12. Монстр, которого я выбрала.

Аяна допила воду, поставила стакан на столешницу — стекло мягко звякнуло о камень — и повернулась. Усталый выдох сорвался с губ, лёгкий, почти беззвучный, но в тишине гостиной он прозвучал отчётливо, как признание. Метка на запястье мерцала слабым, усталым золотом — пульсировала вяло, будто сам свет внутри неё угасал. Кайн стоял у окна, за спинкой одного из диванов — неподвижный, величественный силуэт на фоне золотистого утра. Руки скрещены за спиной, чёрный костюм безупречен, ни единой складки. Пустота на месте глаз была устремлена на неё — тяжёлая, непроницаемая, как гладь чёрной воды перед штормом. Девушка обошла барную стойку, ступая мягко, почти неслышно. Каждый шаг отдавался глухой, ноющей волной в груди — рана напоминала о себе тупым, пульсирующим жаром под зажившей кожей. Она подошла к середине комнаты и молча опустилась на диван напротив него — лицом к лицу, разделённые только стеклянной столешницей и воздухом, который становился всё плотнее. Голубые глаза поднялись на него. Она смотрела молча — на гладкую белую кожу, на пустоту на месте глаз, на чёрный костюм-тройку, сидящий безупречно, будто он был вырезан из самой Тьмы. ...Так устала... Рана ноет... Больно... Хочу просто упасть... Нужно поесть... Взгляд скользнул по его лицу — по острым скулам, по тонкой линии губ, по абсолютной неподвижности, которая была страшнее любого оскала. Она опустила глаза вниз, выдохнув — тихо, прерывисто. Слабость разливалась по телу тягучей, свинцовой волной. Больше семнадцати часов без еды — она не помнила, когда ела в последний раз. Кажется, в торговом центре, вчера около одиннадцати утра. В обсерватории был только лёгкий перекус, которого хватило лишь на то, чтобы обмануть желудок. Иногда ей казалось, что даже дыхание забирает силы — каждый вдох давался с лёгким, ноющим усилием. Она слегка приоткрыла губы, втягивая воздух глубже, медленнее. Пальцы вцепились в край дивана — хрупкие, побелевшие в костяшках. ...Сердце стучит быстрее... Кажется, я не только волнуюсь... Волосы её — светло-жёлтые, лоснящиеся — золотились в утреннем свете, струящемся из окна. Солнце обтекало её плечи жидким медом, ложилось тёплыми бликами на шёлк халата, на кружево у ключиц, на бледную кожу, которая, казалось, впитывала свет, не отражая его. Кайн смотрел на неё через стеклянную столешницу. Чёрные зрачки под гладкой кожей медленно скользили по её лицу — по бледным щекам, по приоткрытым губам, по золотистым волосам, в которых утро зажгло тёплые, медовые искры. ...Слабость... Дышит тяжело... Пальцы впились в диван... Она едва сидит... Метка на запястье передавала глухую, ноющую усталость — не боль, а истощение, вязкое, как болотная тина. Он чувствовал её сердце — билось чаще нормы, неровно, сбиваясь с ритма. Тентакли под пиджаком напряглись — короткое, сдержанное движение, которое он тут же подавил. Руки остались скрещены за спиной. Ни один мускул на лице не дрогнул. — Ты бледная, — голос Кайна прозвучал низко, ровно, без тени эмоции. — Ешь. Потом поговорим. Он не сделал шага к ней. Он стоял за спинкой дивана, неподвижный, как изваяние, и пустота его взгляда давила на неё тяжёлой, непроницаемой тишиной. Аяна подняла голову, делая глубокий вдох — медленный, тягучий, будто воздух приходилось проталкивать сквозь вату. Голубые глаза устремились на него — решительнее, твёрже, чем мгновение назад. ...Снова «потом»? Я не хочу сидеть в напряжении и ждать... Лучше сразу пусть всё скажет... Метка на запястье на мгновение вспыхнула — короткая, яркая пульсация — и тут же вернулась к слабому, усталому фону. Она выпрямилась, расправляя плечи, и голос её прозвучал тихо, но отчётливо: — Нет. Я хочу решить всё сейчас. Хотя я уже и так объяснилась. Она скрестила руки на груди, и утренний свет золотом лёг на её лицо, на голубые глаза, которые смотрели прямо в пустоту его взгляда. Она видела его — чёрные зрачки под гладкой кожей, напряжённые скулы, тонкую линию губ. — Говори. Кайн слушал. Чёрные зрачки под гладкой кожей сузились — медленно, опасно, будто он примерялся к её словам, взвешивая их на невидимых весах. ...«Сейчас»... Она требует «сейчас»... После того, как позволила чужому Альфе нести себя... После того, как пахла им... Она сидит передо мной и требует... Тентакли под пиджаком напряглись — короткое, сдержанное движение, которое он подавил, не дав им вырваться. Пальцы за спиной сжались в кулак, костяшки побелели. — Ты хочешь «сейчас», — голос Кайна прозвучал низко, глухо, как отдалённый гул. — Хорошо. Он шагнул вперёд — один шаг, обходя спинку дивана. Туфли бесшумно ступили на паркет, и он остановился в метре от стеклянной столешницы, нависая над ней чёрной, неподвижной стеной. — Ты позволила ему нести тебя. Сорок семь минут. Чужой Альфа. Его руки. Его запах. На тебе. Каждое слово падало в тишину, как камень в чёрную воду — тяжело, неотвратимо. — Ты сказала «доверяю». Я слышал. Но ты не ответила на главное. Он наклонил голову — едва заметно, на миллиметр, но этого хватило, чтобы пустота его взгляда стала абсолютной, всепроникающей. — Почему ты не остановила его? Аяна встретила его взгляд — голубые глаза не дрогнули. — Потому что не хотела останавливать. Тишина взорвалась. Воздух в комнате затвердел — мгновенно, будто его заменили свинцом. Свет утра, ещё мгновение назад золотистый и тёплый, начал гаснуть — медленно, неотвратимо, будто само солнце отступило перед надвигающейся Тьмой. Тени в углах поползли вперёд, сгущаясь, становясь плотными, осязаемыми. Электронный камин замигал — раз, другой — и погас. Телевизор дернулся, экран покрылся рябью, прежде чем почернеть. Кайн не шелохнулся. Но губы его разомкнулись — медленно, опасно. Белоснежные клыки обнажились в полном, неприкрытом оскале — не угроза, не предупреждение. Первобытная, животная реакция существа, которое услышало то, что не должно было услышать никогда. ...«Не хотела»... Она НЕ ХОТЕЛА его останавливать... Она хотела, чтобы он нёс её... Чтобы он касался её... Тентакли рванулись из-под пиджака — не плавно, не угрожающе, а судорожно, хаотично, будто плоть Тьмы потеряла контроль. Два чёрных отростка вонзились в стену слева от неё, кроша штукатурку в белую пыль. Третий обвил ножку стеклянного столика, и тонкая трещина побежала по прозрачной поверхности. Остальные застыли в воздухе — напряжённые, дрожащие, готовые сорваться. Рука Кайна, до этого скрещённая за спиной, дёрнулась — пальцы сжались в кулак с глухим, костяным хрустом. Чёрные вены вздулись на запястье, пульсируя в такт бешеному ритму его сердца. — Ты... не хотела... останавливать, — голос Верховного прорвался низким, вибрирующим рёвом, в котором не осталось ничего человеческого. — Ты ХОТЕЛА, чтобы он нёс тебя. Чтобы он касался тебя. Чтобы он... Он не договорил. Оскал стал шире, клыки блеснули в угасающем свете. .... Верховный Альфа стоял в центре комнаты, и Тьма вокруг него клубилась живым, голодным облаком. Свет утра исчез полностью — гостиная погрузилась в густой, непроницаемый полумрак, будто за окнами наступила глубокая ночь. Только слабые, багровые отблески Метки на его запястье разгоняли черноту рваными, пульсирующими вспышками. Тентакли взметнулись за его спиной — двадцать два чёрных отростка, каждый толщиной с руку взрослого мужчины, распустились гигантским, смертоносным веером. Их поверхность — идеально гладкая, как отполированный обсидиан, — поглощала свет, не отражая ни блика. В полумраке они казались разрывами в самой реальности, прорезями в бездну. Длина их достигала двух с половиной метров, концы заострились до игольчатой тонкости — твёрже алмаза, острее бритвы. Они двигались — не хаотично, а хищно, плавно, будто прицеливались. Пять отростков нацелились в потолок, дрожа в сдерживаемой ярости. Семь — распластались по стенам, впиваясь в штукатурку, фиксируя его в центре комнаты. А десять — десять чёрных копий — замерли, направленные прямо на неё, на хрупкую фигуру на диване. Они не касались — они целились, натянутые, как тетива, готовая сорваться. Чёрные зрачки под гладкой кожей расширились — абсолютно, бездонно, поглощая последние крохи света. Оскал его стал шире, клыки обнажились до корней — белоснежные, острые, созданные не для ласк, а для разрывания плоти. Губы его разомкнулись, и из горла вырвался низкий, глухой рык — не слово, а вибрация, от которой стеклянный столик дрогнул, а стены отозвались мелкой, предупреждающей дрожью. — Ты... — голос Кайна прорвался скрежещущим, надтреснутым рёвом, в котором ярость и недоумение сплелись в один сокрушительный аккорд. — Ты ХОТЕЛА, чтобы он нёс тебя. Знала, что он будет касаться. И позволила. Он шагнул вперёд — один шаг, тяжёлый, неотвратимый. Туфли ступили на паркет, и доски под ними жалобно скрипнули, будто сам пол не выдерживал давления его ауры. — Ты говорила, что я — «всё». Что ты выбрала меня. А сама... Он не договорил. Челюсти его сжались с глухим, костяным скрежетом. Тентакли, нацеленные на неё, дрогнули — короткое, судорожное движение, будто они рвались вперёд, но Кайн сдерживал их последним усилием воли. Метка на запястье вспыхнула — ослепительно, багрово-чёрным, заливая комнату адским светом на долю секунды. Тьма вокруг него загустела до предела, стала вязкой, удушающей, будто воздух превратился в смолу. — Объясни, — голос Верховного упал до шипящего, леденящего шёпота, в котором клокотала сдерживаемая буря. — Сейчас. Или я перестану сдерживать себя. Аяна видела всё. Тьма в комнате сгустилась до непроглядной черноты, будто ночь проглотила гостиную. Холод — резкий, обжигающий — впивался в кожу миллионом ледяных игл. Двадцать два чёрных отростка распластались за спиной Кайна гигантским, смертоносным веером, их заострённые концы — твёрже алмаза, острее бритвы — дрожали, нацеленные на неё. Десять копий смотрели прямо в хрупкую грудь, и она слышала их — тихий, свистящий звук, с которым они рассекали загустевший воздух. Кайн нависал над ней — величественный, смертоносный, чёрный силуэт в центре разбушевавшейся Тьмы. Его оскал был полным, неприкрытым — клыки блестели в багровом свете Метки, губы разомкнуты, из горла вырывался глухой, вибрирующий рык. Голубые глаза Аяны распахнулись. Внутри поднялась горькая, жгучая обида. ...