9 День. Урок жестокости.

13:04 Аяна смотрела на него. На её лице проступило медленное осознание, а затем — сокрушительная обида, которая разрезала её сердце острее любого лезвия. Её голубые глаза стали влажными, но слёзы не потекли, оставаясь жгучим туманом внутри. Боль от его ауры и от сжатия тентаклей на её запястье и талии пронзала всё тело, отзываясь невыносимой пустотой в едва заживающем колотом ранении под солнечным сплетением. Её пальцы впились в ладони, глуша дрожь. Она стояла прямо, игнорируя агонию, и смотрела в его скрытые глаза. — К стене… В темнице… — её голос прозвучал тихо, но в нём звенела раненая ясность. — Вот значит, ты как меня воспринимаешь. Как пленницу? Или… как вещь? Она сжала челюсти, делая резкий шаг назад. Напряжение заставило острую боль в груди вспыхнуть с новой силой, но она не сломалась. — Нет. Хватит. Я ухожу. — её слова прозвучали твёрдо, как сталь. — И ни в какую Энигму ты не пойдёшь. Никогда. Она намеренно выделила последнее слово, сделав его громче и окончательнее. Аяна сделала ещё шаг, начинала поворачиваться, готовясь разорвать этот унизительный круг. И тише, почти шёпотом, полным горькой горечи, бросила в пространство: — Ты… даже не слушаешь. Ты не понимаешь ничего… Воздух вокруг Кайна не просто сгустился — он схлопнулся, превратившись в тяжёлую, ледяную смолу. Его тентакли, до этого лишь напряжённо обвивавшие её талию и запястье, взорвались наружу все двадцать. Они вырвались из-под чёрного костюма с резким шуршащим звуком, взметаясь чёрными молниями вокруг них, сокрушая ветки и впиваясь остриями в землю. Его челюсти сошлись так, что кость затрещала, обнажая ослепительно-белые клыки в немом, смертельном оскале. …Четвёртое… НЕТ……Вещь?.. Я… НЕ…ОНА… УХОДИТ… ОТ МЕНЯ… Слово «никогда» повисло в воздухе отточенным стальным лезвием. Оно перерезало последние нити его контроля. Его тентакли на её запястье и талии сжались с такой силой, что кости затрещали, а на бледной коже под тонкой белой тканью рубашки тут же проступили тёмные отпечатки. Два других щупальца рванулись вперёд, обвивая каждую из её рук выше локтя, прижимая их к бокам, почти выворачивая суставы. Он не думал. Его действия двигала слепая, всепоглощающая ярость. Его собственная чёрная Метка на левом запястье вспыхнула ослепительным адским пламенем. Он рванул её на себя, закрывая расстояние в полтора шага одним рывком. Разница в росте стала подавляющей — он нависал над ней стеной из тьмы и мышц. Его левая рука взметнулась, и его ладонь вцепилась ей в подбородок, грубо приподнимая её лицо, заставляя смотреть туда, где под кожей бешено метались его чёрные зрачки. — ТЫ НИКУДА НЕ ИДЁШЬ, — прорычал он, и его голос был низким гулом подземного толчка, в котором не осталось ничего человеческого. — ТВОЁ «НЕТ» — НИЧТО. ТВОЙ УХОД — НЕСУЩЕСТВУЮЩЕЕ ПОНЯТИЕ. Его тентакли сдавили её грудную клетку, и раздался приглушённый, болезненный хрип — не крик, а звук выходящего под давлением воздуха из уже травмированного лёгкого. Лёд мгновенно пополз по земле и стволам деревьев, а воздух стал таким густым, что каждое движение давалось с усилием. Остальные щупальца извивались в воздухе хаотично, готовые разорвать любое препятствие. — ТЫ МОЯ. МЕТКА — МОЯ. ЖИЗНЬ — МОЯ. СЛОВА — МОИ. — Он шипел, приближая свое лицо к её на сантиметры. — ЕСЛИ ТЫ СЧИТАЕШЬ СЕБЯ ВЕЩЬЮ — ТАК ЕЮ И БУДЕШЬ. ВЕЩЬЮ, КОТОРАЯ НЕ ГОВОРИТ «НЕТ». КОТОРАЯ НЕ УХОДИТ. КОТОРАЯ ЖДЁТ ПРИКАЗА. Поза была сокрушительной. Он нависал над ней всей своей двухметровой мощью, прижимая её хрупкое тело к себе стальными кольцами тентаклей. Его левая рука держала её за подбородок, а правая была сжата в кулак у его бедра. Его аура давила не просто тяжестью — она была как ледяной пресс, вминавший её в землю, вытеснявший воздух, замораживавший каждую клетку. Она едва стояла, дрожа мелкой, непрекращающейся дрожью, волна за волной накатывала тошнота от боли и холода. Её золотая Метка на правом запястье, зажатом тентаклем, бешено пульсировала багрово-золотым светом, сливаясь в сплошное пятно агонии. И вдруг тентакли, обвивавшие её руки и торс, сжались синхронно, с последним, звериным усилием. Послышался резкий, приглушённый хруст — не громкий, но отчётливый, будто ломалась сухая ветка глубоко внутри. Она вздрогнула всем телом, её зрачки сузились до точек от невыносимого удара. Её спина выгнулась неестественной дугой, пытаясь бежать от боли, которой не было выхода. Из её горла вырвался звук — короткий, приглушённый льдом и давлением, но пронзительный в своей чистой агонии. Это был не крик, а сдавленный, хриплый визг, полный недоумения и физического краха. В тот же миг её Метка вспыхнула ослепительным золотым светом, крича его болью в его же сознание, и тут же потухла, лишь слабо мерцая угасающим огоньком. ...Больно... так сильно... всё... Пелена из белых искр и невыносимой пустоты накрыла её сознание. Несколько слёз выкатились из закрытых глаз и застыли на щеках, не успев скатиться. Она перестала понимать, где верх, где низ, есть ли ещё воздух. Острая, рвущая боль пронзала грудь — там, где старый колотый шов встретился с новой травмой межрёберных нервов, сведённых холодом и давлением. Её дыхание стало прерывистым, хриплым, каждый вдох отзывался жгучим ножом внутри. Ноги подкосились. Она не упала сразу, её на мгновение удержали сжавшие её тентакли, но тело обмякло, повиснув в этих чёрных оковах. Она не отключилась полностью — в тумане агонии мелькали обрывки: его оскал, давящая тьма, собственная беспомощность. Но стоять, мыслить, сопротивляться — она больше не могла. Она просто висела и дышала, короткими, болезненными всхлипами, каждое из которых было пыткой. Кайн замер. Его мир сузился до одного ужасающего звука — того приглушённого хруста и последовавшего за ним сдавленного визга агонии. Его собственная чёрная Метка на запястье взорвалась не яростью, а слепящим белым шквалом физической кары. Это был не просто сигнал — это был удар кинжалом в его собственные внутренности, зеркальное отражение сломанных рёбер и разорванных нервов её тела. ...Хруст... Крик... Боль... Её боль... Моя боль... Я... Сделал... Все двадцать тентаклей замерли в воздухе, их смертоносные концы бессильно обвисли. Давящая аура холода вокруг него разом рассеялась, оставив после себя тяжёлую, мёртвую тишину. Он всё ещё держал её за подбородок, а её хрупкое тело безвольно провисло в его чёрных удавках, которые лишь секунду назад сжимали её с необузданной силой. Его взгляд упал вниз, на её лицо. Её глаза были закрыты, из-под длинных тёмных ресниц по бледным щекам струились слёзы. Она не плакала — она истекала молчаливой болью. А потом он увидел синяки. Тёмные, зловещие отпечатки его щупалец уже проступали на фарфоровой коже её запястий и на торсе под тонкой белой тканью, обещая стать сочными фиолетовыми кровоподтёками. ...Синяки... Кости... 40 килограммов... Я... почти... убил... Его рука, сжимавшая её подбородок, дрогнула и разжалась, как от прикосновения к раскалённому металлу. Тентакли, обвивавшие её, резко отпрянули, высвобождая её искалеченное тело. Она начала падать, как тряпичная кукла, не пытаясь даже сгруппироваться. — НЕТ! — его голос сорвался на низкий, надтреснутый рёв, полный животного ужаса. Он рванулся вперёд, подхватывая её падающее тело на руки. Его движения были резкими, но теперь в них была паническая осторожность. Он прижал её к себе, одной рукой поддерживая под сломанными, как ему казалось, рёбрами, другой — придерживая её голову, которая беспомощно откинулась на его плечо. Он стоял, держа на руках эту крошечную, искалеченную ношу, и смотрел на синеющие отметины на её коже. Его тентакли медленно, почти благоговейно, обвили её спину и ноги, создавая не жёсткий каркас, а подобие защитного кокона, пытаясь согреть, стабилизировать то, что он сам только что едва не раздавил. — Ты… — он попытался говорить, но голос предательски дрожал. — Это… не… этого я… ДЫШИ. Последнее слово прозвучало как приказ, но в нём не было власти — только голая, сокрушённая мольба. Он чувствовал, как через Метку в него сочится не волна, а тонкая, непрерывная струйка агонии — от раздражённых нервов, от ушибленных мышц, от старой раны, которую он грубо потревожил. Он никогда не слышал её крика так явно, никогда не чувствовал последствий своей силы так остро и унизительно. Его величие рассыпалось в прах перед этим хрупким весом в его руках и тихим прерывистым хрипом её дыхания. 