Часть 32

Адрес был из тех, которые не запоминаются. Серый квартал, одинаковые фасады, подъезды без вывесок и дворы, где жизнь затаилась, как зверь перед прыжком. Такие места не кричали о прошлом — они его пережили и научились молчать. Каталия шла рядом с Квинланом, не ускоряя шаг и не оглядываясь, будто знала этот маршрут всегда, хотя видела его впервые. На самом деле она ориентировалась по другим вещам: по редким включённым окнам, по слишком чистым лестничным пролётам, по мусору, который выносят регулярно — значит, кто-то ещё живёт, значит, район не брошен окончательно. Квинлан двигался иначе. Экономно, почти беззвучно. Не как охотник, привыкший к команде и приказу, а как одиночка, который всегда рассчитывал только на себя. Его присутствие ощущалось плотным, как тень в солнечный день — не пугающая, но неизбежная. — Сетракян говорил, что человека звали Радиграт Фанеско, — произнёс он, когда они свернули во двор, зажатый между двумя одинаковыми домами. — Это он видел книгу в последний раз. — Или рядом с теми, кто его уже нет, — отозвалась Каталия. — В таких историях всегда больше мёртвых, чем живых. Квинлан кивнул. — Ты уверена, что он был здесь? — спросил он спустя пару кварталов. Голос спокойный, без давления. Не проверка, а  уточнение. — Если вертеть моим источникам, то уверена, что он был в этом районе, — ответила Каталия. — И что если он исчез, то не случайно. Такие люди не пропадают просто так, их либо прячут, либо зачищают. Нуууу… либо убивают ради тысячелетнего барахла. Квинлан скосил на нее взгляд и прищурился. Его это устраивало, он не верил в случайности уже очень давно. Несколько минут они шли молча, и эта тишина не была неловкой. Она была рабочей, но Квинлан поймал себя на том, что хочет задать вопрос — не по делу. — Кем ты была до этого? — спросил он вдруг. — До того как начала сотрудничать с охотниками и до войны. Каталия бросила на него быстрый взгляд, оценивающий, и снова перевела глаза вперёд. — Человеком, который слишком рано понял, что мир не собирается быть справедливым, — сказала она. — Работала, где могла. Иногда законно, иногда — нет. Училась, бросала, снова начинала. Ничего героического. Она умолчала о детстве. О том, как улица стала первой школой. О том, что слово «дом» долгое время означало просто место, где можно не умереть ночью. Квинлан это почувствовал по тому, как ровно она говорила. — А ты? — спросила она, не глядя. — Ты всё время говоришь о войне так, будто она единственное, что у тебя есть. Он замедлил шаг. — У меня была мать, — сказал он после паузы. — Не родная, она вытащила меня из плена. Научила говорить, думать и ждать, научила меня не быть зверем. Каталия ничего не сказала, и это позволило ему продолжить. — Потом была жена и ребёнок. Приёмный. Я… — он запнулся, словно это слово до сих пор не имело для него правильного места. — Я был счастлив, недолго. Она уже знала продолжение. Все знали. — Хозяин убил их, — сказал Квинлан спокойно, слишком спокойно. — После этого, всё стало простым. Он сам не понимал, почему говорит это ей. Человеку, с которым едва знаком. Возможно потому, что она не смотрела на него как на проклятие или оружие. Она смотрела как на….человека? Хотела выслушать, и ей было интересна его история, пусть она и была без счастливого конца. — Моё предназначение — убить его, — добавил он. — Не важно, умру я при этом или нет. И сколько жертв придётся принести. Каталия резко остановилась. Он сделал ещё шаг и только потом понял, что она больше не идёт. — Предназначение? — переспросила она. В голосе не было насмешки — было искреннее удивление. — Никогда бы не поверила, что такие как ты верят в судьбу. — У каждого из нас своя судьба, — ответил Квинлан. — Да? — она повернулась к нему полностью. — Ну и как ты считаешь, какая моя? Он замолчал. Вопрос оказался неожиданно сложным. Каталия не дала ему времени. — Знаешь, Квинлан, то, что ты мне сейчас рассказал, — это не судьба, не предназначение и даже не цель. Это месть. За смерть твоей жены и ребёнка. — Она говорила резко, порывисто, почти на одном дыхании. — Но ты не думаешь о том, что твоя месть слишком дорого обходится другим. За столько лет… Прости, сколько тебе лет? — Больше тысячи. — Больше тысячи… ахуеть, — выдохнула она. — А мозгов — на два года. Ты озлобился на весь мир из-за одного существа, которое отняло у тебя, как ты считаешь, дорогое. Она