Он серьёзно? Алистер мне как брат, а не... Метка на запястье вспыхнула золотом — ярко, отчаянно, пульсируя в такт забившемуся сердцу. Она резко встала, выпрямилась, хрупкая и непокорная, и сделала шаг к нему, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Хватит говорить так, будто я тебя предала! — голос её прозвучал звонко, отчаянно, и влажные глаза устремились на него, пытаясь достучаться. Внутри всё сжалось в тугой ком. Пальцы дрогнули. — Потому что это не та... Она не успела договорить. Рык Кайна — резкий, оглушительный, нечеловеческий — разорвал воздух. Чёрные зрачки под кожей на мгновение проявились отчётливее, сузившись в бешеные, ледяные щели. Тьма взорвалась. Температура рухнула мгновенно — минусовой холод сковал комнату, и иней рванулся по поверхностям, покрывая диван, стены, стеклянный столик белым, колючим узором. Половцы затрещали, электронный камин осыпался ледяной крошкой. И одновременно — тентакли. Пять чёрных отростков выстрелили вперёд с хлёстким, свистящим звуком — быстрее, чем глаз мог уловить. Первый обвил её горло — плотно, жестоко, сжимая нежную кожу. Аяна захрипела, дыхание оборвалось, и тонкие пальцы вцепились в гладкий обсидиан, пытаясь ослабить хватку, но Тьма была неумолима. Второй и третий сомкнулись на запястьях, выкручивая руки, фиксируя её с нечеловеческой силой — ещё немного, и кости бы треснули. Четвёртый обвил талию, прижимая к себе, обездвиживая. Пятый рванулся к её грудной клетке, надавив на рёбра — и рана в лёгком отозвалась ослепительной, разрывающей болью. Но шестой — шестой тентакль — с резким, свистящим звуком вонзился ей в шею сбоку. Не насквозь. Кончик, заострённый до игольчатой тонкости, остановился за миллиметр до артерии, пробив кожу лишь на пару миллиметров. Он дрожал, пульсировал, будто сама Тьма замерла в последний миг, удерживая смертельный удар. Кровь проявилась — две алые капли скатились по белой коже, медленно, почти невесомо, как слёзы самой жизни. Аяна издала сдавленный вскрик — короткий, оборванный удушьем. Боль была всюду: в горле, сжатом до хруста, в лёгком, горевшем огнём при каждом вдохе, в запястьях, которые тентакли выкручивали с неумолимой силой. Холодный воздух обдирал горло ледяными когтями. Метка мерцала — испуганно, судорожно, золотыми рваными вспышками, будто кричала без звука. Она дрожала — вся, с головы до ног, мелкой, неконтролируемой дрожью. Тихий, сдавленный всхлип вырвался из пережатого горла — жалкий, почти неслышный, задушенный стальной хваткой Тьмы. Кайн осознал это не сразу. Сначала была только Тьма — ослепительная, всепоглощающая, застилающая разум багровой пеленой. Её слова — «не хотела останавливать» — всё ещё бились в висках раскалёнными гвоздями, и ярость клокотала в груди, требуя выхода, требуя наказания, требуя, чтобы она поняла, что его собственность не смеет принадлежать другому. А потом — её вскрик. Короткий. Сдавленный. Задушенный. Он пробился сквозь багровую пелену, как трещина в абсолютной черноте. Чёрные зрачки под гладкой кожей дрогнули — широко, бешено, выхватывая реальность рваными кусками. Её лицо — искажённое болью. Её глаза — голубые, влажные, расширенные от шока. Кровь — алая, медленно стекающая по белой коже шеи, две крошечные капли, которые врезались в сознание, как удар молнии. ...Кровь... Её кровь... Я... Я сделал это... Снова... Метка на запястье взорвалась — чёрным, ослепительным светом, который залил комнату на долю секунды. Но сквозь него он почувствовал её — всю, целиком, без фильтров и барьеров. Боль ударила в него с физической, сокрушительной силой. Горло — сдавленное, горящее, каждый миллиметр кожи пульсировал агонией. Лёгкое — пронзённое холодом, разрывающееся при каждой попытке вдохнуть. Запястья — выкрученные, ноющие, кости молили о пощаде. И поверх всего — ужас, чистый, животный ужас, который захлёстывал его сознание ледяной волной. ...Она... Она боится... МЕНЯ... Я сделал ей больно... Я СНОВА сделал ей больно... Тентакли дрогнули — все разом, будто сама Тьма содрогнулась от содеянного. Те, что сжимали её горло, ослабли на миллиметр, но не отпустили — застыли в судорожной, нерешительной хватке. Те, что выкручивали запястья, дрожали мелкой, нервной дрожью, кончики их пульсировали, будто они не знали — сжать до конца или отпустить. Тот, что вонзился в шею, замер — абсолютно, неподвижно, кончик его всё ещё касался её крови, и это касание жгло его сильнее адского пламени. Лицо Кайна — гладкая, белая кожа — исказилось. Не оскал, не ярость. Глубокая, сокрушительная трещина в абсолютной непроницаемости. Губы его приоткрылись — беззвучно, будто он хотел что-то сказать, но слова застряли в горле, пережатом собственным ужасом. ...Я... Я мог... Ещё миллиметр... И... Чёрные зрачки под кожей расширились — абсолютно, бездонно, вбирая её окровавленную шею, её сдавленные всхлипы, её дрожащее тело. И в этой бездне впервые за тысячи лет плеснулось что-то, чему он не мог дать имени — древнее, глухое, разрывающее Тьму изнутри. — Я... — голос Верховного прорвался хриплым, надтреснутым шёпотом, лишённым властности, лишённым металла. — Я не... Он не договорил. Тентакли, сжимавшие её горло, дрогнули — резко, судорожно, будто их обожгло. Один за другим они начали разжиматься — медленно, неуверенно, будто Тьма отступала перед осознанием содеянного. Чёрные отростки втягивались, скользя по её коже, оставляя на ней красные следы — следы его потери контроля. Он стоял перед ней — величественный, смертоносный, и руки его, только что сжимавшие её плоть, безвольно повисли вдоль тела. Пальцы дрожали — мелко, неконтролируемо. — Ты...не должна была подходить... — голос сорвался, превратившись в сдавленный выдох. Он не мог сказать это. Не мог произнести вслух то, что только что сделал. Он снова причинил ей боль. Он снова потерял контроль. И этот раз был ближе всего к смерти. 6:27 Аяна зажмурилась — плотно, отчаянно, будто если не видеть его, то и боль отступит. Из горла вырвался сдавленный звук — не стон, не всхлип, а что-то рваное, надтреснутое, похожее на скулёж раненого зверька. Голова опустилась, и светло-жёлтые пряди упали на лицо, закрывая бледные щёки, приоткрытые губы, влажные ресницы. Она дышала — тяжело, рвано, с хрипами, которые срывались с губ вместе с мелкими, кровавыми каплями. Вкус металла на языке, жжение в горле, ледяной воздух, обдирающий лёгкие при каждом вдохе. Голова закружилась — резко, плывуще, будто пол под ногами качнулся, уходя в бездну. Ноги подкосились, и она начала падать — медленно, неизбежно, хрупкое тело складывалось вниз, прямо на острый угол стеклянного столика, в каком-нибудь сантиметре от удара виском о прозрачную кромку. Кайн видел это. Чёрные зрачки под гладкой кожей распахнулись — абсолютно, бездонно, выхватывая каждую деталь её падения. Медленный наклон. Пряди волос, скользящие по лицу. Голова, опускающаяся к острому углу стекла. ...Она падает... Ударится... Разобьёт голову... Время сжалось в точку. Тентакли рванулись — не атакуя, а спасая. Два чёрных отростка метнулись вперёд быстрее, чем он успел осознать собственное движение. Первый обвил её талию, подхватывая хрупкое тело в миллиметре от острого угла, фиксируя её в воздухе, не давая упасть. Второй скользнул под затылок, поддерживая голову, пальцы Тьмы — невесомые, дрожащие — коснулись её волос, запутавшись в светлых прядях. Кайн опустился на колени перед ней — резко, тяжело, будто сама Тьма подкосила его. Чёрный костюм коснулся пола, иней под ним треснул, рассыпаясь ледяной крошкой. Он не замечал холода. Он видел только её — бледную, дрожащую, с алыми каплями на шее, с влажными ресницами, с разбитым дыханием. Руки его — похожие на человеческие, но слишком белые — взметнулись к её лицу. Пальцы дрожали — мелко, неконтролируемо, когда он коснулся её щеки, оголяя лицо от упавших прядей. Большой палец провёл по скуле — невесомо, будто он боялся, что она рассыплется от одного грубого движения. — Ты... — голос Верховного прорвался хриплым, надтреснутым шёпотом, лишённым властности, лишённым металла. — Ты падаешь... Он не мог сказать ей, что он сделал. Не мог произнести вслух то, что только что чуть не убил её. Чёрные зрачки под кожей бегали — хаотично, нервно, выхватывая кровь на шее, красноту на запястьях, дрожь в её теле. Метка на запястье вспыхнула — чёрным, глухим, обжигающим светом, передавая её головокружение, её слабость, её боль, которая разъедала его Тьму изнутри, как кислота. Тентакли, поддерживающие её, дрожали — мелко, судорожно, кончики пульсировали, касаясь её кожи, и каждое касание было извинением, которое он не мог произнести словами. — Я... — он снова замолчал, челюсти сжались с глухим скрежетом. — Я не должен был... Он не договорил. Он просто держал её — хрупкую, тёплую, живую — в кольце своих тентаклей, и пальцы его всё ещё касались её щеки, будто он проверял, что она ещё здесь, что она не исчезла, что он не убил её окончательно. Аяна сидела на коленях на холодном полу, придерживаемая кольцом чёрных отростков. Один тентакль всё ещё обвивал её талию, удерживая от падения; второй поддерживал затылок, пальцы Тьмы путались в светлых волосах. Халат сбился — шёлк сполз с левого плеча, обнажая тонкую бретель майки, ключицу и бледную кожу между шеей и плечом, где едва угадывался бледный, почти заживший след от его укуса. На шее — тонкая, алая царапина, длиной не больше фаланги мизинца. Кровь ещё не успела стечь на ткань — застыла мелкими, тёмными каплями у края ранки. Аяна приоткрыла влажные глаза, моргая тяжело, медленно. Дыхание срывалось — рваные, неглубокие вдохи, которые обжигали горло при каждом движении грудной клетки. ...Больно... Лёгкое... Нужно выровнять дыхание... Она сглотнула — металлический привкус крови на языке смешался с холодом воздуха. Голубые глаза медленно поднялись на него — влажные, усталые, но всё ещё видящие. Одна рука дрогнула, приподнялась. Пальцы — холодные, слабые — нашли один из тентаклей, обвивающих её талию, и легли на гладкую поверхность. Просто лежали. Не сжимая. Не поглаживая. Касание — невесомое, усталое, будто она проверяла, что он ещё здесь. Кайн смотрел на неё сверху вниз, стоя на коленях на ледяном полу. Чёрные зрачки под гладкой кожей бегали — хаотично, нервно, выхватывая каждую деталь: кровь на шее, дрожащие губы, холодные пальцы, легшие на его плоть. ...