13:07 Она очнулась через минуту. Из её горла вырвался тихий, жалобный звук, похожий на скулящий вздох — отзвук невыносимой боли, всё ещё пульсирующей в теле. Её голова слабо шевельнулась, повернувшись в его сторону, и она уткнулась лбом в чёрную ткань его плеча. Её дыхание было тяжёлым и прерывистым, каждый вдох давался с усилием, отзываясь огненным спазмом в грудной клетке. Она медленно приоткрыла глаза, поморгала, видя перед собой лишь ткань его костюма. Всё тело ныло тупой, разлитой агонией, а в месте сжатия тентаклей горели острые синяки. Она слабо закашляла, стараясь не шевелиться, но боль всё равно пронзила её, заставив вздрогнуть и снова застыть в мелкой дрожи. Её золотая Метка на запястье светилась тускло и неровно, как угасающий уголёк. Аяна чувствовала его феромоны — холодный, металлический запах мощи и тьмы. Она медленно сфокусировалась, видя только его плечо и часть напряжённой шеи. Она замерла, инстинктивно чуть сжавшись. ...Кайн.. тут. Он всё ещё злится? Снова будет кричать? Я.. не хочу... Непривычная тяжесть отдавалась в её собственной груди, сжимая сердце тупой грустью. Она печально опустила свои блестящие голубые глаза, стараясь не думать о чувствах, которые он так сильно ранил. Её взгляд устало скользнул вниз, в никуда, длинные ресницы почти закрыли глаза. ...Больно.. очень. Сколько времени? Кайн почувствовал, как она шевельнулась. Его тело, бывшее окаменевшей глыбой, вздрогнуло от этого слабого движения. Его зрачки под кожей сузились, впиваясь в макушку её головы, уткнувшуюся в его плечо. ...Дышит... Жива... Дрожит... Её тихий, больной кашель отозвался в нем физическим уколом. Он видел, как её тело вздрогнуло от спазма, и его собственные тентакли, осторожно обвивавшие её, напряглись, будто пытаясь поглотить эту дрожь. Его челюсть была сжата так, что скулы выступили резкими белыми углами. Его взгляд упал на её запястье. Золотая Метка её тускло мерцала, как последние угли костра. В ответ его собственная чёрная Метка на левой руке не пылала, а излучала тяжёлое, леденящее сияние — немое отражение его шока и нарастающего ужаса. ...Моя Метка... Её боль... Я... причинил... Снова... Но... это... Он видел, как она опустила глаза, как её ресницы опустились в немом, усталом примирении. Через связь теперь лилось нечто густое и тёмное — физическая агония, смешанная с глухой обидой и страхом... страхом перед ним. Этот страх обжёг его сильнее любой ярости. — Нет... — вырвалось у него тихим, надтреснутым выдохом, больше похожим на стон. — Я... не... Он не закончил. Его тентакли медленно, с невероятной осторожностью, стали менять положение. Одно щупальце мягко коснулось её спины, пытаясь поддержать её лучше, другое чуть ослабило хватку у её ног. Он боялся дышать, боялся пошевелиться, чтобы не причинить ей новой боли. Его глаза были прикованы к синеющим отпечаткам его пальцев на её бледной коже. Он смотрел на них с немым оцепенением, как будто видел их впервые. Его величие и власть лежали где-то у его ног, растоптанные этим зрелищем. — Молчи... — прошипел он, и в его голосе не было приказа, только сдавленная, отчаянная просьба. — Не... двигайся. Просто... дыши. 13:08 Аяна резко открыла глаза. Сквозь туманную боль в голове пронзила острая, ясная мысль. ...Рейд и Лика там остались. А я даже не предупредила..Надо Антону написать, что не приду на смену... не смогу... и Рейду что-нибудь придумать... Её ответственность на мгновение пересилила агонию. Она чуть приподняла голову, глаза забегали. Она не хотела, чтобы её видели в таком виде — с этими страшными синяками и перекошенным от боли лицом. ...Так. Я здесь, на лесопосадке у парка... нужно вернуться домой, наложить повязки... скрыть раны и вколоть обезболивающее из аптечки от Арсения. Слишком больно. Она зажмурилась, сжав челюсти, и снова ослабла, дрожа. Боль пронзала её насквозь, особенно в груди. Она едва сдерживала скулеж. Аяна опустила взгляд, стараясь не встречаться с его взором, и прошептала хрипло, так, что каждое слово давалось пыткой. — К-кайн… ты можешь… переместить меня домой? Она медленно подняла на него глаза. Её голубые зрачки были полны немой просьбы и физического страдания. — Пожалуйста… Кайн замер. Его тентакли, осторожно обвивавшие её, вздрогнули все разом, будто от удара током. Его чёрная Метка на запястье дёрнулась, её леденящее сияние на миг померкло, сменившись слабым, неуверенным мерцанием. ...Просьба... "Пожалуйста"... Ко мне... Она... просит... помощи... у того, кто только что... Воздух вокруг него не сгустился и не зазвенел. Он стал... неподвижным, безжизненным. Его челюсть разжалась на миллиметр. Его скрытые зрачки расширились, впитывая образ её искалеченного тела, синяков, которые он оставил, и этого тихого, надломленного взгляда. Он чувствовал через связь её отчаянную необходимость — не просто уйти, а скрыться, залечить раны, которые он нанёс. Чувствовал острую иглу ответственности перед другими, которая даже сейчас билась в ней сильнее страха. Его величие, его власть над пространством, которое всегда было его инструментом, вдруг показались огромными и неуклюжими. Телепортация причинит ей боль. Но идти пешком... Он не мог позволить себя увидеть, а вести её через город в таком состоянии... — Ты... не вынесешь перемещение, — произнёс он, и его голос звучал глухо, лишённо привычной отчеканенности. Это была не констатация, а немой вопрос, почти растерянность. Его тентакли медленно, с невероятной осторожностью, стали менять конфигурацию. Они плотнее, но мягче обвили её торс, создавая подобие защитного корсета вокруг ушибленных рёбер. Одно щупальце поддержало её голову. — Но иного пути... нет, — он закончил фразу тише, будто говоря сам с собой. Его взгляд упал на её запястье с тусклой Меткой. ...Она просит... Я... должен... исправить... Хотя бы это... Он медленно, будто боясь спугнуть, кивнул. Это было почти незаметное движение. — Закрой глаза. Не дыши. Это... будет быстро, — произнёс он, и в его голосе прозвучала незнакомая нота — не приказ, а суровая инструкция, окрашенная глубокой, неосознанной тревогой. Пространство вокруг них начало искажаться, но на этот раз без грохота или вспышки. Тьма сгущалась тихо, обволакивая их, как желая скрыть от мира её слабость и его немое падение. Пространство искривилось беззвучным вихрем тьмы и сжалось. Из лесной прохлады они материализовались в центре гостиной Аяны. Он стоял неподвижно, как чёрный менгир, всё ещё держа её на руках. Её тело было обвито его тентаклями, создававшими жёсткий каркас вокруг торса. В момент появления её тело сжалось от нового, пронзительного удара боли, разлившейся по всему телу и сфокусировавшейся в груди. Из её горла вырвался подавленный стон. Она вцепилась пальцами в ткань его пиджака, а второй рукой резко, судорожно закрыла рот, надрывно закашлявшись. Голова закружилась с такой силой, что она на пять секунд полностью обмякла. Рука, державшая рот, бессильно упала. В глазах поплыла тёмная пелена, сознание готово было провалиться в пустоту. Но новый, яркий спазм в лёгком резко дёрнул её назад. Она вздрогнула, глаза приоткрылись, зрачки суженные от шока и агонии, не давая отключиться. Аяна лишь слабо сжала упавшую руку, в ладони которой почувствовала влажное тепло. Пара капель алой крови. Снова. Она попыталась не подавать вида, отвернув взгляд и пытаясь сфокусироваться на мыслях о необходимости написать ребятам. Её золотая Метка светилась слабо и неровно, мерцая в такт пульсирующей боли. Кайн всё видел и чувствовал. Его тентакли онемели. Его чёрная Метка на запястье вскрикнула — не яростью, а зеркальной, рвущей болью в собственной груди. Это был точный отпечаток её травмы: жгучий холод прокола, разрывающая тяжесть ушиба, острая игла кашля, которая сейчас пронзила и его. ...Кровь... Снова... От моих рук... От моего... Его лицо было каменной маской, но под кожей чёрные зрачки метались, а рот, единственная чёткая черта, был искажён напряжением. Его челюсти были сжаты так, что, казалось, вот-вот треснет кость. — Нет... — вырвался у него низкий, хриплый звук, больше похожий на стон отчаяния. Его тентакли рванулись в движение. Они не сжимали, а, наоборот, ослабили хватку, стараясь перераспределить поддержку. Два щупальца осторожно, но быстро подхватили её под колени и спину, пока он сам плавно опустился на один из диванов, усаживая её к себе на колени, прижимая к груди, чтобы она не упала. Одна его рука продолжала поддерживать её спину, другая, дрожа, поднялась, но замерла в воздухе, не решаясь коснуться. — Дыши. Медленно, — прошипел он, и в его голосе сквозь железную оболочку пробивалась немыслимая тревога. Его глаза были прикованы к её окровавленной ладони. — Это... я... Вторая рука Кайна так и замерла в воздухе рядом с её лицом. Аяна сфокусировала на ней взгляд, и в её затуманенных болью глазах мелькнуло недоумение. ...