — Тебя хотят слить. Руководству академии не нравится, что именно ты первый. Будь осторожен. Арсений рассказал ему все что сказал Илья. Владимир слушал его внимательно, но казалось, что он уже все знал. Вова, подтвердив его догадку. — Я знаю со мной уже договорились – Сказал он странно, улыбнувшись словно у него был план. Теперь, в зале, он пристально следил за двумя бойцами. Первый раунд начался резко. Вова не пытался блокировать — он уворачивался, скользил в пространство, проскальзывал под ударами, будто считал воздух более надёжным чем кости. Его движения были быстрее, но противник был тяжелее и каждый его удар разом оглушал противника. Арсений видел бои Балезина. Арсению оставалось радоваться, что его не ставили с ним. Тренер прекрасно понимал, что тот не оставит от него мокрого места. Балезин выиграл. Послышались громкие Аплодисменты. Во втором раунде Вова изменил ритм. Он дрался так, как мог бы драться в честной схватке: ловко, хитро, распоряжаясь моментом. Один аккуратный удар по корпусу, две подсечки — и через секунду Дима уже искал опору в воздухе. Вова был словно узкий клинок, но клинок, который знает, куда целиться. На этот раз толпа смолкла: никто не ожидал, что меньший по росту и массе сможет так быстро перевернуть бой. Вова выиграл, и его плечи на мгновение расправились — но радость была краткой, и на неё наложился холодный крик судьи о начале третьего раунда. Третий раунд оказался решающим. Вова вновь подавался, делал вид, что уступает, пряча в движениях преднамеренную слабость; Арсений понимал, что там, глубоко внутри создание Владимира он хотел бы показать, что в честном бою он бы положил Диму. Когда объявили победителя, рядом с арены раздался радостный смешок Никиты, лёгкий и уверенный словно он поставил ставку на победу Балезина. Вова стоял, вспотевший, тяжело дыша. Арсений сразу потянулся за телефон посмотреть рейтинг. Он уже сменился, но Дорофеев оказался не на втором, а на третьем месте. Балезин ожидаемо первый. Несправедливость пахла железом и пылью — так близко, что казалось, можно было ощутить её на языке. Арсений вывел Вову из зала. На улице было прохладно. Постояв вместе молча на улице, дыша прохладным воздухом и ощущая лёгкий ветер, Арсений стал переживать, что мокрый Владимир мог простыть, и повёл его внутрь академии — в столовую. Они накупили много вкусностей, Арсений смеялся даже слишком много, говорил обо всём подряд: недавно увиденная дурацкая пьеса, смешные истории из детства, абсурдные планы на вечеринку. Вова усаживался, старался подыгрывать, но Арсений виде что внутри него пустота, смесь горечи и тупой усталости. Он пытался шутками заполнять зияющую трещину в душе друга, но сам думал о другом: о Никите с его уверенной ухмылкой. Как почти все радовались победе Димы. Было немало тех, кто спокойно сидели, но да Балезин был популярным парнем. Дорофеев бы куда скоромнее и не общался со всеми студентами академии.   Мысль пронзила Арсения, как холодный укол: неужели Дмитрий не чувствует, не мучает ли его совесть? Не глушит ли его внутренний голос, зная, что место занял нечестно? Может, он и вправду ничего не знает — просто мальчишка, испуганный и гордый, который получил шанс, потому что кто-то за него протянул руку. Или же он знает. И тогда — какой простор для ненависти. Арсений смотрел на Вову и видел не только принятую враждебность внешнего мира, но и ту маленькую, коварную машину, что тянет вверх тех, у кого есть нужные связи. И в этом всём, где победа измерялась не только силой, а голосом, креслом, сигналом, осталось неприятное ощущение, будто академия учит биться, но не учит честности. Корольков первым подошёл к двери аудитории, чтобы открыть её, но с удивлением обнаружил, что она заперта. Остальные студенты, попавшие к паре, тоже остановились у порога и переглянулись: обычно кабинет Болтина всегда был открыт, и можно было спокойно зайти и дождаться начала лекции. В голове Арсения промелькнули нехорошие мысли, но он старался отогнать их — мало ли по какой причине Болтин мог закрыть дверь. До пары оставалось шесть минут, и было решено ждать у кабинета. Те, кто успел занять диваны, немного снисходительно поглядывали на стоявших; последние в ответ швыряли недовольные взгляды. Шевцов прислонился к стене и ждал, стараясь сохранять спокойствие. Разговоры завелись сами собой: голоса сливались в клубок тем, Арсений ловил отдельные фразы, пытался уследить за несколькими беседами сразу — но тщетно, болтовня превратилась в фоновый, бессвязный шум. Сергей Сигай, сидевший на корточках недалеко от Арсения, спросил ни к кому конкретно не обращаясь: — А нам не отменили пару? Может, зря стоим. Решетников заметил, что, если бы пара отменялась, им бы сообщили в группе, и разговор перекатился на другую, менее значимую тему. Дорофеев и Сигай говорили громко; их фразы резали тишину коридора и тут же смешивались с остальным гулом. Арсений первым заметил, что к ним идёт куратор Волков. Он шёл спокойно, размеренно, не спеша, и было видно, что не собирается останавливаться у двери — просто проходил мимо. Рядом раздалось неожиданное замечание Королькова: — Борода у него как у козла. Корольков, кажется, ожидал, что это услышит только один человек — Ярослав Заседателев, — но в тот же момент в коридоре воцарилась гробовая тишина: услышали все, и Волков в том числе. — Здравствуйте, Станислав Петрович. Волков не отреагировал на приветствие своих