Она трогает меня... После того, что я сделал... После того, как я кричал на неё... После того, как чуть не убил... Она трогает... Метка на запястье пульсировала — чёрным, глухим ритмом, передавая её слабость, её холод, её боль. Он чувствовал её пальцы — ледяные, дрожащие — на своей плоти, и это касание жгло сильнее любой раны. Запах крови — сладкий, пряный, омежий — ударил в сознание, и клыки ноюще отозвались глухой, древней тягой. Кайн стиснул челюсти до скрежета, подавляя рефлекс, рвущийся наружу. — Ты... — голос Верховного прорвался хриплым, сдавленным шёпотом. — Ты трогаешь меня. После всего. Он не договорил. Пальцы его — всё ещё на её щеке — дрогнули, погладив скулу невесомо, будто он просил прощения, которого не умел произносить. — Я не должен был. Ты и так... — он замолчал, челюсти сжались. — Ты едва дышишь. Тентакль, обвивавший её талию, чуть сжался — не больно, а теплее, будто пытался согреть её замерзшее тело. Второй, под затылком, медленно погладил волосы — неуклюже, непривычно, впервые в жизни совершая такое движение. — Я унесу тебя наверх. Ты ляжешь. А потом... Он замолчал, глядя в её голубые глаза. Чёрные зрачки под кожей дрогнули. — Потом я уйду. Чтобы не сделать хуже. 6:30 Аяна подняла на него взгляд — голубые глаза расширились, медленно скользя по гладкой коже его лица, по пустоте на месте глаз, по тонкой линии губ. Она опустила взгляд, прикусив губу — нервно, устало, будто собираясь с силами. Кайн поднялся с колен — медленно, тяжело, будто каждое движение давалось через силу. Тентакли, поддерживающие её, перестроились: один скользнул под спину, второй под колени, подхватывая хрупкое тело с пола, как пушинку. Чёрные отростки сомкнулись вокруг неё плотным, надёжным кольцом, прижимая к его груди. Она оказалась в его руках — лёгкая, дрожащая, почти невесомая. Он двинулся к лестнице. Шаги — бесшумные, ровные — ступали по ступеням, и иней под туфлями хрустел, рассыпаясь ледяной крошкой. Коридор второго этажа встретил их полумраком — шторы в спальне задёрнуты, только тонкая полоска утреннего света пробивается сквозь щель, рисуя золотую линию на полу. Спальня Аяны была уютной, тёплой — светлые тона стен, большая белая кровать, застеленная мягким пледом. Слева от кровати — деревянная тумбочка с книгой и стаканом воды. Справа, у балконной двери, — стол с разложенными принадлежностями и ночником в виде луны, отбрасывающим мягкий, серебристый свет. В углу — зеркало в резной раме, отражающее полумрак комнаты. Кайн шагнул к кровати, осторожно опуская её на белый плед. Тентакли медленно разжались, освобождая её тело, но один — тот, что обвивал талию — задержался на мгновение, будто не желая отпускать. И в этот момент она прижалась к нему сильнее. Пальцы вцепились в лацкан пиджака, лицо спряталось в чёрной ткани у его груди. Метка на запястье слабо пульсировала золотом — тихим, усталым светом. Она не отпускала. Кайн замер. Чёрные зрачки под гладкой кожей дрогнули — широко, выхватывая её пальцы, вцепившиеся в ткань, её лицо, спрятанное у его груди, её дыхание, согревающее чёрный шёлк пиджака. ...Не отпускает... После всего... Я чуть не убил её... А она вцепилась и не отпускает... Тентакли за спиной безвольно обвисли — тяжело, обречённо, будто сама Тьма сдалась перед этим невыносимым доверием. Руки его зависли в воздухе, не зная, куда опуститься. — Ты... — голос Верховного прорвался хриплым, надтреснутым шёпотом. — Ты не отпускаешь. Он не договорил. Пальцы его медленно опустились ей на спину — невесомо, неуверенно, будто он делал это впервые в жизни. Ладонь легла между лопаток, чувствуя неровное, сбитое дыхание. — Я не понимаю, — он произнёс это тихо, почти про себя, глядя в её макушку. — Почему ты... После того, что я сделал... Он замолчал. Пальцы на спине дрогнули, погладив шёлк халата — неуклюже, коротко, будто он не знал, как долго можно касаться, прежде чем это станет невыносимым. Аяна подняла голову, голубые глаза встретили пустоту его лица. Пальцы сжались крепче, впиваясь в ткань пиджака. Метка на запястье вспыхнула на мгновение ярче — и затихла. — Ты правда хочешь уйти? ...Я не хочу... Не вот так... Кайн смотрел на неё сверху вниз. Чёрные зрачки под гладкой кожей дрогнули — медленно, тяжело, будто её слова проникли сквозь Тьму, которой он пытался отгородиться. ...«Правда»... Она спрашивает, правда ли я хочу уйти... А я... Я не знаю, что хуже — остаться и сделать ещё больнее... или уйти и оставить её здесь... одну... Тентакли за спиной напряглись — короткое, сдержанное движение. Губы его сомкнулись в тонкую линию. — Нет. Слово упало в тишину — тихое, глухое, лишённое привычной металлической твёрдости. — Но я должен. Он не объяснил. Он не умел. Он просто стоял, чувствуя её пальцы на своей груди, её дыхание, её тепло, и Тьма внутри него разрывалась между желанием остаться и ужасом перед тем, что он может сделать, если останется. Девушка подняла на него взгляд — голубые глаза расширились, вбирая его нет, которое она хотела услышать больше всего на свете. Метка на запястье вспыхнула — тёплым, золотым светом, разгоняя полумрак спальни. — Не должен. Голос её дрогнул, но пальцы не отпустили. Она смотрела ему в глаза — в чёрные зрачки, которые были видны под тонкой кожей его лица. — Я хочу, чтобы ты остался... Здесь. Со мной. Она слегка поджала губы, и руки её скользнули выше — к его плечам, почти обнимая. Метка мерцала передавая её свет — тихий, нежный, который не жёг, а обволакивал. Она потянула его на себя. Кайн дрогнул. Чёрные зрачки под гладкой кожей распахнулись — абсолютно, бездонно, выхватывая её лицо, её руки на своих плечах, её губы, её глаза, которые смотрели на него с чем-то тёплым, обжигающим, невыносимым. ...Она тянет меня... К себе... На кровать...Хочет, чтобы остался... Тентакли за спиной дёрнулись — судорожно, хаотично, будто Тьма внутри него потеряла ориентацию. Он не ложился никогда. Он не знал, как это — быть притянутым, быть желанным, быть нужным вот так — хрупкими руками, которые тянут его в тёплую, мягкую постель. Метка на запястье вспыхнула — чёрным, глухим светом, вбирая её тепло, её искренность, её свет, который проникал сквозь Тьму, как тонкий луч сквозь трещину в абсолютной броне. Он чувствовал её — всю, целиком: её желание, чтобы он остался, её страх, что он уйдёт, её тепло, которое разливалось по связи тихой, нежной волной. И это было больно. Не огнём, не кислотой — тихой, щемящей болью, которая сжимала Тьму внутри него в тугой, невыносимый узел. Он поддался. Медленно, неуверенно, будто его тело не слушалось приказов, Кайн опустился на край кровати. Чёрный костюм скользнул по белому покрывалу, и он замер, опираясь на локоть, нависая над ней — величественный, чужой, неподвижный, как изваяние, которое впервые за тысячи лет решило лечь. Тентакли обвисли — тяжело, бессильно, касаясь покрывала, будто сама Тьма выдохнула, признавая поражение. Один чёрный отросток скользнул по подушке рядом с её головой — невесомо, почти робко, будто проверяя, позволено ли ему быть здесь. Кайн смотрел на неё сверху вниз — с расстояния в несколько сантиметров. Чёрные зрачки под кожей дрожали, выхватывая каждую деталь: тонкую бретель майки, кружево на плече, алую царапину на шее, светлые волосы, разметавшиеся по подушке. — Я останусь, — голос Верховного прорвался хриплым, надтреснутым шёпотом. — Но если я сделаю больно снова... Он замолчал. Челюсти его сжались с глухим скрежетом. — ...скажи мне уйти. И я уйду. Аяна прижалась к нему вплотную, обвивая руками, утыкаясь лицом в чёрный пиджак. Голос её прозвучал хрипло, тихо, но твёрдо: — Я не скажу такого никогда. Я не... Она сделала вдох — лёгкая, колющая боль отозвалась в груди, но она продолжила: — ...не смогу прогнать тебя. Но я верю, что однажды ты справишься... А я... Она подняла голову, встречая пустоту его взгляда. Слабая улыбка тронула уголок губ — насколько она могла сейчас. — Когда это случится, я буду рядом. ...Но надеюсь целая... Ай, горло... Она опустила голову, слегка кашлянув, и сглотнула — улыбка померкла, пальцы на миг сжались на лацкане пиджака. Горло всё ещё саднило. Кайн смотрел на неё сверху вниз — с высоты локтя, на который он опирался, нависая над ней чёрной, неподвижной тенью. Чёрные зрачки под гладкой кожей дрожали — мелко, неконтролируемо, будто он не мог обработать её слова, её прикосновения, её присутствие здесь, в этой кровати, куда она сама его позвала. ...«Не скажу»... «Не смогу прогнать»... «Буду рядом»... Она говорит, что верит... Тентакли за спиной медленно втянулись под пиджак — не все, несколько остались снаружи. Один скользнул по покрывалу, ложась рядом с её бедром тяжёлой, тёплой линией. Второй поднялся выше и замер в воздухе над её волосами — не касаясь, просто нависая, будто не решаясь. — Ты веришь, — голос Верховного прозвучал низко, глухо, без привычной металлической твёрдости. — А я не знаю, как справиться с тем, что я делаю тебе. Он замолчал. Пальцы его, сжимавшие край подушки, побелели в костяшках. Чёрные зрачки под кожей сузились — не в ярости, а в глухом, сокрушительном непонимании. — Ты лежишь здесь. В моих руках. После того, как я... — он не договорил, челюсти сжались. — И ты говоришь, что будешь рядом. Когда я «справлюсь». Он наклонился ниже — на миллиметр, не больше, но этого хватило, чтобы его дыхание коснулось её лба. — А если я не справлюсь? Если я снова сорвусь и сделаю тебе больно? Ты всё равно будешь «рядом»? Вопрос повис в воздухе — тихий, тяжёлый, невыносимый. Девушка прижалась к нему, закрывая глаза. Голос её прозвучал тихо, почти беззвучно, но твёрдо: — Да. Она замолчала. Губы её шевельнулись — беззвучно, лишь лёгкое движение, которое он не мог увидеть, но он слышал. Сверхчувствительность уловила шелест воздуха, вибрацию голосовых связок, едва уловимый выдох, сложившийся в слова: — Даже если это однажды убьёт меня... Кайн услышал. Чёрные зрачки под гладкой кожей распахнулись — абсолютно, бездонно, вбирая её лицо, её закрытые глаза, её губы, которые только что произнесли то, что он не должен был услышать. ...