Что?.. Рука.. Его рука дрожит.. почему?.. Холодно? Медленно, преодолевая слабость, она подняла свою дрожащую руку с тусклой золотой Меткой. Она аккуратно, с невероятной осторожностью, коснулась его костяшек, положив свою ладонь поверх его дрожащей кисти. Её большой палец мягко, почти невесомо, провёл по его сухой коже, будто пытаясь успокоить. Её жест, полный немой нежности посреди её собственного страдания, вызвал в её сердце щемящую грусть. Кончики его пальцев от этого прикосновения слегка коснулись её щеки. Аяна виновато опустила взгляд, и тихим, надтреснутым шёпотом проговорила, поджимая губы: — П-прости... меня... Я... Она не знала, что сказать, но чувствовала вину — привычную, всепоглощающую вину за всё. Она напряглась от новой волны боли, но всё же подняла на него глаза. Кайн застыл. Его мир, уже дававший трещины, рассыпался в немое оцепенение. ...Прикосновение... Она... касается... МЕНЯ... Успокаивает... МОЮ дрожь... После того, как Я... Его дрожь не прекратилась — она перешла в мелкую, внутреннюю вибрацию, сотрясавшую всё его существо. Его тентакли, обвивавшие её, не обвисли — они онемели, став неподвижными чёрными обручами, будто парализованными этим жестом. Воздух в комнате не сгустился, а стал неподвижным и безвоздушным, как в склепе. Его скрытые глаза за широко открытыми веками расширились до предела, чёрные зрачки поглощая свет, уставившись на её ладонь на его руке. Его челюсти разжались. Из его рта, обычно искажённого оскалом или холодной усмешкой, вырвался тихий, сдавленный звук, лишённый всякого смысла. — Ты... — начал он, и его голос был чужим — надтреснутым, хриплым, лишённым всей мощи и власти. — Ты... просишь... прощения? У... меня? Он медленно, будто против собственной воли, повернул свою ладонь. Его пальцы не сомкнулись вокруг её руки — они просто легли под неё, позволив её ладони лежать на своей, чувствуя холод её кожи и лёгкую дрожь. — За что? — прошипел он, и в этом вопросе не было злобы. Была глухая, сокрушительная непонятность. — За то, что твоё тело ломается от моей силы? За то, что ты не подчиняешься? За то, что... Он замолчал, не в силах договорить. Его взгляд скользнул с её лица на синеющие отпечатки на её руках, на её окровавленную ладонь, которую она только что подняла, чтобы утешить его. ...Она ранена. Кровь. Боль. Моя вина. А она... гладит мою руку... — ЗАТКНИСЬ, — вырвалось у него вдруг, но это не был крик. Это был тихий, надломленный стон, обращённый в никуда, полный ненависти к самому себе. — Не смей... просить прощения. Не смей... 13:10 Аяна резко замерла, вспомнив кое-что важное. Она чуть сжала руку Кайна и медленно отвела её от своего лица, положив её ладонь себе на грудь. — Подожди немного, мне нужно написать... Она убрала руку и, осторожным движением, которое всё равно отозвалось острой болью в торсе, достала телефон из кармана. Она напряглась, сосредоточившись на экране, как на самом важном деле сейчас. Аяна быстро отправила короткое сообщение Антону, что её не будет сегодня на смене, и мгновенно получила в ответ «Понял». Тут же она написала Лике, которую оставила в парке, тоже кратко: что она ушла домой. Аяна поджала губы, предвосхищая пару ехидных вопросов и шуток от лучшей подруги. Перейдя в чат с Рейдом, она опустила экран, задумавшись. Как объяснить это ему? И что ему вообще сейчас делать? Аяна посмотрела на Кайна и тихо, неловко проговорила: — Кайн… а что сказать Рейду? Мы же… его оставили в парке. Из её уст это прозвучало так растерянно и по-детски, будто они действительно бросили котёнка, а не смертоносного агента. Она посмотрела в сторону и, ещё более неловко, добавила тише: — А ещё у него моя сумка осталась… Кайн почувствовал, как его ладонь лежит на её груди, под тонкой тканью рубашки. Через кожу он ощущал бешеный, сбивчивый ритм её сердца и глухую вибрацию боли, исходящую от ушибленных рёбер. Его пальцы лежали неподвижно, будто пригвождённые. ...Сердце... Бьётся... Слишком часто... От боли... От страха... От меня... Затем прозвучали её слова. О Рейде. О сумке. О том, что они его «оставили». Её тон был таким растерянным, таким... обыденным. В этом не было упрёка ему — только деловая озабоченность и та самая ответственность, которую он чувствовал через связь и которая сейчас казалась невыносимой. Он сидел неподвижно, а внутри бушевал холодный ураган. Его тентакли, всё ещё обвивавшие её, замерли в неестественной статичности. Воздух вокруг него не давил — он был тяжёлым и безжизненным, как в гробнице. ...Рейд. Агент. Задача. Контроль. ...Она советуется... Со мной... О моём агенте... После того как я... Его собственнический инстинкт взвыл при упоминании другого Альфы, даже подчинённого. Ярость тут же наткнулась на сокрушительное зрелище её синяков и окровавленной ладони. Гордыня требовала немедленно приказать Рейду явиться, чтобы он сам увидел последствия своей нерасторопности. Но прагматичный расчёт и этот новый, едва осознаваемый ужас перед её хрупкостью диктовали иное. Его челюсти медленно сомкнулись. Под кожей его лица чёрные зрачки сузились до точек, уставившись в пространство перед собой. — Рейд, — прозвучал его голос. Он был низким, абсолютным, но лишённым прежней всесокрушающей мощи. Он отдавал приказ не вслух, а через глубинную связь своей сети, напрямую в сознание агента. — Объект перемещён в место укрытия. Состояние: стабильно, требует покоя. Твоя задача: оставаться на прежней позиции, обеспечить прикрытие отвлекающего манёвра. Забери вещь цели. Доложи о любых подозрительных активностях в радиусе. Приказ был чёток, как всегда. Но в его подтексте сквозило иное: Стой там. Не приближайся сюда. Не смотри на неё в таком виде. Затем он медленно перевёл свой невидимый взгляд на Аяну. Его голос, когда он заговорил с ней, стал тише, глубже, с новой, незнакомой хрипотцой. — Сумка будет доставлена. Агент остаётся на посту, — отчеканил он, и в этих словах звучала окончательность. — Твоя «смена»... отменена. Твоё следующее «задание»... Он сделал микроскопическую паузу, его тентакли чуть дёрнулись вокруг её тела. — ...не существует. Пока я не решу иначе. Аяна уже успела отложить телефон, когда прозвучала первая фраза. Она хотела коснуться его руки, лежащей на её груди, но, услышав последнее, замерла. Её челюсти сжались, а широко открытые голубые глаза уставились на него. ...Не существует? Опять приказывает.. после того как... Он ведь не понимает ничего! Даже не слушает! Я защищаю его, а он... Она опустила взгляд, смотря куда-то сквозь свою руку, лежащую поверх его. Она чувствовала боль и душевную, и физическую. ...Не понимаю его.. сплошное противоречие. То запрёт в темнице.. то держит на руках и.. Так больно... В её глазах появилась влажная поволока, но слёзы не пролились. Она расслабилась, аккуратно снова коснувшись его руки, положив свою маленькую ладонь сверху. Она смотрела в никуда полуприкрытыми глазами, уткнувшись виском в его плечо. ...Нет.. Я иду.. Хочешь ты этого или нет.. Я.. ни за что.. Не дам этому случиться... Она закрыла глаза, давая себе время на восстановление. Её Метка светилась слабым светом, лишь на мгновение вспыхнув плотнее, золотым отблеском непоколебимой решимости защитить во что бы то ни стало. Кайн чувствовал, как её маленькая ладонь ложится поверх его руки. Это прикосновение, полное странной, немой нежности, обожгло его кожу. Затем через Метку в него ударила волна — не страха и не покорности, а чего-то густого, тёплого и невыносимо печального. Это было чувство, направленное прямо на него, пронизанное душевной болью и в то же время чем-то непоколебимо твёрдым, как сталь. ...Касается снова... Не боится... Но... страдает... Из-за меня... Зачем?.. Что ЭТО?.. Его тентакли, всё ещё обвивавшие её, вздрогнули. Они не сжались и не ослабли — они застыли в напряжённой неподвижности, будто пытаясь ощутить эту непонятную эмоцию физически. Воздух вокруг него не загустел от ярости — он стал тяжёлым, как свинец, давящим на собственные виски. Его скрытые глаза под кожей сузились до узких щёлок, впиваясь в макушку её головы. Он видел, как её Метка на мгновение вспыхнула ярче — не агонией, а каким-то внутренним светом решимости. И эта решимость была направлена на него. Чтобы защитить. Но от чего? От него самого? От мира? Это не имело логики. ...