замолчала на секунду, затем продолжила — уже тише: — Меня выкинули на улицу, когда мне было восемь. Родители просто оставили меня. Почему? Я до сих пор не знаю. Наверное, им так захотелось. — Она усмехнулась без радости. — Я могла пойти мстить, этого очень хотелось, но я не пошла. Я не ненавижу людей, хотя по моей работе так не скажешь, это всего лишь работа и то, что я умею делать лучше всего. Я не святая, нет, и руки у меня по локоть в крови. Но не не смотря на это, я не несу смерть, а от тебя ей разит за километр. Он слушал, не перебивая. — Я могла закончить институт, мозгов хватало, — продолжила она. — Найти нормальную работу, выйти замуж, завести детей. Но это все не моё. Я — та, кто я есть. Поэтому я здесь. У меня был выбор, и я его сделала сама. А ты? Какой выбор сделал ты, уверовал в судьбу, прикрылся ей? Очень, кстати, по человечески. Может ты еще и в бога веришь? — Она посмотрела ему прямо в глаза. — Я более чем уверена, что Фет и Сетракян живы до сих пор только потому, что они тебе удобны. Старик поможет найти книгу, Фетом можно будет прикрыться в какой нибудь схватке со стригоями. Ты говоришь о семье, о человечности, но используешь людей рядом с собой как ресурс. Тогда чем ты лучше своего отца? Слова ударили точно. — Я не думаю, что ты знаешь, что такое любовь на самом деле, — добавила она мягче. — Ты видел её проявления, возможно, у тебя была привязанность. Но тот, кто любил по-настоящему, тот, кто действительно знает, что такое терять дорогих тебе людей, так себя не ведёт. Всё, что ты делаешь, — это обида и злость из-за того, что с тобой плохо обращались в детстве, что у тебя отняли дорогую твоему сердцу «игрушку». Прости, но не могу подобрать других слов. Она вздохнула и вдруг улыбнулась — неожиданно тепло. — Ты эгоист, Квинлан. Ты не понимаешь людей, потому что никогда не был человеком, и возможно  не было человека, который мог показать, каково это быть им. Либо просто, не успел…..   Повисла тяжелая пауза.  — Но это не значит, что это нельзя исправить. — Каталия глубоко вдохнула. Ей почему-то вспомнился Вон. Его ярость, когда под угрозой оказывался кто-то из отряда. Его готовность отдать себя, лишь бы другие жили. Такие похожие — и такие разные. Две полярности. От этой мысли стало паршиво. Квинлан молчал. Он не ожидал услышать подобное от маленькой, хрупкой женщины. Большинство людей он презирал, считал их слабыми и недалёкими. Но она… она поняла его, как будто заглянула в саму его суть. За столь короткое время умудрилась прочитать, как открытую книгу. И оказалась пугающе точной. Что-то внутри него пошатнулось. Кто же ты? — подумал он, но ответил: — А ты дерзкая, не каждый осмелиться сказать подобное, особенно мне— сказал он наконец,  — Ты либо глупая, либо бесстрашная, — добавил он. — Да, где-то я это уже слышала, — отозвалась Каталия. Она сделала шаг вперёд. Теперь между ними оставалась всего пара сантиметров. — Я не глупая и не бесстрашная. Я практичная. Мне выгодно сотрудничество с тобой — ровно так же, как и тебе со мной. Поэтому я могу быть спокойна за свою тушку и уверена, что ты не снесёшь мою прелестную голову своим мечом из человеческого бедра… — она чуть склонила голову, не отводя взгляда. — Не всё же тебе пользоваться людьми, Квин-лан. Она бросила ему в лицо самую дерзкую ухмылку, какая только была в её арсенале. Квинлан сжал челюсть с такой силой, что казалось — ещё немного, и зубы раскрошатся в порошок. Никто. Никогда. Не смел говорить с ним так. Она вызвала в нём бурю эмоций, и он сам удивился тому, насколько широкий спектр чувств оказался ему доступен. Здесь было всё: ярость, изумление, раздражение, уважение и… интерес. Да. Эта мелкая дрянь была права. Ему невыгодна была её смерть. Она могла быть полезной в поисках книги — куда более эффективной, чем Сетракян. Старик был стар, медлителен и ограничен телом, которое давно не слушалось так, как раньше, а Фет постоянно зачищал кварталы. Каталия же… лёгкая, подвижная, почти бесшумная. Её походка, умение сканировать пространство, привычка держать дистанцию — всё говорило о том, что в боях она бывала. И бывала часто. Он мог бы проучить её. Легко. Просто чтобы она не распускала свой длинный язык. Но не стал. Почему-то ему хотелось наблюдать. Она вызывала в нём прямой, почти животный интерес. Он определённо не встречал таких людей, как она, — и это при том, что жил уже больше