«Убьёт»... Она сказала «убьёт»... Она знает... ЗНАЕТ... И всё равно остаётся... Метка на запястье взорвалась — чёрным, ослепительным светом, который залил комнату на долю секунды. Сквозь него он почувствовал её — всю, целиком: её усталость, её боль, её тепло, её свет, который обжигал его тихой, нежной волной. И поверх всего — принятие. Абсолютное. Безоговорочное. Смертельное. Тентакли дрогнули — все разом, будто Тьма внутри него содрогнулась. Тот, что лежал рядом с её бедром, скользнул выше, ложась поперёк живота тяжёлой, тёплой линией — не фиксируя, а защищая. Второй, что замер над волосами, опустился и коснулся её виска — невесомо, почти робко, кончиком проведя по светлой пряди. Пальцы шевельнулись на покрывале. Медленно, неуверенно, будто он учился этому движению заново, он переплёл свои пальцы с её, лежавшей на его груди. Большой палец лёг на её костяшки — тяжело, фиксируя, будто он ставил печать. — Нет, — голос Верховного прорвался низким, глухим гулом, в котором дрожала сдерживаемая буря. — Ты не умрёшь. Не от меня. Не сегодня. Никогда. Он притянул её ближе — одним движением, резким, собственническим, прижимая к себе так, что между ними не осталось ни миллиметра воздуха. Тентакли сомкнулись вокруг неё — плотным, надёжным коконом, чёрные отростки легли вдоль её тела, обвивая талию, касаясь рёбер, ложась на плечи. Они не сжимали — они держали, будто сама Тьма клялась, что больше не причинит ей вреда. — Я не позволю, — он произнёс это тихо, почти шёпотом, но в этом шёпоте была абсолютная, непоколебимая уверенность. — Слышишь? Никогда. Аяна распахнула глаза, когда он прижал её к себе. Тентакли сомкнулись вокруг неё — плотно, надёжно, притягивая ближе, и запах Альфы — терпкий, древний, как воздух перед грозой — окутал её со всех сторон. Вокруг царил полумрак, густой и тяжёлый, будто Тьма ещё не отпустила комнату, будто Кайн не мог или не хотел убирать её. Где-то глубоко внутри таились воспоминания — острые, колючие, о том, как эти же чёрные отростки могли причинять боль. Но она не давала им выйти наружу. Она подняла руки, коснувшись тентаклей — аккуратно, нежно, поглаживая гладкую поверхность кончиками пальцев. Вторая рука приняла его ладонь, скользнув пальцами в ответ, сплетаясь с ними в тихом, доверчивом жесте. На бледном лице на мгновение отразился лёгкий румянец. Она чувствовала, как усталость разливается по телу — тягучей, тёплой волной, готовая унести её в сон. Но вдруг глаза её на мгновение ожили — озорная искорка мелькнула в голубой глубине, уголок губ дрогнул. — А если я снова коснусь оснований? Ты клялся меня убить однажды, когда я это делала. Она поджала губы, пряча улыбку. Шутка. Кайн ощутил её искорку раньше, чем увидел — лёгкую, озорную, вспыхнувшую где-то в глубине голубых глаз. Метка на запястье дрогнула, передавая тёплую волну — не свет, не боль, а что-то живое, игривое, чего он не ожидал после всего, что произошло. Её пальцы скользили по гладкой поверхности тентакля — невесомо, медленно, и каждое касание отдавалось в его сознании острой, концентрированной вспышкой ощущений. Сверхчувствительность улавливала каждую линию её подушечек, каждое движение, каждое тепло, которое она передавала его плоти. ...Она гладит... Снова... И эта искра в глазах... Она шутит... После всего... Феромоны Омеги — сладкие, тёплые, с нотами ванили и пионов — заполнили пространство между ними, густые, пьянящие. Он втянул их каждой клеткой своей сути, и древний инстинкт всколыхнулся где-то в глубине — глухой, требовательный. Тентакль, который она гладила, напрягся под её пальцами — короткое, судорожное движение, уже не заострённый, тупой кончик дрогнул, изогнувшись навстречу её ладони. Остальные чёрные отростки, обвивавшие её тело, чуть сжались — не больно, а теснее, будто реагируя на её прикосновение, на её запах, на её близость. Альфа перехватил её руку — медленно, но властно, останавливая движение. Пальцы его сомкнулись вокруг её запястья, фиксируя, но не сжимая. Чёрные зрачки под кожей пульсировали, расширяясь и сжимаясь в нервном, голодном ритме. Из горла его вырвался низкий, глухой звук — не рык, не слово, а вибрация, которая отдалась в грудной клетке, передаваясь ей через чёрную ткань пиджака. — Ты помнишь, — голос Верховного прозвучал ниже обычного, гуще, с хрипотцой, которой он не мог сдержать. — Я помню. Ты гладила их тогда. И я... Он замолчал. Челюсти сжались, мышцы на шее напряглись. Тентакль, которого она касалась, медленно обвил её пальцы — плавно, почти ласково, будто прося продолжения. — Ты не понимаешь, что делаешь, — он произнёс это тихо, сдавленно, глядя в её глаза. — Эти прикосновения... они не для меня... Он не договорил. Вместо слов он прижался губами к её виску — коротко, рвано, будто не мог больше сдерживать древнюю, голодную тягу, которая клокотала под кожей. — Если ты продолжишь... Аяна уснула — тихо, внезапно, будто силы оставили её в один миг. Дыхание выровнялось, пальцы, сжимавшие его руку, расслабились, но не разжались — лёгким, доверчивым кольцом. Вторая рука так и осталась лежать на тентакле, невесомо, устало. Кайн лежал рядом — неестественно, неподвижно, будто его тело не знало, как располагаться на мягкой поверхности. Чёрный костюм-тройка — пиджак, жилет, галстук — остался безупречным, ни одна складка не сместилась. Он не лёг на спину, не раскинул руки — он замер на боку, опираясь на локоть, нависая над ней чёрной, неподвижной тенью. Ноги его всё ещё частично свисали с кровати — только бёдра и торс оказались на покрывале, будто он не решился занять её пространство целиком. Тентакли медленно перестроились. Тот, что лежал на животе, сполз ниже, ложась вдоль бедра тёплой, тяжёлой линией. Два других обвили её ноги ниже колен — не фиксируя, а касаясь, будто проверяя, что она не исчезла. Один остался у её лица — кончик его замер в миллиметре от щеки, невесомо, почти робко. Чёрные зрачки под гладкой кожей медленно скользили по её лицу — по расслабленным губам, по опущенным ресницам, по светлым волосам, разметавшимся по подушке. Он слышал её сердце — ровное, спокойное, живое. Он чувствовал её тепло через ткань, через чёрный шёлк, через собственную кожу. ...Она спит... На моих тентаклях... В моих руках... И не боится... Пальцы его, переплетённые с её, дрогнули — мелко, почти незаметно. Он не убрал руку. Он не мог. Тьма вокруг них начала медленно рассеиваться — не исчезать, а стягиваться обратно в него, тонкими, чёрными нитями втягиваясь под кожу. Свет утра робко проступил сквозь щели штор, ложась золотыми полосами на пол, на кровать, на её лицо. Кайн не заметил этого. Он смотрел на неё — неподвижно, бесконечно, будто время остановилось. 14:00 Спустя семь часов Тьма полностью отпустила дом. Свет утреннего солнца заливал гостиную золотистыми прямоугольниками, ложась на паркет, на диваны, на стеклянный столик, где всё ещё темнели тонкие трещины. Электронный камин мирно горел, потрескивая углями, телевизор транслировал новости — тихий, ровный голос диктора рассказывал о погоде. В стене бесшумно открылся скрытый отсек. Умный дом включил режим уборки, и небольшой робот-пылесос выехал на паркет, тихо жужжа, описывая круги по комнате. Он добрался до большого ковра посередине, замер на мгновение — сенсоры считали пятна — и принялся старательно оттирать тёмные, засохшие следы крови, въевшиеся в ворс. На втором этаже, в спальне, Аяна лежала, свернувшись калачиком, уткнувшись лицом в чёрный пиджак. Кайн всё ещё находился рядом — неестественная, неподвижная поза, ноги частично свисают с кровати, торс опирается на локоть. Робкий звук — тихое, механическое жужжание — проник сквозь сонную тишину. Чёрные зрачки под гладкой кожей дрогнули. Кайн повернул голову к двери, вслушиваясь в незнакомый, электронный шум, доносящийся снизу. Что-то двигалось по гостиной — ритмично, монотонно, с механическим гудением. Тентакли под пиджаком напряглись — короткое, настороженное движение, готовое к защите. Он не знал, что это. В его мире не было механических тварей, которые жужжали и ползали по полу. Метка на запястье слабо пульсировала — чёрным, глухим ритмом. Через неё он чувствовал её сон — глубокий, без сновидений. Она не просыпалась, не вздрагивала — значит, этот звук не был угрозой. Верховный медленно расслабил плечи. Тентакли втянулись обратно под пиджак, но один остался снаружи — обвивая её талию, тяжёлый и тёплый. — Что это за тварь, — голос Верховного прозвучал низко, хрипло, с ноткой недовольства. — Жужжит. Ползает. Зачем она здесь. Он не ждал ответа. Он просто смотрел на неё — на спокойное лицо, на расслабленные губы, на ровное дыхание — и слушал, как внизу механическая тварь старательно оттирает её кровь с ковра. .... Кайн не отводил взгляда, слушая её дыхание, её сердце, её жизнь. ...Сутки без еды. Рана в лёгком. Она едва стояла. А я кричал на неё. Чуть не убил. И она... она уснула в моих руках. Чёрные зрачки под гладкой кожей медленно скользили по её лицу. Метка передавала глухое истощение — не боль, а вязкую, тянущую пустоту внутри её тела. Организм работал на пределе, сжигая последние запасы. Он слышал, как медленно бьётся её сердце, как экономит каждый удар. — Глупость, — голос Верховного прозвучал тихо, хрипло, без привычной металлической твёрдости. — Сутки не есть. С раной в груди. И говорить, что я «справлюсь». Он замолчал. Пальцы его, переплетённые с её, дрогнули — коротко, почти незаметно. — Слабая. Хрупкая. Ничтожная Омега, которая должна была умереть двадцать лет назад. А вместо этого... Он не договорил. Чёрные зрачки под кожей сузились — не в ярости, а в глухом, сокрушительном непонимании. — ...заставляет меня чувствовать то, чего я не должен чувствовать. 14:10 Аяна начала просыпаться — медленно, сонно, пальцы дрогнули и крепче обхватили его, обнимая, касаясь спины через ткань пиджака. Лицо она прятала в его плече от света, щурясь, втягивая его запах — терпкий, древний, знакомый до щемящей глубины. Голубые глаза распахнулись. Она слегка вздрогнула, и внутри её что-то трепетно сжалось — лёгкое, живое, разливающееся тёплой волной по животу. ...Кайн... Я уснула с ним... Почему рука затекла?.. Она опустила взгляд, увидев их переплетённые пальцы, и сглотнула, щёки тронул лёгкий румянец. Метка на мгновение вспыхнула ярче. Кайн ощутил её пробуждение каждой клеткой своего тела. Сверхчувствительность уловила участившийся пульс, тёплую волну, разлившуюся по её животу, лёгкое трепетание, которое отдалось в нём самом — непривычно, чуждо, будто его собственная Тьма вздрогнула в ответ. ...Это снова...Её тело реагирует на меня... И я... чувствую... — Проснулась, — голос Верховного прозвучал низко, хрипло, с ноткой, которую он не мог контролировать. — Сутки без еды. А первое, что ты делаешь — краснеешь. Омега слегка отстранилась, чтобы видеть гладкое, безликое лицо Кайна, и привстала, садясь на кровати. Волосы её растрепались, светлые пряди падали на плечи, голубые глаза всё ещё хранили сонную поволоку. — Тогда... пойдём на кухню? Она осторожно встала с кровати, но пальцы их всё ещё были переплетены. Аяна посмотрела на их руки, замерла на мгновение, и тихо спросила: — Отпустишь? Она вспомнила — кажется, ему это слово не очень нравится. Тентакль рядом с её бедром напрягся, чёрная плоть дрогнула, и она замерла, прикусив губу. ...