Она идёт... Вопреки мне... Чтобы... защитить?.. МЕНЯ?.. От чего?.. От её же системы?.. Это... безумие... Его собственная чёрная Метка на запястье замерцала неровно, отражая хаос внутри. Ярость кипела где-то на дне, вызванная её упрямым неповиновением. Но поверх неё нарастало нечто иное — глухое, сокрушительное непонимание и та самая растерянность, которая парализует. Его челюсти медленно разжались. Когда он заговорил, его голос прозвучал низко, глухо, каждый слово давалось с усилием. — Ты... не пойдёшь никуда, — произнёс он, и в этой фразе уже не было прежней всепоглощающей уверенности. Это была констатация, смешанная с тёмной, неосознанной тревогой. — Твоё тело сломано. Твоя воля... ничего не значит против этого факта. Один из его тентаклей, обвивавший её торс, чуть ослаб хватку, но не отпустил, как бы проверяя, не причиняет ли боль. Его взгляд был прикован к её закрытым глазам. — Эта... решимость... — он почти прошипел, — ...она бесполезна. Ты не можешь защитить то, что сильнее тебя в тысячу раз. Это... детская игра. Аяна, уже на грани сознания, тихо хрипло прошептала в его плечо: — Но я... буду... Её тело слабо дрогнуло, пальцы дёрнулись от боли. В глазах застелила тёмная пелена. — Н-не дам... им узнать... Она отключилась. Её рука лишь на сантиметр соскользнула с его, но не упала, осталась лежать поверх его ладони. Кайн услышал её едва слышный шёпот. Эти обрывочные слова — «буду», «не дам узнать» — пронзили его глубже любого клинка. Её тело дрогнуло в его руках, пальцы ослабли. ...Защитить... Меня... Даже сейчас... Во сне... Это... Его тентакли, всё ещё обвивавшие её, онемели. Он чувствовал, как через Метку её сознание погружается в тёмную пустоту, но последней волной шла не боль, а эта упрямая, необъяснимая твёрдость. Никто. Никогда. Ни одно существо во всей его вечности не думало о нём так — как об объекте для защиты, а не уничтожения. Воздух вокруг него застыл. Его скрытые глаза расширились под кожей, впитывая образ её бледного, искалеченного лица. Его собственная чёрная Метка пылала немым, леденящим пламенем шока. — Безумие, — вырвалось у него тихим, надтреснутым выдохом. — Полное... беспросветное... безумие. Его руки, державшие её, застыли в неестественной неподвижности. Он боялся пошевелиться, чтобы не причинить ей новой боли даже во сне. Один из его тентаклей осторожно, миллиметр за миллиметром, приподнялся, и его гладкий кончик едва коснулся её щеки, пытаясь ощутить жизнь под кожей. ...Она спит... После того, как я... А её последняя мысль... обо мне... Он медленно, с бесконечной осторожностью, склонил голову. Его лоб почти коснулся её волос. — Кто... — прошипел он в тишину комнаты, и его голос звучал глухо, потерянно. — Кто ты, чтобы... думать так? Чтобы... пытаться... это? После всего... что я есть. Что я сделал. ... 13:05-13:10 Рейд стоял у лавочки в парке, сохраняя бесстрастную маску. Его энергетический хвост был скрыт под тактическим плащом, но фиолетовые глаза неотрывно следили за опушкой леса, куда ушла Аяна. Внутри него всё сжалось в тревожный комок. ...Девять минут... Слишком долго для разговора... Что там происходит?.. Примерно пятнадцать минут назад он почувствовал это — сокрушительный всплеск ауры Верховного. Это не был звук. Это был физический удар по окружающему пространству: воздух на мгновение стал тяжёлым и ледяным, листья на деревьях зашелестели, как от внезапного порыва ветра. Его собственный хвост дёрнулся под тканью, готовый вырваться наружу в боевой готовности. Но так же быстро, как появилось, давление исчезло, сменившись гробовой тишиной. ...Ярость... А потом... ничего... Что он сделал?.. Где она?.. Он ничего не слышал и не видел, но этого ощущения было достаточно, чтобы холодная тревога сковала его изнутри. Он мысленно прокручивал сцену, которую видел ранее: Кайн, "обнимающий" Аяну. А теперь — эта ярость. Непредсказуемость повелителя становилась самым опасным фактором. В это время Лика, закончив беседу с Натаном об архитектурных проектах, взглянула на телефон и фыркнула. — О, смотри-ка! Солнышко моё слиняло по делам. Домой, — сказала она, показывая экран с коротким сообщением. — Пишет, что на смену не придёт и всё потом объяснит. Ну конечно, потом! Когда её «ходячий апокалипсис» выпустит из своих объятий. Лика подмигнула Рейду, но в её глазах мелькнула лёгкая озабоченность. — Ладно, «Аметирин», раз её тут нет, и мне пора. — Она вздохнула, собирая свои вещи. Рейд кивнул, не произнося ни слова. Его взгляд был прикован к лесу. После ухода Лики и Натана он остался один. Его пальцы нервно постукивали по фиолетовому браслету на запястье — щиту, который сделала Аяна. ...Задание вечером... Она не может его пропустить. Отказ вызовет слежку Комиссии... Это прямая угроза для неё... и для него. Он вспомнил разговор с Алистером и Аяной прошлой ночью. Спецотряды. Пять минут на поимку существа уровня Люминиэля. Кайн, со всей своей гордыней и неведением о реальной мощи Энигмы, был бы для них идеальной мишенью. Аяна это понимала. Поэтому она не может подчиниться его запрету. ...Договориться с ним невозможно... Остаётся ждать, пока он уйдёт, или обойти... Но в её состоянии... Мысль о её состоянии заставила его хвост под плащом резко дёрнуться. Он не знал, что произошло в лесу, но всплеск ауры и её долгое отсутствие не сулили ничего хорошего. Получив мысленный приказ от Кайна оставаться на позиции и забрать её сумку, он лишь ощутил леденящее спокойствие в голосе повелителя, что было тревожнее обычной ярости. — Понял. Исполняю, — мысленно, через связь, отправил он сухой ответ. Подобрав сумку Аяны, он в последний раз взглянул на тёмную опушку. Его фиолетовые глаза сузились. Затем, с беззвучной фиолетовой вспышкой, он исчез с места, чтобы через мгновение материализоваться на высокой крыше дома напротив её улицы, откуда открывался идеальный обзор. Теперь его задача была ясна: наблюдать, ждать. 16:50 Тишину гостиной нарушал лишь тихий, искусственный треск электронного камина, отбрасывающего оранжевые блики на стены. Аяна лежала на коленях у Кайна, всё ещё обвитая чёрными кольцами его тентаклей, создававших жёсткий, но неподвижный каркас вокруг её торса и рук. Он сидел на диване, прямой и недвижимый, как изваяние из тьмы, его невидящий взгляд был направлен в пространство. Она пошевелилась во сне. Мелкая дрожь пробежала по её телу, сменившись глубоким, болезненным вдохом. Она вздрогнула, и из её горла вырвался тихий, сдавленный стон. Её пальцы, лежавшие на его руке, вцепились в ткань пиджака, прижимаясь ближе к источнику непонятного тепла и безопасности. Затем — новый спазм. Острая боль пронзила всю руку, и она снова вздрогнула, уже сильнее, уткнувшись лицом в складки его одежды. Она не открыла глаза, оставаясь в полусне, где агония и реальность сплетались воедино. Кайн застыл. Его сверхчувствительность уловила каждое микродвижение, каждый переменчивый ритм её дыхания, каждый подавленный звук страдания. Через Метку лилась тупая, непрекращающаяся волна боли, отдававшаяся эхом в его собственной груди. ...Дрожит... Стонет... Во сне... От моих рук... От моей силы... Его тентакли, обвивавшие её, напряглись, но не сжались — они застыли в неестественном напряжении, будто пытаясь сдержать ту силу, что жила в них и могла вновь причинить вред. Он чувствовал, как её пальцы впиваются в его руку. Это не было захватом — это был инстинктивный жест искания опоры. Его челюсти медленно сошлись. Под кожей его лица чёрные зрачки сузились до булавочных точек, уставившись на макушку её головы. В комнате не пахло её обычными сладкими феромонами — только лёгкий запах холода, ивы и... крови. Его собственной вины. ...Цепляется... За меня... После всего... Не боится... Не отталкивает... Воздух вокруг него был тяжёлым, неподвижным, лишённым даже намёка на его обычную давящую ауру. Это была тишина глубокого шока. — Тише, — прошипел он, и его голос прозвучал в тишине низко, хрипло, почти непроизвольно. — Не двигайся. Один из его тентаклей, тот, что обвивал её запястье с потускневшей золотой Меткой, медленно, с невероятной осторожностью, сдвинулся. Его гладкий кончик не коснулся кожи — он просто завис над её пульсирующими синяками, будто пытаясь измерить масштаб ущерба или... заслонить невидимой тенью. 16:59 Аяна медленно открыла глаза. Сначала в поле зрения попал чёрный шелк его пиджака, затем — слабый свет от камина. Острая, ноющая боль тут же напомнила о себе во всём теле, особенно в сдавленной груди и покрытых синяками руках. Её взгляд скользнул к часам на стене. ...17 часов... Пора собираться... Но сначала лекарства... и пить... и бинты нужно сделать... Затем она подняла глаза выше, к его лицу. Он сидел неподвижно, его невидящий взгляд, казалось, был направлен прямо на неё. ...