тысячи лет. На этом его мысли были прерваны. — Ну что, Квил, пошли. Время поджимает. Они двинулись дальше, и Квинлан шёл молча, прокручивая её слова снова и снова. Они злили и ранили. И что было хуже всего — они не отпускали. Адрес оказался из тех, которые не запоминаются. Серый дом, подъезд без вывески, лестница, скрипящая под ногами слишком громко. Каталия мысленно отметила это: дом старый, звук здесь всегда будет врагом. Квинлан шёл чуть впереди, не перекрывая обзор, оставляя ей пространство для манёвра — неосознанно. И именно поэтому она это заметила. — Ты так и не сказала, — произнёс он, когда они остановились у нужной двери. — Почему охотники? Каталия посмотрела на облупившуюся краску, на номер квартиры, едва различимый под слоями времени. — Потому что они не притворяются, — сказала она. — Не играют в добродетель. Они знают, что война — это грязь, и не пытаются сделать вид, что можно остаться незапятнанным. — А ты? — спросил он. Она повернулась к нему. — Я просто не хочу, чтобы Хозяин остался последним, кто делает выбор. Квинлан смотрел на неё внимательно, как будто это был не ответ, а ключ к чему-то большему. Он хотел сказать, что выбор — это роскошь, которую мир давно отменил, но промолчал. Каталия толкнула дверь. Внутри было пусто, не стерильно, а именно пусто. Как место, где недавно были люди, но ушли слишком быстро, не успев забрать вещи. Открытые ящики, перевёрнутый стул, запах старой бумаги и пыли, смешанный с чем-то кислым и тревожным. Она прошла вперёд, скользя взглядом по комнате, отмечая углы, тени, возможные укрытия. Квинлан замер у входа. И в этот момент тишина переломилась. Сначала — шорох. Потом — влажный звук шагов за стеной. Потом — сразу несколько движений, слишком тяжёлых и слишком неуклюжих, чтобы быть человеческими. — Их много, — сказал Квинлан. Он не повышал голос. Каталия уже вытаскивала нож. Дверь в коридор сорвало одним ударом. Заражённые хлынули волной — грязные, перекошенные, с обрывками одежды и слепой жаждой в движениях. Квинлан шагнул вперёд, и его удар был быстрым и смертельным — позвоночник хрустнул, тело рухнуло, не издав ни звука. Каталия работала иначе. Она не шла напролом, она резала траектории, сбивала темп, использовала мебель, стены, дверные косяки. Один удар — в горло, второй — в колено, разворот, толчок, выстрел почти в упор. Она не кричала и не замирала. Её движения были точными, как будто она не сражалась, а решала задачу. Квинлан заметил это не сразу. Сначала он просто уничтожал всё, что подходило слишком близко. Но потом поймал момент — когда она, не глядя, прикрыла ему спину, уложив заражённого, который зашёл с фланга. И ещё один — когда она рванула вперёд, чтобы не дать толпе сомкнуться. Он видел бой много раз. Видел отчаяние, видел ярость, видел сломанных людей. Но здесь было что-то другое. Она не теряла себя в насилии, не растворялась в нём. Она оставалась собой. «Она не замедляет», — отметил он с холодным удивлением. «Она не прячется за мной. Она не ждёт, что я помогу». Когда последний заражённый упал, в квартире осталось только их дыхание и запах крови. Каталия выпрямилась, вытирая нож о край куртки. — Пусто, — сказала она, — Даже если Фанеско и был здесь, то он либо мертв и книгу забрали, либо он давно ушел.  Квинлан смотрел на неё дольше, чем позволяла необходимость. Впервые за очень долгое время в его голове возникла мысль, не связанная с Хозяином. Если бы она была оружием — мир уже был бы мёртв. Квинлан стоял неподвижно, пока дыхание выравнивалось. Он не смотрел на мёртвые тела. Они давно перестали для него что-то значить. Смерть была функцией, процессом, точкой в уравнении, которое он решал уже больше тысячи лет. Он смотрел на неё. Каталия убрала нож, не торопясь, будто завершала не бой, а работу. В её движениях не было торжества, не было облегчения, не было ненависти. Только сосредоточенность и усталость человека, который знает цену каждому удару. Она не потеряла себя, это было неправильно. По всем законам войны, которые он знал, так не бывает. Люди ломаются, звереют. Люди или начинают наслаждаться убийством, или перестают чувствовать вообще что либо. А она — нет. Квинлан вдруг поймал себя на мысли, что всё время боя не воспринимал её как слабое звено. Ни на секунду. Он не думал, что придётся прикрывать, вытаскивать и закрывать собой. Он рассчитывал её движения так же, как рассчитывал