Ой... Забыла... Кайн дёрнулся. Чёрные зрачки под гладкой кожей сузились в ледяные, бешеные щели. Тентакли за спиной взметнулись — рваный, судорожный спазм, два отростка вонзились в стену слева от кровати, кроша штукатурку в пыль. — «Отпустишь», — голос Верховного прорвался низким, вибрирующим рыком. — Ты снова просишь меня отпустить. После того, как сама тянула меня в эту кровать. После того, как уснула в моих руках. Он резко высвободил свои пальцы из её хватки — не грубо, но решительно, будто её прикосновение вдруг стало невыносимым. Тьма вокруг него сгустилась — короткая, контролируемая вспышка, и он исчез, растворившись в чёрном мареве без звука, без вспышки. Через секунду он уже стоял внизу, у барной стойки, спиной к лестнице — неподвижный, величественный, будто и не было семи часов на её кровати. Тентакли скрыты под пиджаком, чёрный костюм безупречен. Только пальцы, сжатые в кулак за спиной, побелели в костяшках. .... Аяна медленно опустила руку, глядя в одну точку на стене. Несколько минут прошло в полной тишине — только тихое жужжание пылесоса внизу да далёкий шум города за окном. Она моргнула. ...Лика говорила «качели»?.. Нет... «Американские горки»... Девушка подняла голову, глядя на небольшие дырки в стене — следы от чёрных отростков, которые вонзились в штукатурку всего несколько минут назад. ...Он только что лежал рядом. А как я сказала то, что ему не нравится — он разозлился и ушёл... Ноги дрожали. Она не заметила этого, пока не попыталась сделать шаг — колени подогнулись, и пришлось схватиться за край кровати, чтобы не упасть. Аяна поджала губы, отошла от кровати и резко распахнула шторы. Солнечный свет хлынул в комнату, заливая пол, кровать, её лицо. Лес за окном тянулся до горизонта — зелёный, спокойный, живой. И где-то вдалеке, среди крон, мелькнула фиолетовая искорка. ...Хвост Рейда...Наверное... Она присела на корточки у стены, собрала несколько кусочков осыпавшейся штукатурки, и вышла из спальни. В ванной она выкинула обломки, помыла руки и подняла взгляд на своё отражение. Бледная, светлые волосы растрёпаны, под глазами — тени усталости. Она заплела хвост, быстро, привычно, и достала из косметички небольшой технологичный пластырь. Пальцы нашли ранку на шее — та всё ещё горела, пульсировала глухой, ноющей болью в такт сердцу. Аккуратно приклеили — окантовка на мгновение вспыхнула голубым и погасла. Жар схлынул, сменившись ледяным покалыванием микроигл, которые впились в края ранки, стягивая кожу. Браслет издал мелодичный звук, отображая активацию и стадию заживления. Микроиголки кольнули кожу, охлаждая, снимая боль. Она выдохнула, обернулась обеими руками за раковину — белый халат распахнулся, полы шевельнулись от резкого движения. Аяна закрыла глаза, сжав челюсть. Воспоминания утра — крик, обида, боль, удар — мелькнули перед глазами, как рваные кадры старой плёнки. ...Страшно. Каждый раз. И больно... Так больно. Но он не специально. Он не контролирует себя... Но если... если он однажды не остановится — я умру. А уйти я не смогу... Мысль упала в пустоту, тяжёлая, как камень под воду. Она ждала паники — того, как сердце сорвётся в галоп, а лёгкие откажутся дышать. Но вместо этого внутри разлилась пустота. Холодная. Тихая. И в этой тишине что-то щёлкнуло. Правая рука сжала раковину крепче — там, где под кожей пульсировала Метка. Грусть, обида, страх — тёплые, тяжёлые — начали перетекать в нечто другое. Свет внутри неё загустел, меняя цвет, насыщаясь глубоким, холодным голубым. Треск. Иней пополз от её пальцев по раковине — быстро, неумолимо, цепляясь за фаянс, взбираясь на стену, скользя к зеркалу. Белые, морозные узоры расползались, покрывая поверхность причудливыми кристаллами. Температура в ванной упала на несколько градусов. Голубые глаза распахнулись. Она услышала звук — тихий треск льда, нарастающий — и подняла голову. В отражении, из глубины зеркала, на неё смотрели два светящихся синих огня — далёкие, холодные, как звёзды в бездонной ночи. И только через секунду она поняла: это её собственные глаза. Она перестала дышать. Зрачки сузились. Аяна оторвала руки от раковины — резко, будто камень обжёг ладони. Взгляд метался: то на ледяные кристаллы, жемчужно-голубые, захватывающие стены и потолок, то на дверь, за которой — он. ...Быстро. Нужно убрать. Пока Кайн... Пока я не... Светящиеся глаза в зеркале замерли на Метке, на голубом свечении, на инее, поползшем по запястьям. Она присела на колено, сжимая руку с Меткой, концентрируясь. Пальцы дрожали — холодные, белые. ...Пожалуйста... Просто исчезни... Просто... закройся. Она зажмурилась. Секунда. Две. Пять. Лёд замер. В голове раздался звук — тихий, механический, напоминающий часовой механизм. Щелчок. Метка дёрнулась, и голубой цвет начал исчезать — медленно, неохотно, будто свет внутри неё не хотел угасать. Лёд испарился мгновенно — без воды, без пара, просто исчез, оставив после себя лишь влажный блеск на фаянсе. Секунда — и ванная стала прежней. Метка вернула слабый, едва живой золотой свет. Аяна открыла глаза. Усталые, без огня, даже тусклее, чем раньше. Она покачнулась, ударившись плечом о стену, и закашлялась, прикрыв рот ладонью. На пальцах осталось несколько мелких, алых капель. Она поспешно вытерла их о салфетку, медленно встала, держась за стену, и направилась к лестнице. Кайн стоял в светлой гостиной, залитой золотым послеполуденным солнцем. Чёрный костюм-тройка сидел безупречно, ни складки, ни пылинки — будто не было семи часов на её кровати, будто не было утренней тьмы, крови и крика. Руки скрещены за спиной, взгляд устремлён в окно, на зелёный массив леса за стеклом. Рядом, с тихим механическим жужжанием, робот-пылесос описывал круги по паркету, уже закончив с ковром и вернувшись к привычному маршруту. Метка на запястье пульсировала — чёрным, глухим ритмом. Связь была приглушена — она не закрылась, но он чувствовал лишь смутные отголоски: тёплую вязкость где-то на периферии сознания, сдавленное эхо, которое не складывалось в ясную картину. ...Глушит... Опять... Что-то скрывает... Чёрные зрачки под гладкой кожей сузились — не в ярости, а в холодном, аналитическом прищуре. А затем он услышал. Тихий, глухой удар — тело, ударившееся о стену. Сдавленный кашель — рваный, хриплый, с металлическим оттенком. И следом — слабый, едва уловимый запах крови, потянувшийся с лестницы. Кайн повернул голову — медленно, опасно. Чёрные зрачки под кожей дрогнули, выхватывая лестницу, ведущую на второй этаж. ...Она упала? Ударилась? Кашляет кровью... Снова... Тентакли под пиджаком напряглись — короткое, сдержанное движение. Он не шагнул к лестнице. Он ждал, слушая её шаги — медленные, неуверенные, приближающиеся к ступеням. — Ты стукнулась, — голос Верховного прозвучал низко, ровно, без тени вопроса. — И кашляла. Кровью. Аяна сжала перила — пальцы побелели, хрупкая фигура едва заметно покачнулась. Она не глядела на него, голос прозвучал тихо, ровно, без тени эмоций: — Ты прав. Она прошла несколько ступеней вниз и остановилась напротив него, подняв взгляд. Голубые глаза — усталые, пустые — встретили пустоту его лица. Она ждала. Пропустит ли он её или скажет что-то ещё. Кайн взирал на неё сверху вниз. Чёрные зрачки под гладкой кожей медленно скользили по её лицу — по бледным щекам, по приоткрытым губам, по пустым глазам, в которых не осталось ни света, ни вызова. ...«Ты прав»... Она согласилась... Без спора... Без огня... Она просто согласилась... И стоит... Ждёт... Будто я... Будто ей всё равно... Метка на запястье пульсировала — чёрным, глухим ритмом, передавая глухую усталость, вязкую апатию. Не боль, не страх — пустота, которая была хуже любой боли. Тентакли под пиджаком дрогнули — короткое, судорожное движение. Он шагнул в сторону, освобождая проход — резко, угловато, будто его тело не слушалось приказов. — Иди, — голос Верховного прозвучал низко, глухо, с металлической ноткой, которую он с трудом удерживал. — Но если упадёшь — я подниму. Если разобьёшься — соберу. А потом запру в цитадели, чтобы не могла сделать себе хуже. Он не смотрел на неё, когда говорил это. Он смотрел в окно, на лес, на фиолетовую искру, мелькнувшую среди крон. Пальцы за спиной побелели, сжимаясь в кулак. 14:05 — Лес, край лесопосадки Рейд не сидел на месте. Фиолетовая вспышка рвала пространство — короткие, рваные телепорты бросали его от земли к кронам, от кроны к земле, мелькая между стволами, как призрак. В руке его пульсировал обнажённый клинок — кристальный, фиолетовый, сотканный из ауры за долю секунды. Он отразил удар когтей — звонкий, металлический лязг разрезал тишину — и отпрыгнул назад, цепляясь хвостом за ветку старого дуба, зависая в воздухе вверх ногами. Глаза — ледяной аметист — сканировали пространство. Из теней, из-под корней, из чёрных провалов между стволами выползали они. Существа. Похожие на бродячих собак — но размером в половину человеческого роста, мускулистые, с рваными шрамами на боках и частичным покровом белой, грязной шерсти. Пасти оскалены, жёлтые зубы блестят слюной. Альфы. Быстрые. Умеющие карабкаться по деревьям. Стая. ...Откуда они на краю города? Мутанты? Не важно. Важно, что они здесь. Рядом с домом. Рядом с ней. Рейд переместился — фиолетовая вспышка, и он уже стоял на земле, клинок рассекал воздух, отбрасывая первую тварь. Вторая прыгнула сверху — хвост хлестнул, сбивая её с траектории, ломая рёбра глухим треском. Браслет на запятье пиликнул — уведомление о появлении существ. Рейд скользнул взглядом по голограмме, стиснул челюсти. ...Аяна выбрала живописное место для дома. Лес, тишина, природа. И стая мутантов у порога. Он знал, что Кайн слышит его — Верховный был в доме, в шестидесяти метрах. Он слышал каждый удар, каждый рык, каждый взрыв фиолетовой энергии. — Приоритет — тишина, — голос агента прозвучал сухо, протокольно, обращённый скорее к самому себе, чем к кому-либо. — Без лишнего шума. Без свидетелей. Без проблем для неё. Он рванул вперёд, клинок полоснул по горлу ближайшей твари, и фиолетовая вспышка перенесла его за спину следующей, прежде чем её тело коснулось земли. .... Через несколько минут Рейд стоял среди мёртвой тишины, убирая клинок — кристальная фиолетовая грань втянулась обратно в ладонь, исчезнув без следа. Вокруг, там, где только что кипела бойня, земля вспучилась острыми, фиолетовыми кристаллами — они торчали из грунта, как надгробные плиты, и медленно начали втягиваться обратно, растворяясь в почве, не оставляя следов. Двенадцать тел бесследно исчезли, поглощённые землёй. Рейд оглядел опустевшую поляну, поправил плащ и бесшумно скользнул в тень, продолжая осмотр периметра. 