Кайн... он тут до сих пор... Лёгкая волна смущения и неловкости смешалась с физическим страданием. Она собралась с силами и начала привставать, плавно убирая свою руку с его ладони. Движение далось тяжело, боль пронзила рёбра. — К-кайн... — тихо, хрипло, почти нежно позвала она, смотря на него. Кайн вздрогнул. Его тентакли, обвивавшие её, мгновенно напряглись, но не сжались — они застыли в состоянии настороженной неподвижности. Воздух вокруг него не стал тяжелее, но в нём появилась лёгкая, звенящая вибрация, будто натянутая струна. ...Проснулась... Двигается... Голос хриплый... От боли... Она... встаёт?.. Сейчас?.. Его скрытые зрачки под кожей сузились, следя за каждым её микродвижением. Он чувствовал через Метку острую вспышку боли от её попытки подняться и этот странный коктейль из смущения, усталости и... решимости. Ту самую решимость, которая пульсировала в ней ещё до сна. — Куда? — прозвучал его голос. Он был низким, ровным, но в нём не было вопроса. Это был требующий констатации приказ. — Ты не сделаешь и шага. Аяна посмотрела прямо туда, где под тонкой кожей скрывались его чёрные глаза. Её голубые зрачки моргнули несколько раз, и в них появилась влажная поволока — не слёзы, а немое отражение физической агонии и душевной усталости. — Кайн… прошу, просто… — её голос прозвучал тихо, почти моляще. Она снова положила свою маленькую ладдонь поверх его кисти и слегка сжала. — …дай мне встать… пожалуйста. Осторожно придерживаясь второй рукой за диван, она начала подниматься. Движение было мучительным и медленным. Она едва, неловко улыбнулась, глотая новый спазм боли. — Я обещаю… больше не падать… Кайна парализовало. Его мир, уже трещавший по швам, разлетелся на осколки от этого взгляда, от этого тихого «пожалуйста», от этой улыбки, сквозь которую просвечивала невыносимая боль. Она не требовала, не спорила. Она просила. И в этой просьбе была щепящая нежность, направленная на него, того, кто только что едва не сломал её. ...Просит... Улыбается... Глаза мокрые... От боли... Моей боли... И она... просит МЕНЯ... Его тентакли, обвивавшие её, вздрогнули как от удара током. Они не ослабли и не сжались — они застыли в петрифицированном напряжении, будто окаменевшие чёрные узы. Воздух в комнате загустел, но не от власти, а от глухого, внутреннего шторма, не находившего выхода. Его скрытые зрачки расширились до предела, впитывая каждый микрон её лица — бледность, тени под глазами, эту надломленную улыбку. Его собственная чёрная Метка замерцала неровным, тревожным светом, отражая хаос внутри: ярость на её упрямство, слепящий ужас от её слабости и эту новую, сокрушительную немоту, которая сковывала его волю. Его челюсти были стиснуты так, что скулы выступили острыми белыми гребнями. Из его горла вырвался тихий, сдавленный звук, похожий на рычание, заглушённое в самом начале. — Твоё обещание... ничего не стоит, — прошипел он, и его голос был хриплым, надтреснутым, будто ему физически больно говорить. — Твоё тело... ломается от воздуха. Ты... не упадёшь только потому, что я... Он не договорил, закусив губу. Один из его тентаклей, обвивавший её талию, медленно, почти нерешительно, ослабил хватку на миллиметр, но не отпустил, создавая призрачную опору. Другой щупалец, тот, что был рядом с её запястьем, плавно потянулся вперёд и уперся тупым концом в спинку дивана рядом с её рукой, создавая дополнительный упор, будто невидимые перила. Он не помогал ей встать. Он допускал это, наблюдая за каждым движением с немым, напряжённым оцепенением, готовый в любой миг снова приковать её к месту, если её силы изменят. Это была не уступка. Это была мучительная капитуляция его инстинкта контроля перед её тихим, разбитым упрямством. Аяна встала. Движение было медленным, выверенным, но когда она повернулась и сделала первый шаг, острая боль на мгновение пронзила грудь, заставив её замедлиться. Она не подала вида, лишь сжала внутри себя всё в тугой, болезненный комок решимости и пошла к кухне. Она обошла барную стойку, остановилась у гарнитура и включила чайник. Её спина была к нему. Она слегка оперлась о столешницу, и в тот же миг боль усилилась — огненная волна прошла от ладоней до плеч по раненым мышцам, а тупая, опоясывающая тяжесть сдавила талию и грудную клетку в местах сжатия тентаклей. Её глаза на мгновение сузились от агонии, она закрыла их, а челюсти сжались так, что на лице на миг исказилась чёткая гримаса страдания. Она открыла глаза, протянула левую руку к белой коробке аптечки, и рука застыла в сантиметре от неё — пальцы отчётливо дрожали. Она взяла аптечку, придвинула к себе, открыла и достала небольшую коробку. Из неё она вынула одну пилюлю обезболивающего, налила в стакан тёплой воды и проглотила таблетку. ...Обезбол подействует не сразу... и.. может снять разве что боль от невралгии... недостаточно... Она слабо вздохнула, глядя на свёрток светлых эластичных регенерирующих бинтов. ...Должно хватить... осталось их на себя намотать... Её взгляд, не поворачивая головы, скользнул чуть в сторону, туда, где сидел Кайн, и тут же вернулся к аптечке. ...Ну уж нет, просить я никого не буду... Она достала из отдельного отсека один очень маленький капсульный шприц. Аяна повернула голову, перечитывая красные предупреждающие надписи на нём. Она напряглась — она боялась уколов. Повезло, что устройство само вводило препарат. Она взяла всё в охапку и быстро пошла к лестнице. На третьей ступеньке, вцепившись в перила, она поняла, что это может выглядеть как побег. Она повернулась к Кайну, стоя уже боком к нему. — Мне нужно отойти, сделать кое-что... — тихо сказала она, неловко кивнув головой в сторону своего тела, не зная, как назвать процедуру. Аяна поднялась на второй этаж и зашла в ванную, прикрыв за собой дверь. Но перед этим, под расстёгнутым рукавом её блузки, на запястье отчётливо была видна начало жуткой, большой тёмной полосы синяка, которая, казалось, не оставила ни миллиметра светлой кожи. Кайн недвижимо сидел на диване, его величавая фигура была напряжена, как сжатая пружина. Его скрытые глаза под кожей неотрывно следили за каждым её мучительным движением. Он видел, как она опёрлась о столешницу, как сжались её плечи от волны боли, которую он чувствовал через Метку как собственную. ...Дрожит... Игнорирует боль... Идёт... Зачем?.. Лекарства... Бинты... Она готовится... К чему?.. Его тентакли, свисавшие за спиной и частично обвивавшие её торс минуту назад, теперь застыли в воздухе неестественными, остекленевшими дугами. Они не извивались — они коченели от внутреннего напряжения. Воздух в комнате не гудел от мощи, а был тяжёлым и беззвучным, как в гробнице. Он отчётливо увидел начало тёмной полосы на её запястье — чёткий, безжалостный отпечаток его щупальца. И не только там. Под тонкой тканью её блузки он мысленно видел карту других синяков, которые он оставил. ...Мои следы... Всюду... Она... берёт шприц... Тот, что от её техника... Для чего?.. Чтобы заглушить боль... Мою боль... И идти... Его челюсти сходились так, что скулы напоминали резкие скальные выступы. Его рот, обычно искажённый оскалом или холодной усмешкой, был сжат в узкую, жёсткую линию. Когда она поднялась по лестнице и скрылась в ванной, он не пошевелился. Его внимание было приковано к пустому пространству, где она только что стояла. Мысли неслись, сталкиваясь и разбиваясь о стену непонимания. ...Она не дала ответа... Отказалась только от «смены»... Но бинты... Инъекция... Она готовится к бою. К тому самому «заданию». После этого. После того как я... Ярость закипела где-то в глубине — яростное, собственническое возмущение от её упрямого неповиновения. Но она тут же тонула в густом холоде шока от её физического состояния и её последних слов о защите. Он не уйдёт. Империя, сеть, дела — всё это было пылью по сравнению с этим напряжённым ожиданием здесь, в её гостиной. Он не оставит её одну в таком состоянии, даже если это значило противостоять её воле. Даже если это значило увидеть, как она снова ослушается его прямо на его глазах. Один из его тентаклей дёрнулся и вонзился острым концом в подлокотник дивана с глухим хрустом, оставляя свежие зазубрины на дереве. Ещё одно щупальце медленно потянулось к лестнице, как бы ощупывая воздух, в котором ещё витал её слабый, больной запах. — Приказ... — он произнёс это слово тихо, но с той же железной окончательностью. Он обращался не к комнате, а через глубинную связь своей сети. — Рейд. Доклад. Всё ли спокойно на периметре? — Его голос в мысленной передаче был низким, абсолютным, но лишённым прежней всесокрушающей уверенности. Это был механический запрос, попытка ухватиться за хоть какую-то контролируемую информацию, пока он сидел здесь, парализованный собственной одержимостью и немым предчувствием нового столкновения. 