студентов, он посмотрел в сторону Королькова и сухо произнёс, что всё слышал. Потом прошёл мимо, не останавливаясь. По коридору прокатился громкий смех; Корольков покраснел и отвернулся к стене, словно пытаясь спрятаться. Заседателев положил ему руку на плечо и шепнул что‑то на ухо, пытаясь разрядить неловкость. Эта сцена быстро потеряла актуальность — обсуждение скатилось и исчезло. Несмотря на звонок, Болтин так и не появился. Общее ощущение, что всё как будто идёт чересчур спокойно, будто нахватает напряжение. Эльдар решил эту исправить. Жертвой его внимания стал Михаил Лескин. — Лескин! — крикнул Эльдар. Михаил обернулся. — Вчера казнили предателя человечества, — продолжил Эльдар ровным, чуть насмешливым тоном. — Человека, предавшего свой род ради виторов. Напряжение в группе выросло. Неловкое молчание стало плотнее. — Зачем ты мне говоришь это? — спросил Лескин спокойно. Арсений не мог понять, почему тот не пошлет его. Не стоило ему отвечать. — Ты считаешь это правильным? — с ехидцей уточнил Эльдар. — Предатели должны быть наказаны. И тем более те, кто помогает монстрам. — То есть казнь правильна? — Не мне решать, какое наказание давать им. — Ты верен Белому Солнцу и человечеству? Лескин ответил сухо и ровно: — Да. Эльдар улыбнулся. — Первым предателем человечества назвали Александра Текучева. Его казнил собственный отец, чтобы доказать верность Белому Солнцу: он застрелил сына. Сделаешь ли ты так же? Убьёшь своего брата? В коридоре похолодело. На лицах многих была видна усталость. Эльдар играл, ему нравилось наблюдать за реакциями; он тянул паузу, наслаждаясь ожиданием. Все ждали ответа Лескина. — Да. Я выполню любой приказ Белого Солнца, — сказал Лескин ровно, без тени смятения. Лицо и голос его не выдали ни страха, ни сомнения. Эльдар растянул улыбку ещё шире — он, похоже, был доволен услышанным. Шевцов, глядя на происходящее, молча молился, чтобы Болтин всё-таки появился: иначе любая спичка могла превратить воздух в пламя. Он бросил взгляд на Королькова — тот, к его удивлению, успел занять диван и теперь был полностью погружён в экран большого телефона, в наушниках. Белая подсветка экрана освещала его лицо; он будто заслонился от реальности, ничто вокруг уже не существовало. Это странно развеселило Шевцова: иногда и самому хотелось отключиться, не видеть и не слышать того, что творится в академии.

Екатерина

Иван Викторович Болтин вводил студентов в новую тему, голос его был ровный, но вкрадчивый — он любил растягивать смысловую паузу, чтобы слушатели успели поймать каждую мысль. — Базы виторов скрыты по всему миру: в городских кварталах и пригородах, в деревнях, в лесах и даже на степных просторах, — рассказывал он, развернув схему на доске. — Найти их непросто. За каждым объектом ведётся постоянное наблюдение; при малейшей угрозе виторы оперативно покидает базу и спокойно перебазируется в другое место. Часто базы прячут в жилых или общественных зданиях. Квартиры покупают или временно снимают. Официально регистрируют офисы, салоны, кабинеты психологов, спортзал — что угодно, что не вызывает лишних вопросов. Иногда в стенах таких зданий создаётся скрытый этаж — карманное измерение. Он сделал паузу, и взгляд его пробежал по аудитории. Потом перешёл к более экзотическим примерам: — В сельской местности целая деревня может стать их базой: при желании они перепрофилируют её под свои нужды, а в заброшенных зданиях умудряются разворачивать целые карманные миры, где можно разместить целый комплекс. Но чаще используют живые, населённые места — они меньше привлекают внимания. Слушавший всё это Арсений сидел, неотрывно следя за словами профессора: в его глазах горел живой интерес. Катя же, напротив, казалось, знала многое заранее — из прочитанных книг, из архивов библиотеки — и скука играла на её лице. Неумолимый, она не заметила, как широко зевнула. Болтин не стерпел. — Фадеева, как я вижу вы, скучаете? — его голос стал резче. — Помимо того, что ваша успеваемость оставляет желать лучшего, и физические данные далеко не соответствуют требуемым, вы ещё и претендуете на то чтобы быть оперативником? То, что вашему отцу повезло — что его приняли на службу в БС — вовсе не означает автоматически одобрение для вас. Катя не выдержала, она готова была терпеть. Молча слушать его она понимала, что это единственный вариант, но после такого: — Вы назвали то, что произошло с моей семьёй, везением. Как вы смеете...» — она старалась говорить ровно, но слова срывались, и слёзы застилали взгляд. В аудитории наступила тягостная пауза: слышно было только тихий тик-так старых часов на стене и дыхание рядом сидящих студентов. Болтин глубоко вздохнул и, не меняя тона, произнёс: — Фадеева, успокойтесь. Я прекрасно понимаете, что я имел ввиду. Я глубоко сочувствую вашей утрате. Но вы должны понимать: в управлении уже служат женщины достойные и подготовленные. Вы к ним не относитесь. Возможно, самый полезный вклад, который вы сможете сделать для БС, — это быть надёжной женой и матерью. Слова повисли в воздухе как холодный удар. Катя опустила голову на парту; её щеки пылали, руки дрожали, карандаш из рук выпал на пол. Она не видела лиц однокурсников — только их силуэты в полумраке аудитории — но напряжение в комнате ощущалось остро. Болтин, не поднимая голоса, вернулся к теме, оставив за спиной разорванную тишину и тяжкое чувство несправедливости, которое, как тень, опустилось на девушку.