14:12 Аяна сидела за барной стойкой, медленно помешивая ложкой кашу с мелкими кусочками фруктов. Пар поднимался над тарелкой, но взгляд её был устремлён в телевизор, где мелькали кадры новостей «Энигмы». Чёрные земли. Выжженные зоны. Снимки с дронов — пустоши, где не осталось ничего живого. Диктор говорил о повторном появлении Верховного Альфы, о подтверждённых данных, о приоритете — захват живым. Цели уничтожения неизвестны. Аяна не слушала. Звук был тихим, почти неразличимым. Она отправила очередную порцию каши в рот, медленно прожевала, и в голове пронеслось: ...Естественно, они знают. Зоны отрезали. Теперь там отряды сбора улик... Кайн стоял у окна, спиной к телевизору. Чёрный костюм безупречен, руки скрещены за спиной. Он не смотрел на экран — он смотрел на лес, где минуту назад стихла бойня. Новости Энигмы его не волновали. Они знали, что он здесь. Они всегда знали. Но они не знали главного — где он будет через минуту. Чёрные зрачки под гладкой кожей медленно скользнули по её отражению в стекле — по хрупкой фигуре, по медленным движениям ложки, по пустому взгляду, устремлённому в экран. — Ты смотришь на это, — голос Верховного прозвучал низко, ровно, без тени эмоции. — Но не слушаешь. Умно. Там нет ничего, что стоило бы твоего внимания. Аяна выпила воды, поставила стакан и медленно отодвинула миску. Взгляд прояснился — усталый, но сосредоточенный. Она положила руки на стол, сцепив пальцы в замок, и сказала спокойно, без вызова: — Есть. Это ты. Я хотела узнать. Зачем такие масштабные разрушения? Ты привлёк ещё больше внимания, чем в прошлый раз. Она слегка выпрямилась, голубые глаза встретили пустоту его взгляда. ...И что же он ответит? Диалог бессмысленен, но я должна попробовать... Альфа медленно повернул голову от окна. Чёрные зрачки под гладкой кожей скользнули по её лицу — по сцепленным пальцам, по спокойному взгляду, по прямой спине. — Затем, — голос Верховного прозвучал низко, ровно, без тени оправдания. — Что я искал тебя. И мне было плевать, кто встанет на пути. Он сделал шаг от окна — один, бесшумный, тяжёлый. — Внимание «Энигмы»? Пусть смотрят. Пусть знают, что я здесь. Это ничего не изменит. Он остановился в метре от стойки, нависая над ней чёрной, неподвижной тенью. — Ты спрашиваешь «зачем». А я отвечу: затем, что ты исчезла. И я стёр бы всё, что между мной и тобой. До самого центра земли. Если бы понадобилось. Девушка смотрела на Кайна, не видя его. В голове пронеслась фраза Лики, сказанная когда-то давно: «Собственнический инстинкт, доведённый до предела». Она поджала губы. ...Он не понимает... Взгляд опустился вниз, на пол, где робот-пылесос заканчивал уборку, двигаясь по привычному маршруту. Маленькая, круглая машина подъехала к чёрным туфлям Кайна и остановилась. Недовольное жужжание заполнило тишину — робот переминался с места на место, ожидая, когда его пропустят. Уголок губ Аяны дрогнул — лёгкий, едва заметный намёк на улыбку. Кайн медленно опустил взгляд вниз. Чёрные зрачки под гладкой кожей уставились на маленькую, круглую тварь, которая жужжала у его ног, требуя освободить проход. Тишина. Тентакли под пиджаком напряглись — короткое, сдержанное движение. Он смотрел на робота. Робот смотрел на него. Жужжание стало громче, настойчивее. — Эта тварь... — голос Верховного прозвучал низко, глухо, с ноткой глубокого недоумения. — Она требует, чтобы я отошёл. Он не сдвинулся с места. Он стоял, величественный и неподвижный, и смотрел на маленького механического врага, который осмелился бросить ему вызов. — Я уничтожал армии. Стирал города. А эта... вещь... жужжит на меня. Он поднял взгляд на Аяну — и в пустоте его глаз мелькнуло что-то, чему он не мог дать имени. Лёгкое, почти незаметное — но оно было. — Убери её. Или я превращу её в пепел. Аяна вдруг издала тихий, хриплый смешок — впервые за долгое время. Она прикрыла рот рукой, но плечи её дрогнули, на щеках появился слабый румянец. Она захихикала, глянула на Кайна, попыталась взять себя в руки, но голос всё ещё дрожал от смеха, когда она убрала влажную слезинку с уголка глаза: — Кайн... это всего лишь робот. Пропусти малыша, он уже почти закончил. Верховный молчал. Чёрные зрачки под гладкой кожей замерли, вбирая её смех — тихий, хриплый, живой. Метка на запястье вспыхнула, передавая тёплую, колючую волну, которая разлилась по его груди, как удар тока. Она смеялась. Над ним. Над роботом. Над ситуацией. И этот смех жёг его изнутри — не огнём, а чем-то невыносимо лёгким, чуждым, чему он не мог дать названия. ...Она смеётся... Надо мной... И этот звук... Он... Тентакли за спиной дрогнули — короткое, судорожное движение, которое он подавил, не дав им вырваться. Пальцы, сжатые за спиной, побелели. — Ты смеёшься, — голос прозвучал низко, глухо, с ноткой, которую он не мог идентифицировать. — Надо мной. Из-за робота. Он сделал шаг в сторону — резкий, угловатый, освобождая проход. Робот довольно пиликнул и покатил дальше, к своей базе. Кайн смотрел на неё — на румянец на щеках, на влажные глаза, на дрожащие от смеха губы — и не понимал, почему этот звук не вызывает у него желания уничтожить всё вокруг. — Убери эту тварь с глаз моих, — он произнёс это тихо, но в голосе не было ярости. Было что-то другое — глухое, невыносимое, чему он не мог дать имени. — Или я передумаю. Аяна скользнула взглядом по Кайну, затем по роботу, и тихо вздохнула. ...Да в чём его проблема? Будто робот мешает... — «Эмо». Домой. Белый матовый робот издал короткую трель, развернулся и покатил к скрытой станции в стене мелькая синими огоньками, послушно исчезая в отсеке. Аяна забрала миску и ложку, отвернулась, загружая посуду в машину. Кайн видел как она командовала механической тварью, и та подчинилась. Одно слово — и робот исчез, будто его и не было. Тьма под гладкой кожей сузилась. ...«Эмо». Она отдаёт приказы. И её слушаются. Даже эта железная тварь. Он шагнул вперёд, останавливаясь за её спиной. Достаточно близко, чтобы она чувствовала его присутствие, но не настолько, чтобы касаться. — Ты командуешь им, — голос Верховного прозвучал низко, ровно. — И он слушается. Интересно. Пауза. — А меня ты не слушаешься. Никогда. Аяна встала, повернувшись, и замерла — Кайн возвышался над ней в двух шагах, чёрный, неподвижный, как скала. Она — крошечная, хрупкая — едва доставала ему до груди. Она сделала шажок к кофемашине, включая её, и, отвернувшись к шкафчику за кружками, спросила: — Ты... будешь кофе? Аяна посмотрела на него, потом на кружку в руках. ...Глупо... Ему же не нравится... Хотя Рейд пьёт... Она подняла взгляд на набор одноразовых стаканчиков с крышками, принесённых с работы. Кайн стоял у холодильника, в зоне между столом и техникой — неподвижный, величественный, наблюдая за её движениями. Чёрные зрачки под гладкой кожей скользнули по кружке, по стаканчикам, по её лицу. — Кофе, — голос Верховного прозвучал низко, ровно. — Буду. Он не сказал «спасибо». Он не сказал «пожалуйста». Он просто стоял и смотрел, как она хлопочет у кофемашины, и в этом молчании было что-то, что она не могла прочитать. Аяна ловко, почти театрально, начала готовить кофе. Кофемашина мягко загудела, переключаясь в режим двух напитков, и тонкие струи начали одновременно наполнять чашки. Когда один был готов, она взяла его и поставила перед Кайном на стол, сказав мягко: — Держи. Она вернулась к столешнице, взбила молоко в питчере, перелила в своё кофе, добавила карамельный сироп и вернулась к столу, ставя чашку рядом с собой. Аяна села на крайний стул, пододвинула ноутбук, открывая его, и, пока он загружался, сделала осторожный глоток. Альфа не тронул чашку. Он смотрел на неё — на пар, поднимающийся над чёрной поверхностью, на её пальцы, сжимающие кружку, на её губы, сделавшие глоток. Медленно, очень медленно, он наклонил голову — как змея перед броском, рассматривая жертву. Чёрные зрачки под гладкой кожей скользнули по её лицу, по ноутбуку, по чашке, которую она поставила перед ним. — Ты сделала мне кофе, — голос Верховного прозвучал низко, глухо, без тени эмоции. — И села работать. Будто я — часть интерьера. Он не прикоснулся к чашке. Он стоял неподвижно, нависая над столом, и тьма вокруг него сгустилась — едва заметно, но ощутимо. Девушка едва заметно подняла бровь, глянув на Кайна, и перевела взгляд на экран, открывая сайт. ...Часть интерьера? Ну да... Шкаф. Уголок её губ дрогнул — быстрая, озорная искорка мелькнула в голубых глазах и тут же погасла. — Я быстро. Нужно кое-что посмотреть. Она сделала глоток кофе, просматривая расписание на завтра. Сегодня был выходной — но завтра колледж. Кайн смотрел на неё сверху вниз. Чёрные зрачки под гладкой кожей сузились — медленно, опасно. — «Быстро», — голос Верховного прозвучал низко, глухо, с ледяной ноткой. — Ты снова куда-то собираешься. После того, как едва не убила себя вчера. Он шагнул вперёд — один шаг, бесшумный, давящий. Тень его накрыла стол, ноутбук, её руки. — И ты думаешь, я позволю тебе уйти? После всего? Омега подняла взгляд — в голубых глазах застыло искреннее недоумение. Она моргнула, глядя на Кайна. — В смысле «убила себя»? Ты о чём? Она опустила взгляд, закрыла сайт с расписанием и быстро открыла портал «Энигмы» — синий интерфейс вспыхнул на экране, отображая эмблему компании. Телевизор на фоне дрогнул, мелькнув строками кода. ...