17:08 За дверью ванной царила тишина, нарушаемая лишь приглушённым шумом фена. Каждое движение за той дверью отзывалось в Кайне тупым эхом боли через Метку. Он сидел неподвижно, его тентакли застыли в воздухе, будто окаменевшие чёрные корни. --- Аяна стояла перед зеркалом, дрожа от холода и агонии. Каждое движение, каждый взмах полотенцем, чтобы высушить волосы, было адской пыткой. Она стискивала зубы, чтобы не издавать звуков, пытаясь дышать ровно и мелко, чтобы не тревожить старую рану. Затем она посмотрела на своё отражение. И ужаснулась. Тёмные, фиолетовые полосы и синяки почти полностью покрывали её руки от запястий до плеч и торс, будто чудовищный узор, нанесённый чёрными чернилами жестокости. Лишь технологичный пластырь на груди, скрывающий колотое ранение, оставался нетронутым островком. ...Я, конечно, была готова... но всё же... выглядит ужасно... и... как же больно... Дрожащими пальцами она отклеила внутренний слой эластичных бинтов. Левой рукой, превозмогая жгучую боль в каждом суставе, она начала аккуратно наматывать бинт на правую руку. Каждое касание к коже было ударом тока, каждое движение плеча отзывалось рвущей тяжестью в груди. Вторая рука далась ещё тяжелее. Она издала тихий, сдавленный стон, опёршись о раковину, чтобы не упасть. Спустя несколько секунд она почувствовала холодок от активированных бинтов и лёгкую вибрацию на запястье. Браслет засветился мягким голубым по окантовке, издав тихий мелодичный звук. На экране высветилась синхронизация и процент процесса заживления. Бинты на мгновение тоже издали слабое свечение по краям, которое тут же погасло. Сделав несколько аккуратных вдохов, она приступила к самому сложному. Осторожно обматывая талию и грудную клетку, она чувствовала, как ужасная боль от каждого касания прожигает её насквозь. Она задрав голову, сжала челюсти так сильно, что кости затрещали, и в один момент из её горла вырвался короткий, жалобный скулеж. Она тут же поджала губы, осознав, что он может услышать. Закончив, она снова посмотрела в зеркало. Её руки и торс были теперь аккуратно обвиты светлыми бинтами. Её глаза были широко распахнуты, не моргая, они метались по отражению, а тело дрожало, не зная, куда выплеснуть накопленную агонию. Она с трудом накинула тонкий халат и завязала его. Взяв инъекцию, она посмотрела на неё со лёгким страхом. Но боль была сильнее. Приставив устройство к обнажённому плечу, она сжала челюсти, напряглась, зажмурилась и задержала дыхание. Раздался тихий щелчок. Игла вошла быстро, введя препарат. Аяна выгнулась, издав резкий, хриплый выдох, сдержав надрывный стон. Пустой шприц полетел в мусорную корзину. Она сжала плечо, дрожа, чувствуя, как боль от напряжения и стягивания грудной клетки пронзает всё тело. Пошатнувшись, она ударилась спиной о стену, издав уже жалобный писк, и закашлялась, согнувшись, держась за рану. Метка на её запястье на несколько секунд нестабильно, судорожно замерцала, а спустя десять секунд вернулась к спокойному, слабому свечению. Анальгетик начал разливаться по телу, слабо глуша боль и вызывая лёгкое онемение в грудной клетке. Она вдохнула, увидела в раковине пару маленьких капель крови и смыла их. Осторожно выйдя из ванной, она перешла в свою спальню, закрыла дверь и остановилась, прислонившись к ней. ...Инъекция действует 2 часа... должно хватить... и что потом? Ладно... Она посмотрела на кровать и слегка удивилась, увидев коробку с логотипом Энигмы и открытое окно. Аяна слабо улыбнулась, поняв: дрон из швейного отделения доставил заказ. Она прикрыла окно, подошла к коробке и села на край кровати, устало открывая её. Кайн сидел в гробовой тишине гостиной. Его сверхчувствительный слух улавливал каждый звук из-за двери: сдавленное дыхание, шёпот ткани о кожу, тихий скрип коробки с бинтами. Затем донеслись другие звуки. Короткий, заглушённый стон, когда она обматывала вторую руку. Жалобный скулеж, вырвавшийся в момент самого мучительного касания к грудной клетке. Каждый из этих звуков вонзался в него острее любого клинка. ...Стонет... Скулит... Зажимает... Из-за боли... Из-за... Его тентакли, лежащие вдоль дивана, вздрогнули и застыли в неестественной петрификации. Они не извивались — они напряглись, будто стальные прутья, в которых застыла вся его мощь, ставшая бесполезной и опасной. Воздух вокруг него не гудел. Он стал вязким и неподвижным, как в аквариуме, где он был пойман собственным шоком. Он чувствовал через Метку вихрь ощущений: физическую агонию, пронзающую всё тело; мимолётный ужас и расстройство при виде синяков; холодный страх перед инъекцией. Но не было обиды на него. Это отсутствие обиды сокрушало сильнее всего. Раздался тихий щелчок шприца, затем — резкий, хриплый выдох, полный сдержанного страдания. Удар о стену. Жалобный писк и новый приступ кашля. Кайн замер. Его челюсти были сжаты до боли, скулы выступали резкими углами. Под кожей его лица чёрные зрачки расширились, впитывая эти звуки её мучения, которые он никогда не слышал в таком чистом, неприкрытом виде. ...Это... её голос... от боли... которую Я... Кашель... Кровь... Снова... В его сознании, всегда чётком и расчётливом, наступил хаос. Ярость не утихла, но она перемешалась с чем-то новым и леденящим — с ошеломляющим осознанием масштаба вреда. Он видел эти синяки мысленным взором. Он слышал, как она ломается за дверью. И всё, что он мог делать, — это сидеть и слушать, потому что любое его движение, любое прикосновение в этот момент стало бы новой пыткой для неё. Его руки, лежащие на коленях, сжались в кулаки так, что ногти впились в ладонь, но эта боль была ничем. Один из его тентаклей дёрнулся и ударил тупым концом в собственное щупальце с глухим шлепком — слепая, направленная внутрь агрессия. — Довольно... — вырвалось у него тихим, надтреснутым шёпотом в пустоту комнаты. Это не было обращением к ней. Это был стон поражения, адресованный самому себе. Его величие, его абсолютная власть — всё рассыпалось в прах перед этими тихими звуками страдания, которые он же и породил. 17:10 Аяна надела новую форму. В коробке остался набор из четырёх запасных рубашек из усиленного материала. Она осмотрела себя в зеркале. Костюм был непримечательным, как всегда: светло-бежевые брюки, пиджачная куртка и белая рубашка, кроссовки в тон. Она заплела свои светло-жёлтые волосы в аккуратный хвост. Светло-голубой кулон-перо и висячие серёжки с топазами уже были на месте. Она по привычке оставила одну пуговицу на рубашке расстёгнутой, закрепила рукоять клинка на поясе под пиджаком, который никогда не застёгивала. ...Всё как обычно... и боль заметно затихла, хоть и временно. Надо будет поговорить с Арсением, только аккуратно объяснить, чтобы не подставить Кайна. Она вздохнула и вышла из комнаты. Спокойно спускаясь по лестнице, она увидела Кайна. ...Кайн не хочет, чтобы я шла на задание, настолько что чуть не сломал ребра, блин... но... всё же, снова остался рядом... Аяна сошла с лестницы, сделала пару шагов к кухонному гарнитуру и включила кофемашину. Она поставила кружку, вставила капсулу и, доставая вторую кружку, осторожно повернулась к нему. — Ты кофе будешь? Она моргнула, слегка улыбнувшись. ...Сейчас опять скажет «ты никуда не пойдёшь». А вот и пойду. И вообще, он мог бы с нами пойти, раз так всё хочет контролировать... хотя не царское это дело... Она достала молоко для своего капучино и стояла, ожидая ответа, глядя на него своими ясными голубыми глазами. Кайн сидел неподвижно, его величие казалось пригвождённым к дивану этим местом и её присутствием. Когда она появилась на лестнице, его скрытые глаза под кожей сразу нашли её. Он увидел форму. Светлую. Непримечательную для посторонних, но режущую его взгляд особым, знакомым оттенком. ...Снова это... Светлое... Как тогда... Она... надевает это... Идёт... После всего... Его тентакли, лежавшие вдоль дивана, вздрогнули и напряглись, но не поднялись. Они остались прижатыми к ткани, будто скованные невидимыми оковами его собственного смущения и шока от недавнего. Воздух вокруг него не сгустился. Он стал плотным и тихим, как перед бурей, которая не может разразиться. Её движения были спокойными, обыденными. Включение кофемашины, стук кружек. Она повернулась, и её вопрос о кофе, её лёгкая улыбка обрушились на него как последняя, невыносимая дерзость. ...Кофе... После криков... После крови... Она улыбается... Она спрашивает... Как будто ничего... Как будто я... не едва не... В его сознании столкнулись ярость и глухое непонимание. Ярость кричала о неповиновении, о том, что она игнорирует его власть, его боль, его предупреждения. Неповиновение облачённое в светлую ткань, напоминающую о том, кого он уничтожил. Но было и другое. Она спустилась. Она не убежала наверх. Она стояла здесь, предлагая ему напиток, который он пил только один раз — из её рук. Она смотрела на него теми же глазами, что и тогда, когда просила отпустить её домой после того, как он причинил боль. В них не было страха. Была усталость, грусть, но не страх. — Ты... — начал он, и его голос прозвучал низко, глухо, будто проходя сквозь толщу льда. Он медленно поднял голову, и его невидимый взгляд впился в неё. — Ты думаешь... что этот... кофе... что эта... улыбка... что-то изменят? Его тентакли шевельнулись. Один кончик приподнялся на сантиметр от дивана, замер в воздухе, а затем опустился обратно с едва слышным шуршанием. — Ты одета. Ты вооружена. — Он констатировал факты, и каждый звук был отчеканен из холодного металла. — Ты игнорируешь мои слова. Игнорируешь свою... немощь. Ты собираешься идти. Он не спрашивал. Он знал. — Этот... светлый наряд... — он произнёс это с особой, ядовитой интонацией, — ...он не скроет тебя. Не скроет от меня. И не спасёт от них. Ты будешь чувствовать каждую царапину. Каждый удар. И эта связь... — его чёрная Метка на запястье вспыхнула тусклым багровым светом, — ...она будет кричать об этом прямо в меня. Ты хочешь этого? Чтобы я чувствовал, как тебя снова... ломают? Аяна отвернулась, отложив пустую кружку. Она взяла другую, начала готовить себе кофе, и её голос прозвучал ровно, почти деловито, в ответ на его слова. — Могу закрыть связь. Как ты и просил в первую встречу. Тогда не почувствуешь ничего… Она поджала губы, вспомнив тот самый первый день, пронзённое лёгкое, агонию и то, как он всё это чувствовал. …Наверное, не почувствует… да нет, это было случайностью… точно не повторится… Но ей на самом деле совершенно не хотелось этого делать. Однако если её боль причиняет ему дискомфорт… Она повернулась обратно к столу, поставила свою кружку и задумчиво посмотрела на неё, затем — на Кайна. Её охватил лёгкий дискомфорт от мысли, что она будет пить одна. Она просто вздохнула, села на барный стул и стала греть о кружку свои внезапно очень холодные руки. --- Кайн застыл. Слова Аяны обрушились на него как удар обухом по голове. Его тентакли, лежавшие смирно, взорвались движением. Они взметнулись за его спиной острыми, чёрными дугами, с громким шуршащим хлопком разрезая воздух. Несколько щупалец вонзились в спинку дивана, кроша дерево, но он этого даже не заметил. ...Закрыть связь... Как в первую встречу... Она... хочет... уйти... в тишину... Чтобы я... не чувствовал... Это было немыслимо. Это был акт окончательного отдаления. Тишина, которой он когда-то желал, теперь казалась самой страшной перспективой. В тот самый миг, когда она это произнесла, через Метку ударила сокрушительная волна — не боли, а глухой, щемящей грусти и глубокой неохоты. Она не хотела этого делать. Но была готова. Ради него. Воздух вокруг него схлопнулся, став ледяным и непроницаемым. Его скрытые глаза расширились до предела, чёрные зрачки впились в неё. Его челюсти сошлись с такой силой, что послышался скрежет. — НЕТ. Слово вырвалось низким, сокрушающим рёвом, который заставил задрожать стёкла в кухонном гарнитуре. Это был не приказ. Это был животный, инстинктивный рык отрицания. Его тентакли рванулись вперёд. Они не атаковали. Они окружили её барный стул и саму Аяну плотным, непроницаемым чёрным кольцом, отрезая пути к отступлению. Щупальца не касались её, но вибрировали в воздухе на расстоянии сантиметра от её рук, плеч, спины, будто физическое воплощение его воли. — Ты не посмеешь, — прошипел он, и его голос стал опасно тихим, насыщенным яростью, которая была направлена не на неё, а на саму возможность такого исхода. — Ты не закроешь ничего. Никогда. Эта связь… — он поднял свою левую руку, и чёрная Метка на запястье вспыхнула ослепительным, адским пламенем, — …она МОЯ. Твоя боль — МОЯ. Твои глупые мысли — МОИ. Ты не укроешься от меня. Не в этом. Не сейчас. Не после всего. Он сделал паузу, его грудь тяжело вздымалась. Его взгляд прожигал её насквозь. — Ты хочешь идти? Иди. Но эта нить будет натянута до предела. И если я почувствую, что ты пересекла грань… что тебе угрожает настоящая гибель… я приду. И не спрашивай, что будет с теми, кто окажется рядом. С твоей «Энигмой». С этой улицей. Со всем этим городом. 17:15 Аяна посмотрела на Кайна с широко раскрытыми от удивления глазами. На мгновение она замерла. …ЧТО?.. СЕРЬЁЗНО?! ОН разрешает?! Но только что… наоборот всё… Затем она буквально подскочила с места и рванула к нему, усевшись рядом на диван и придвинувшись вплотную. Её сияющие голубые глаза были полны неверия и вспыхнувшей надежды. Она взяла обеими руками его кисть. — Обещаю, ни единой царапинки! И… Спасибо… Она сделала небольшую паузу, глядя прямо туда, где были его скрытые глаза, и добавила уже серьёзнее, с оттенком мольбы: — Только… не надо идти в Энигму. Ты мне слишком дорог, я… Она отвела взгляд вниз, смущённо, и начала автоматически, нервно поглаживать его руку, словно успокаивая больше себя. — …я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось… В это время её золотая Метка под бинтами светилась плотным, тёплым светом. --- Кайн окаменел. Его мир, который только что балансировал на лезвии между яростью и вынужденной уступкой, перевернулся с ног на голову. Её стремительное движение, её внезапная близость, её руки на его коже — всё это обрушилось на него физическим ударом. …Бежит ко мне… Сияет… Берёт за руку… «Спасибо»… «Дорог»… Она… боится за МЕНЯ… Через Метку хлынул ослепительный поток: Искренняя, непритворная радость от его согласия. Глубокая, щемящая тревога при мысли о его походе в Энигму — тревога, направленная на него, а не из-за него. И эта нежность, с которой она гладила его руку — жест, полный заботы и привязанности, которых он не понимал. Его тентакли, ещё секунду назад свирепые и напряжённые, вздрогнули и обмякли. Они непроизвольно, плавно обвили её спину и талию, не сжимая, а просто окружая, будто инстинктивно притягивая ближе к источнику этого невыносимого света и тревоги. Воздух вокруг него зазвенел тихим, высоким напряжением, а не гнетущей тяжестью. Его собственная чёрная Метка на запястье, которое она держала, вспыхнула. Не яростью, а горячим, вибрирующим сиянием, зеркаля её эмоции и смешивая их с его глубоким смущением и шоком. Его скрытые глаза под кожей расширились, уставившись на её лицо, на её губы, которые только что произнесли эти слова. «Дорог». Ему, Верховному Альфе, убийце её семьи, источнику её боли. Это было абсурдно. Это ломало все законы. Его челюсти разжались. Когда он заговорил, его голос звучал глухо, сдавленно, будто ему не хватало воздуха. — Твои обещания… пусты. Твоя «дороговизна»… ошибка. — Он выдохнул эти слова, но в них не было прежней уничтожающей силы. Это была горькая констатация, обращённая больше к самому себе. Он чувствовал, как её пальцы двигаются по его коже. Это прикосновение обжигало. Один из его тентаклей, обвивавший её спину, дёрнулся и слегка прижал её ближе к нему, почти неосознанно. — Ты не понимаешь, о чём говоришь, — прошипел он, и в его тоне пробивалась незнакомая хрипота. — Идти в «Энигму»… для меня — раздавить муравейник. Но твой страх… твоя… «забота»… Он замолчал, не в силах подобрать слова. Эта иррациональная боязнь за него со стороны того, кто слабее в тысячу раз, была непостижима. Он резко, почти грубо, высвободил свою руку из её хватки, но не оттолкнул. Его ладонь взметнулась и обхватила её подбородок, приподнимая лицо, заставляя смотреть на себя. — Ты идёшь. Но если эта связь крикнет о реальной опасности… не о царапине, а о конце… я не пойду в твою «Энигму». — Его голос стал низким, окончательным, в нём вернулась частица железной власти. — Я приду за ТОБОЙ. И вырву тебя оттуда, даже если для этого придётся разломать всё, что их защищает. А теперь… Он отстранился, его тентакли медленно отползли от неё, втягиваясь. — …иди. И вернись. Целой. Это не просьба. 