Он о телепортации? Или... Она подняла взгляд, голос звучал ровно, но с лёгкой ноткой неуверенности: — Или ты про случайную телепортацию? Ну... я бы не умерла. Это точно. Браслет издал мелодичный звук — пилиньк-пилиньк. Бело-голубые кристаллики вспыхнули и погасли. Аяна скользнула взглядом по уведомлению, замерла на мгновение, читая, затем выключила экран, вернув иконку и время. Устало вздохнула. Кайн видел эмблему «Энигмы» на ноутбуке, слышал мелодичный звук браслета, её пальцы, выключающие уведомление. Зрачки под гладкой кожей сузились в ледяные, бешеные щели. Губы его сомкнулись в тонкую, беспощадную линию. — Ты не умерла бы, — голос Верховного прорвался низким, вибрирующим гулом, в котором клокотала сдерживаемая ярость. — Ты не знаешь этого. Ты не знаешь, где могла оказаться. Сфера Эфирного Перехода — не игрушка. Она могла выбросить тебя в океан. В жерло вулкана. В разлом между мирами. Он шагнул вперёд, нависая над ней чёрной, смертоносной стеной. Тентакли под пиджаком зазмеились — медленно, опасно, пробиваясь сквозь прорези, ложась на плечи, на спину, наползая на воротник. — А ты говоришь «не умерла бы». Сидишь здесь. Пьёшь кофе. Смотришь на уведомления. Будто вчера не было двенадцати часов пустоты. Он наклонился ближе — медленно, как змея перед броском. Пустота его взгляда прожигала её насквозь. — Ты. Не. Знаешь. Что такое смерть. А я знаю. И я не позволю тебе проверить это на себе. Аяна посмотрела на экран, скрытый от Кайна крышкой ноутбука. Надпись горела синим: «Вечернее задание. 18:00. Исполнители: команда Алистера». ...Сказать? Нет... Он опять взорвётся... Что делать? Осталось три с половиной часа... Она закрыла сайт, затем крышку ноутбука, проведя пальцами по тёмно-синему стеклу логотипа. Отодвинула устройство, допила кофе — но взгляд её всё ещё оставался задумчивым. Она опустила кружку, выпрямилась, выдохнула, и голубые глаза встретили пустоту его лица. — Ты останешься со мной ещё? Я сейчас хочу заняться домашними делами на втором этаже. Ну знаешь... погладить вещи и прочее. Омега скользнула взглядом по его костюму и добавила с ноткой шутки: — Везёт тебе. Твой костюм никогда не мнётся. Даже сам себя зашивает. Мне бы так. Она встала, взяла пустую кружку, отвернулась, положила её в посудомойку, запустила мойку и выключила кофемашину. Взгляд задержался на сиропах — она слегка поправила их. Метка на запястье едва заметно стала мерцать слабее, тише — она глушила лишние эмоции. Уголок её губ приподнялся. ...Не должен заметить... Надо отвлечь... Может... Девушка сняла халат с плеч — шёлк скользнул по коже, повис на сгибах локтей. Аяна аккуратно поправила тонкую лямку майки, обнажая ключицу и кружево на плече, и глянула на Кайна, улыбнувшись: — Кстати, что думаешь об образе? Раньше мне его было жалко надевать — он же белый. Но сегодня надела. Она положила палец на нижнюю губу, сделав невинный взгляд, слегка наклонив голову набок. Феромоны Омеги — сладкие, тёплые — выплеснулись в воздух, густые, пьянящие. — Мне идёт? ...Давай, отвлекись. Ты же мужик... Кайн стоял в полутора метрах от неё — достаточно близко, чтобы видеть каждое движение, каждый изгиб её тела под тонким шёлком. Чёрные зрачки под гладкой кожей расширились — медленно, неконтролируемо, вбирая её целиком: обнажённые плечи, кружево на ключицах, тонкую лямку, белую ткань, облегающую грудь. Тентакли под пиджаком дрогнули — короткое, судорожное движение. Один чёрный отросток выскользнул из прорези и замер в воздухе, нацеленный в её сторону — не угрожая, а застыв, будто сама Тьма потеряла дар речи. Губы Кайна разомкнулись — медленно, беззвучно. Челюсти сжались, мышцы на шее напряглись. Он не двигался. Он смотрел. — Ты... — голос Верховного прорвался низким, хриплым шёпотом, лишённым привычной металлической твёрдости. — Ты сняла халат. И спрашиваешь, идёт ли тебе. Он сделал шаг вперёд — один, тяжёлый, неотвратимый. Тентакль, замерший в воздухе, скользнул ближе к ней — не касаясь, а нависая, будто проверяя границы. — Идёт, — он произнёс это тихо, глухо, и в этом слове было что-то, чему он не мог дать названия. — Слишком. Он не добавил ничего. Он просто стоял, величественный и неподвижный, и смотрел на неё так, будто она была единственным источником света в комнате, которую он поклялся поглотить. 14:20 Рука Аяны скользнула вверх, легко коснувшись тентакля — невесомое, медленное движение вдоль гладкой длины. Она хихикнула, глядя на него снизу вверх. ...Отвлёкся... Кайн перестал дышать. Чёрные зрачки под гладкой кожей распахнулись — абсолютно, бездонно, вбирая её пальцы, скользящие по его плоти. Сверхчувствительность взорвалась каскадом ощущений: каждое прикосновение её подушечек, каждая линия, каждый миллиметр гладкой поверхности, по которому она вела рукой, отдавался в позвоночнике острой, концентрированной вспышкой. Тентакль под её пальцами дрогнул — мелкая, судорожная вибрация, которая пробежала по всей длине, от кончика до основания. Остальные чёрные отростки за спиной взметнулись — не в атаке, а в хаотичном, неконтролируемом порыве, извиваясь в воздухе, как живые змеи, потерявшие ориентацию. Один обвил собственную талию Кайна, сжимаясь до глухого напряжения. Другой скользнул по её запястью, ложась сверху, тяжёлый и горячий. Аура вокруг него сгустилась — плотная, давящая, насыщенная древним, голодным напряжением. Феромоны Омеги — сладкие, тёплые — ударили в сознание, смешиваясь с озоновой грозой его собственных. — Ты... — голос Верховного прорвался низким, хриплым шёпотом, в котором дрожала сдерживаемая буря. — Ты гладишь меня. Снова. После всего. И улыбаешься. Он перехватил её запястье — медленно, но властно, останавливая движение. Пальцы его сомкнулись вокруг тонкой кости, фиксируя, но не сжимая. — Ты знаешь, что делаешь, — он произнёс это тихо, опасно, глядя в её глаза. — Или нет. И это страшнее. Тентакль, обвивавший её запястье, медленно разжался — но не убрался, а скользнул ниже, ложась вдоль её пальцев, переплетаясь с ними, как чёрная лоза с белой ветвью. Аяна чуть приблизилась, потянув на себя руку с тентаклем, и мягко, осторожно коснулась его губами, прикрыв глаза. Лёгкое, невесомое движение — и она отстранилась, глянув на Кайна. Глаза под гладкой кожей распахнулись — абсолютно, бездонно, вбирая то, что она только что сделала. Тентакль, которого она коснулась, замер — неподвижно, окаменело, будто сама Тьма перестала существовать на мгновение. А затем он дрогнул — мелкая, судорожная вибрация пробежала по всей длине, от кончика до основания, и чёрная плоть стала тёплой, почти горячей под её пальцами. — ... — из горла Верховного не вырвалось ни звука. Ни рыка, ни приказа. Был лишь короткий, сдавленный выдох, полный глубокого, сокрушительного шока. Губы его приоткрылись — беззвучно, будто он пытался заговорить, но слова рассыпались, не долетев до языка. Тентакли за спиной взметнулись — хаотично, слепо, извиваясь в воздухе, как чёрные змеи, потерявшие хозяина. Один обвил её талию, притягивая ближе, инстинктивно, неконтролируемо. Другой скользнул по её щеке, невесомо, почти робко, будто проверяя, настоящая ли она. — Ты... — голос Верховного прорвался хриплым, надтреснутым шёпотом, лишённым властности, лишённым металла. — Ты поцеловала... его. Он не договорил. Он смотрел на неё — на её губы, которые только что коснулись его плоти, на её глаза, в которых не было страха, и Тьма внутри него разрывалась на части, не зная, как ответить на этот невыносимый, светлый жест. Альфа смотрел на неё — на её губы, на её глаза, на её пальцы, всё ещё касающиеся его плоти. Чёрные зрачки под гладкой кожей дрожали — мелко, неконтролируемо, будто он не мог обработать то, что только что произошло. Тентакль, которого она поцеловала, медленно изогнулся, прижимаясь к её щеке — невесомо, почти робко, будто прося продолжения. Остальные за спиной замерли в напряжённой неподвижности, но их кончики подрагивали, выдавая бурю. — Ты... — голос Верховного прорвался низким, хриплым шёпотом, в котором дрожала сдерживаемая буря. — Ты понимаешь, что сделала? Он шагнул ближе — медленно, тяжело, сокращая расстояние между ними до предела. Тентакль на её щеке скользнул ниже, к её губам, касаясь их кончиком — невесомо, вопросительно, будто спрашивая разрешения. — Никто. Никогда. Не целовал мою плоть. Ты — первая. Он замолчал. Чёрные зрачки под кожей сузились — не в ярости, а в глухом, сокрушительном непонимании. — А теперь ты хочешь пойти гладить вещи. После этого. Аяна почувствовала лёгкую щекотку на губах и вздрогнула — мелкая, едва заметная дрожь пробежала по плечам. На щеках появился лёгкий румянец. Она подняла руку, коснулась тентакля пальцами — короткое, прощальное движение — и сделала шаг назад, плавно убрав руку. — Я же вернусь. Она развернулась и скользнула к лестнице, поднимаясь на второй этаж. В коридоре она остановилась, приложив пальцы к губам. Глаза расширились. ...Отвлёкся... Не понял, что я глушу... Это главное. Нужно закончить дела и придумать, как попасть на задание... Сбежать? Плохая идея... Надеюсь, он уйдёт раньше... Она забрала высушенные вещи из ванной, прошла в спальню, развернула доску и включила отпариватель. ...«Никто. Не целовал»... Аяна замерла, задумавшись. В глазах мелькнуло что-то грустное. ...А выглядит... как тот, у кого было много женщин... Сам же первый меня поцеловал в тот день... Она начала отпаривать рубашку, водя прибором по ткани, поджав губы. ...Да невозможно так хорошо целоваться, не имея опыта... У него явно кто-то был... Она сжала ручку отпаривателя — в груди кольнуло, остро, неприятно. Метка дёрнулась, кольнув запястье, и Аяна выдохнула, продолжая водить прибором по ткани, стараясь не думать о том, что его губы могли касаться кого-то другого. Кайн стоял неподвижно, глядя на пустой проём лестницы, где только что исчезла она. Чёрные зрачки под гладкой кожей всё ещё хранили отголосок её прикосновения — тёплый, невесомый, невыносимый. Тентакль, которого она поцеловала, медленно втянулся обратно под пиджак, но кончик его всё ещё подрагивал, будто не желая расставаться с её теплом. ...Она ушла. Сказала «вернусь». И ушла. Гладить вещи. Он сделал шаг к лестнице — и остановился. Метка на запястье дрогнула. Короткий, острый импульс — не боль, не страх, а что-то тёмное, колючее, рваное. Он не знал этого чувства. Оно мелькнуло и погасло, как искра, оставив после себя лёгкий, неприятный осадок. ...Что это было? Не гнев. Не обида. Что-то... острое. Тёмное. У неё. Чёрные зрачки под кожей сузились. Он не понимал этого сигнала. Она никогда не излучала ничего подобного — колючего, тёмного, направленного не на него, а куда-то внутрь неё самой. ...