17:16 Аяна улыбнулась, тихо, почти нежно повторила его частую фразу, слегка покачав головой: — …это приказ… Она издала тихий смешок. А затем, следуя внутреннему порыву, который шёл вразрез со страхом отторжения и осознанием невзаимности, она почти резко, но осторожно приблизилась к нему. Она оперлась коленями о диван, одной рукой — о спинку, и поцеловала его, прикрыв глаза. Её руки слегка дрожали. Слабые, сладкие феромоны проявились в воздухе, а свет в её Метке стал ярче. Что-то приятное и тёплое отдалось глубоко в груди, и ей не хотелось отрываться, будто это было последнее, что она делает. --- Кайн вздрогнул. Его тело, ещё мгновение назад напряжённое и собранное, потеряло всякую собранность. Её внезапный поцелуй, её дрожь, её феромоны, смешавшиеся с запахом свежесваренного кофе и холода от её бинтов, — всё это накрыло его с головой. …Целует… Сама… Снова… После всего… Сейчас… Через Метку хлынул густой, сложный коктейль: Яркая, ослепительная вспышка того самого чувства, которое он не мог назвать, но которое всегда обжигало его тьму. Глубокая, щемящая грусть, пронизанная усталостью и призрачной болью одиночества. И лёгкий, дрожащий страх — страх быть оттолкнутой именно в этот миг. Его тентакли, уже начавшие втягиваться, взметнулись наружу. Они не атаковали. Они обвили её спину и плечи плотными, но нежными кольцами, притягивая её ближе, глубже в поцелуй, будто действуя напрямую, минуя его сознание. Воздух вокруг них загустел, насыщаясь его мощными, металлическими феромонами, которые смешались с её сладостью. Его собственная чёрная Метка запылала жгучим, тёмным пламенем, отражая вихрь из её души. Он чувствовал эту грусть. Он не понимал её причины, но она резала его острее любой физической раны. Почему она грустит, целуя его? Его руки, лежавшие на коленях, сжались в кулаки. Он не обнимал её. Он застыл, парализованный этим напором нежности и печали, который ломился в него через губы и Метку. Его скрытые глаза под кожей были сужены. Поцелуй длился недолго. Аяна отстранилась первой, её дыхание было сбившимся, а щёки залились румянцем. Она не касалась оснований его тентаклей, но они сами, вибрируя, обвивали её, не желая отпускать. Кайн молчал несколько тяжёлых секунд. Когда он заговорил, его голос был низким, хриплым, лишённым всякой чёткости. — Это… не часть приказа, — прошипел он. В его тоне было непонимание и смущённое раздражение на самого себя за свою немую реакцию. Он резко поднялся с дивана, заставляя тентакли высвободить её. Щупальца медленно, неохотно втянулись под чёрную ткань его костюма. Он стоял, нависая над ней, его величие частично вернулось, но было подорвано внутренним смятением. — Иди, — бросил он коротко, отводя взгляд в сторону. — У меня есть дела в цитаделе. Затем, уже мысленно, через сеть, он отправил сухой, чёткий приказ: — Рейд. Твоя позиция — сопровождение и прикрытие цели на всём протяжении её маршрута до возвращения в точку укрытия. Докладывать о любых отклонениях. Исполнять. Это было формальное разрешение. Признание, что он не сможет остановить её, и попытка хоть как-то контролировать ситуацию через своего агента. Он не оглядывался, когда пространство вокруг него сгустилось и искривилось, поглощая его фигуру. Он исчез, оставив в комнате лишь лёгкий запах озона, металла и неразрешённого напряжения. 17:18 Аяна встала, отпила последний глоток кофе и убрала почти полную кружку в холодильник. Она открыла дверь, ведущую около лестницы на небольшой задний двор и дальше — к поляне в сорока метрах от леса. Она остановилась на пороге, ожидая. Он появился мгновенно. Беззвучная фиолетовая вспышка сверкнула у края поляны, и через секунду Рейд стоял перед ней на расстоянии двух шагов. Его энергетический хвост был на виду, плавно извиваясь за спиной, а фиолетовые глаза уже сканировали её с пристальным, аналитическим вниманием. Его сверхчувствительность зафиксировала всё сразу: · Новые бинты на руках и под тканью куртки на торсе, которых утром не было. Их слабое регенеративное свечение и специфический запах активированного полимера. · Едва уловимый, но резкий запах мощного обезболивающего — тот самый, который Арсений использовал прошлой ночью. · Лёгкую дрожь в её пальцах, неестественную бледность кожи и тени под глазами. · Осторожное, сдержанное дыхание, будто каждый вдох давался с расчётом. · И... запах крови. Свежий. Слабый, но несомненный. Не внешний — исходящий от неё. · Воздух в доме ещё вибрировал остаточным эхом мощной ауры Верховного, тяжёлой и неспокойной. Вся эта информация сложилась в тревожную картину. Его хвост замер на мгновение, а затем нервно дёрнулся кончиком. Фиолетовые зрачки сузились. — Здравствуй, прости, что так внезапно пропала… — сказала она, и её улыбка была мягкой, но напряжённой. Рейд молча кивнул в ответ на приветствие, но его взгляд не отрывался от нее. Он сделал шаг вперёд. — Что произошло? — его голос прозвучал низко, без обычной протокольной сухости. В нём была чёткая требовательность. — Новые повреждения. Сильное обезболивающее. Кровь. Его аура здесь была… на пределе. Он сделал микро-паузу, его глаза скользнули по её забинтованным запястьям. — Ты ранена. Серьёзнее, чем утром. Аяна подошла, взяла Рейда за руку и повела вперёд, идя рядом. Она посмотрела на голубое небо. — Ну… мы немного поспорили. Кайн… не хотел, чтобы я шла на задание, а когда я отказала и хотела уйти — он разозлился. И… Она неловко поджала губы, отведя взгляд. — …ну, он не специально меня «повредил»… Она выдохнула и, сделав паузу, добавила, глядя прямо перед собой: — Я настояла на телепортации домой, и у меня случился опять рецидив той раны. И да… вколола себе препарат. 2 часа боли чувствовать не буду. Подойду к Арсению, как найдём. Она отпустила его руку и повернула к нему голову, отчего голубые серёжки тихо звенькнули. — Всё не так плохо. Раны заживут… я буду осторожней. И… Аяна подняла руки, демонстрируя, что они уже не дрожат. — …они на самом деле дрожали не от боли… скорее, от волнения просто… Она прикрыла пальцами губы, смотря куда-то вперёд и вниз, и вдруг слегка порозовела, а на лице появилась лёгкая, задумчивая улыбка. Казалось, она забыла, о чём говорит. Она опустила руку, убрав кисти в карманы куртки. — В любом случае, я выбила нам разрешение на задание. А прогуливать их нельзя. И… да, я знаю, что телепортация мне запрещена… и препарат… У меня не было других вариантов. Она кинула взгляд на Рейда. — Я пыталась ему два раза подвести диалог к тому, чтобы объяснить, почему мне нельзя отказываться от заданий… Аяна резко выдохнула, наклонив голову, а затем подняла её. На лице отразилась усталая раздражительность. — …но он считает себя сильнейшим… и всё. Даже не знаю, как теперь ему объяснить, что это не так… Рейд шёл рядом, его внимание было полностью приковано к ней. Его фиолетовые глаза не пропускали ни одной детали: её напряжённую походку, неестественную плавность движений под действием препарата, лёгкий румянец на щеках, сменивший бледность. ...Она обезболена... Вынуждена была телепортироваться... Снова кровь... И он... «повредил»... Его энергетический хвост, плававший за спиной, взметнулся и застыл на мгновение в напряжённой дуге, светясь ярким, тревожным фиолетовым. Затем он опустился, но его кончик продолжал мелко дёргаться. Он вспомнил тот случай, когда его собственная телепортация вызвала у неё рецидив. Если она сама попросила об этом у Кайна... значит, идти пешком было невозможно или опаснее. Это добавляло новый, тёмный оттенок в картину того, что произошло в лесу. Слова о разрешении Кайна вызвали у него глубокое недоумение, быстро сменившееся холодной тревогой. Он видел всплеск ауры. Он чувствовал её остатки в доме. Потеря контроля такого масштаба... и затем — разрешение? Это не сходилось. Если только... если только она не нашла какой-то невозможный аргумент. — «Не специально» — не оправдание, — прозвучал его голос, низкий и чёткий. Он шёл рядом, его плечо было чуть впереди, как бы прикрывая её. — Ты знаешь, что происходит, когда он теряет контроль. Стены в твоём доме — не случайность. Его хвост плавно обвил её талию на миг, не сжимая, а словно проверяя устойчивость, и так же плавно отпустил. — Ты приняла препарат, который Арсений использовал со снотворным. Отдельно он даёт лишь временную блокаду боли, но не лечит. Это риск. — Он посмотрел на неё, и в его взгляде читалась не критика, а жёсткая озабоченность. — И ты права. Отказаться от задания — нельзя. Следствие Комиссии, слежка... они выйдут на него. Он вспомнил ночной разговор, спецотряды, пять минут на поимку Люминиэля. Он сделал паузу, подбирая слова. — Он не поймёт. Пока не столкнется с этим лицом к лицу. Его гордыня... его сила... для него это абстракция. Угроза, которую можно сломать личной мощью. — Рейд произнёс это сухо, как констатацию факта. — Ты пыталась объяснить. Он не услышит. Пока не станет слишком поздно. Поэтому сейчас... Он снова посмотрел на неё, и его глаза загорелись фиолетовым светом. Но Аяна добавила с легкой улыбкой опередив его: — Сейчас...наша задача — обеспечить, чтобы «слишком поздно» не наступило. Не для него. И... не для нас... Хвост Рейда выпрямился и замер в боевой готовности позади него, свечение стало сфокусированным, холодным. Он кивнул.