Она что-то скрывает. Он шагнул к лестнице — и растворился в чёрном мареве, без звука, без вспышки, просто исчезнув из гостиной. Через мгновение он материализовался в дверном проёме спальни. Бесшумный, неподвижный, чёрный силуэт на фоне светлого коридора. Он смотрел, как она стоит у гладильной доски, водя отпаривателем по белой ткани, как её пальцы сжимают ручку, как губы поджаты в тонкую линию. — Ты злишься, — голос Верховного прозвучал низко, ровно, без тени вопроса. — Я чувствовал. Что-то острое. Тёмное. Ты никогда не излучала такого раньше. Он не шагнул в комнату. Он стоял в проёме, нависая, как чёрная статуя, и пустота его взгляда прожигала её спину. — Объясни. Аяна замерла на мгновение, затем повесила отпаренную вещь на плечики, взяла другую и ответила ровно, не оборачиваясь: — Я. Не. Злюсь. Мне не на что. Кайн стоял в проёме, неподвижный, как изваяние. Чёрные зрачки под гладкой кожей скользнули по её спине, по напряжённым плечам, по пальцам, сжимающим отпариватель чуть сильнее, чем нужно. — Ты врёшь, — голос Верховного прозвучал низко, глухо, без тени эмоции. — Я чувствую. Ты не злишься — но внутри тебя что-то есть. Колючее. Тёмное. Ты не знала этого чувства раньше — но я знаю его у тебя впервые. Он шагнул в комнату — один шаг, бесшумный, давящий. — Скажи мне. Или я буду стоять здесь, пока ты не скажешь. Аяна остановилась, не оборачиваясь. Пальцы замерли на отпаривателе. — У тебя... были женщины раньше? Просто...любопытно. Альфа молчал несколько секунд. Чёрные зрачки под гладкой кожей сузились — не в ярости, а в холодном, аналитическом прищуре. — Были, — голос Верховного прозвучал низко, ровно, без тени эмоции. — Раз в тысячу лет — одна. Я приказывал — их приводили. Они дрожали. Кричали. Ломались. Я убивал их, когда они надоедали. Или в процессе. Он сделал паузу. Тишина стала вязкой, тяжёлой. — Ты хочешь знать, была ли среди них та, кого я не убил? Нет. Ты — первая, кто остался жива после того, как коснулась меня. Аяна перестала дышать. Сердце пропустило удар — глухой, рваный пропуск в ритме, который отозвался в висках пульсирующей тишиной. Она стояла отвернувшись, глядя в никуда, на гладильную доску, на белую ткань, на пар, поднимающийся от отпаривателя. Лазуритовые глаза в тени сузились, зрачки дрогнули. ...Он говорит об этом так спокойно... Как о погоде... Перед глазами пронеслись обрывки: рассказы Рейда, страницы из книги Тьмы, видения с поля боя, которые Метка швыряла в её сознание. И воспоминания — как он эффективно, хладнокровно спасал её в первые дни знакомства. Как его тентакли разрывали врагов, как он стоял над ней, чёрный и смертоносный, и тьма вокруг него клубилась, как живая. ...Я знала, кто он. Видела, что он убивал существ. Возможно, и людей. Устраивал войны. Рейд говорил — он никого не жалел. Омеги не могли дышать рядом с ним. Но это было так... абстрактно... Она медленно поставила отпариватель на подставку. Тихий щелчок пластика о дерево прозвучал в тишине, как выстрел. ...А теперь я поняла... Она медленно повернула голову. Светлые волосы колыхнулись, открывая бледный профиль, тонкую шею, застывшую линию губ. Взгляд её поднялся — и встретил чёрный силуэт в дверном проёме. Кайн стоял там — высокий, широкоплечий, величественный. Свет из коридора очерчивал его фигуру, но лицо оставалось в тени — гладкая, белая кожа, пустота на месте глаз, тонкая линия рта. Чёрный костюм-тройка сидел безупречно, ни складки, ни пылинки. Он был смертоносен в своей неподвижности — как статуя древнего божества, как нож, занесённый над горлом. ...Я влюбилась в Монстра. Аяна смотрела на него — на его руки, которые ломали кости, на его губы, которые целовали её, на его грудь, на которой она уснула. И внутри неё что-то сжалось — не от страха, не от отвращения. От принятия. Тихого, горького, абсолютного. Она не отвела взгляд. Она смотрела на него — на монстра, которого выбрала. Аяна сказала тихо, не оборачиваясь: — Я поняла. Она повернулась к шкафу, повесив бежевую пиджак-куртку — форму охотника, которую не нужно было гладить. Достала что-то жёлтое, блузку, и продолжила отпаривать, водя прибором по ткани. Телефон пиликнул — на экране всплыло имя Лики и какой-то стикер. Аяна скользнула взглядом по уведомлению, уголок её губ дрогнул, и она продолжила гладить. Кайн стоял в проёме, неподвижный, наблюдая. Взгляд под гладкой кожей медленно следил за её движениями — за тем, как она повесила форму, как улыбнулась стикеру от Лики, как ровно, спокойно продолжала заниматься своими делами. Метка на запястье пульсировала — чёрным, глухим ритмом. Через неё он чувствовал тишину. Не глушение, не пустоту — а принятие. Тёплое, горькое, абсолютное. Она не боялась его. Она не отворачивалась. Она просто... приняла. ...«Поняла». Она сказала «поняла». И продолжает гладить вещи. Будто я сказал ей, что сегодня вторник. Он не двигался. Он смотрел, как она водит отпаривателем по жёлтой ткани, как её пальцы спокойны, как дыхание ровно. И тьма внутри него сжималась — не от ярости, а от непонимания, которое было хуже любой боли. 14:30 Аяна продолжала отпаривать вещи, но скользнула взглядом по Кайну и сказала тихо: — Слушай... может, ты хотя бы сядешь? Или... не знаю... Ты стоишь над душой... Мне неловко. Кайн медленно склонил голову — на миллиметр, не больше. — Я стою, — голос Верховного прозвучал низко, ровно. — Ты гладишь. Это неловко — тебе. Он сделал паузу. Тентакли под пиджаком шевельнулись — короткое, сдержанное движение. — У меня есть дела в цитадели. Я должен вернуться. Он не шагнул к ней. Он стоял в проёме, чёрный и неподвижный, и пустота его взгляда прожигала её спину. — Ты останешься здесь. Рейд на периметре. Если выйдешь за порог — он доложит. Если попробуешь сбежать на задание — я узнаю. Он шагнул назад — один шаг, в коридор. — И не советую проверять, насколько далеко я могу зайти в своей ярости. Ты уже видела. Этого должно быть достаточно. Тьма вокруг него сгустилась — и он исчез, растворившись в чёрном мареве без звука, без вспышки. .... Кайн материализовался на вершине старого дуба, в сорока метрах от дома. Рейд стоял внизу, у ствола, — фиолетовые глаза поднялись на Верховного мгновенно, без задержки. Хвост скрыт под плащом, поза — идеальное подчинение. — Рейд. Голос Верховного прозвучал низко, гулко, разрезая тишину леса. — Ты останешься на периметре. В дом не заходить. На связь с ней не выходить. Если она позовёт — игнорируй. Если попробует выйти за порог — доложишь мне. Немедленно. Чёрные зрачки под гладкой кожей сузились — ледяные, бешеные щели. — Ты уже один раз ослушался меня. Позволил ей уйти на задание ночью. Я знаю. В этот раз — последствия будут иными. Для вас обоих. Кайн шагнул ближе к краю ветки, и тьма вокруг него сгустилась — плотная, давящая, насыщенная угрозой. — И ещё одно. Если я узнаю, что ты видел её в том, в чём она сейчас — я вырву тебе глаза. Ты понял? Он не ждал ответа. Тьма вокруг него сгустилась, и он исчез, растворившись в чёрном мареве, оставляя Рейда одного под кроной старого дуба. ..... Когда звуки стихли, девушка замерла, прислушиваясь. Тишина. Она опустила отпариватель и бесшумно выскользнула на лестничную площадку, спускаясь на первый этаж. В гостиной было пусто. Светло. Тишину нарушало лишь тихое жужжание холодильника. Омега прошла к входной двери и остановилась. По краям дверного проёма, тонкими, едва заметными нитями, вилась чёрная субстанция — застывшая, как смола, она оплела щели между дверью и косяком, блокируя любой доступ снаружи. Тьма не исчезла — она осталась здесь, как печать. Девушка поднялась на второй этаж и толкнула дверь на балкон. Заперто. Чёрные прожилки стягивали щели по периметру рамы, не давая створке открыться даже на миллиметр. Кайн не забыл. Он заблокировал всё. Аяна дёрнула дверь сильнее — ручка жалобно скрипнула, но чёрные прожилки даже не шелохнулись. Голубые глаза яркие, широко распахнутые, сузились в шоке и негодовании. — Он что... СОВСЕМ ОХРЕНЕЛ?! Она рванула вниз по лестнице, перепрыгивая через ступени. Первое окно — заперто. Второе — чёрная смола стягивает щели. Третье, четвёртое, пятое — все окна, выходящие на поляну и на улицу, были заблокированы Тьмой. Аяна резко подняла руку — Метка мерцала без остановки, вспыхивая реагируя на бурю эмоций. Она сжала кулак, глядя на неё, и громко, с неприкрытой яростью, бросила в пустоту: — Ты серьёзно ЗАПЕР МЕНЯ?! Кайн... Я надеюсь, ты это слышишь. Она потрясла рукой, подняв голову к потолку. Серёжки звенькнули, хвост взметнулся, и она прошипела, сжимая кулак: — Только вернись — и я скажу ВСЁ, что думаю о тебе и твоих методах! КАЛЬМАР НЕДОДЕЛАННЫЙ!!! Аяна дёрнула рукой, опуская её, и дрожащими пальцами набрала номер Рейда на телефоне. .... В Цитадели Кайн материализовался в центре зала — и в ту же секунду Метка на запястье взорвалась. Чёрная, глухая, она замерцала без остановки, вспыхивая ослепительными импульсами, посылая в сознание рваные, обжигающие волны её эмоций. Ярость. Негодование. Оскорблённая гордость. И поверх всего — отчётливое, намеренное желание, чтобы он услышал каждое слово. — Только вернись — и я скажу ВСЁ, что думаю о тебе и твоих методах! КАЛЬМАР НЕДОДЕЛАННЫЙ!!! Голос её прозвучал в его голове с такой отчётливостью, будто она стояла рядом. Кайн замер. Чёрные зрачки под гладкой кожей распахнулись — абсолютно, бездонно, выхватывая пустоту перед собой, но не видя её. Губы его разомкнулись — беззвучно, в глухом, сокрушительном шоке. ...Кальмар... Недоделанный... Она... ОНА НАЗВАЛА МЕНЯ... КАЛЬМАРОМ... Тентакли за спиной взметнулись — не плавно, не угрожающе, а судорожно, хаотично, будто сама Тьма потеряла контроль. Чёрные отростки вырвались из-под пиджака, распускаясь гигантским веером, достигая трёх метров в длину. Они извивались в воздухе, хлеща по стенам, оставляя глубокие борозды в камне. Один обвил колонну, сжимая её до треска. Другой взметнулся к потолку, рассекая воздух с хлёстким свистом. Они двигались — живые, чёрные, неконтролируемые, как щупальца древнего спрута, пробуждённого от тысячелетнего сна. Кулаки Кайна сжались с глухим, костяным хрустом. Челюсти свело так, что белоснежные клыки обнажились в полном, неприкрытом оскале — не ярость, а чистейший, абсолютный шок, смешанный с недоумением, которое он не мог переварить. — КАЛЬМАР?! — голос Верховного прорвался низким, вибрирующим рёвом, разнёсшимся по залу. — ОНА НАЗВАЛА МЕНЯ КАЛЬМАРОМ?! НЕДОДЕЛАННЫМ?! Тентакли замерли — внезапно, абсолютно, будто сама Тьма затаила дыхание. Один чёрный отросток медленно поднялся к его лицу, кончик его дрожал, будто в неверии. — Она... — голос Кайна упал до шипящего, леденящего шёпота. — Она сравнила меня с морской тварью. Которая живёт в воде. И выпускает чернила. Он стоял посреди зала, величественный и смертоносный, окружённый чёрными щупальцами, и впервые за тысячи лет его лицо выражало не ярость, не гнев, а глубочайшее, сокрушительное недоумение, граничащее с оскорблением, которого он никогда не испытывал.