свои собственные. Как равного. Это было новым и опасным. Он вспомнил её слова — не отдельные фразы, а ощущение от них. То, как они задели не разум, а что-то глубже, где он давно поставил жирную точку. «Ты не знаешь, что такое любовь». Он всегда считал, что знает. Считал, что уже прожил её, потерял и потому имеет право отказаться от всего остального. Но сейчас, стоя среди крови и обломков, он вдруг понял страшную вещь: Он не просто шёл умирать. Он выбрал не жить. И впервые за очень долгое время этот выбор показался ему… не правильны. Если она могла идти по этой войне и оставаться собой, если могла выбирать — снова и снова, если могла смотреть в лицо смерти и не превращаться в неё —то, возможно, проблема была не в мире. Возможно, он просто слишком давно решил, что выхода нет. Каталия обернулась. — Ты завис, — сказала она спокойно. — Всё в порядке? Он кивнул. Слишком быстро. — Да, — ответил он. — Просто… Он замолчал. Он не знал, как закончить эту фразу. Просто я впервые за тысячу лет не хочу, чтобы всё закончилось. Это звучало абсурдно и почти смешно. — Просто идём дальше, — сказал он вместо этого. Она кивнула, принимая ответ таким, какой он есть. И Квинлан пошёл рядом с ней, ощущая внутри не облегчение и не надежду — он не был к этому готов. Но в нём появилось нечто куда более опасное. Сомнение. А сомнение, как он знал, — первый шаг к жизни. *** Ночью Вон зачищал гнездо. Он выбрал его сознательно — небольшое, одиночное, без поддержки. Старый промышленный ангар у воды, затопленный наполовину, где ржавчина и плесень давно стали частью стен. Такие места он обычно отдавал отрядам: быстро, чётко, без лишнего риска. Сегодня он пошёл один. Не потому, что было нужно, потому что сам так захотел. Заражённые почуяли его почти сразу. Шорохи, влажное дыхание, царапанье когтей по металлу. Их было немного — шесть, может семь. Достаточно, чтобы убить человека. Недостаточно, чтобы остановить его. Он двигался быстрее, чем обычно. Грубее. Не выверяя каждый удар, а вбивая их в тела, будто хотел пробить не плоть, а собственные мысли. Клинок входил глубже, чем требовалось. Кости хрустели громче. Он не сдерживался. Это было неправильно, и он это знал. Но внутри всё горело. « Гребаный Квинлан». Имя всплывало снова и снова, как раздражитель, как заноза под кожей. Всё, что он знал о нём — обрывки, слухи, полуправда Древних. Рождённый. Конец цепочки. Тот, кто не ищет выхода, потому что сам является выходом. «Он не держится за жизнь» , — вспомнил Вон слова Древних. «Такие опасны не потому, что сильны. А потому что им нечего терять». А у Каталии — есть. Мысль ударила сильнее, чем когти заражённого, который успел рвануться сбоку. Вон принял удар на плечо, позволил лезвию скользнуть по кости, и в следующую секунду вырвал жало, вбивая противника в стену с такой яростью, что металл прогнулся. Он дрался на эмоциях. Впервые за очень долгое время. Не ради миссии или баланса. Ради того, чтобы заглушить в себе все те эмоции, что испытывает. «Этот гребаный папочкин сынишка, может ходить по городу днем», — подумал Вон, вырывая клинок и вытирая его о рваную куртку мертвеца. «Тогда, как я всегда остаюсь в тени».  Последний заражённый рухнул на бетон с глухим звуком. В ангаре стало тихо. Вон стоял среди тел, тяжело дыша, чувствуя, как внутри медленно оседает ярость, оставляя после себя пустоту и усталость. Он понял — это был не бой, это был срыв. И это пугало. *** Когда он пришёл к ней, город уже спал. Каталия открыла дверь почти сразу — будто действительно чувствовала его приближение, как чувствуют приближение грозы или резкую смену погоды. Она замерла на пороге всего на секунду, и этой секунды Вону хватило, чтобы понять: она всё увидела. Он не успел сказать ни слова. Её взгляд скользнул по нему — цепко, быстро, без суеты. По лицу, по плечам, по тому, как он держится. И остановился там, где ткань куртки была разорвана. — Ты ранен, — констатировала она. Он хотел отмахнуться. Сказать «ничего». Как всегда. Но не смог. Она уже тянула его за руку внутрь, закрывая дверь, отсекая ночной воздух и всё, что могло последовать за ним. Вон вошёл и остановился в коридоре, будто ему нужно было сначала убедиться, что она настоящая, что не исчезнет, если он моргнёт. Он не видел её несколько дней. И только сейчас, глядя на неё в полумраке квартиры, понял, насколько по ней скучал. Не остро, не истерично — глубоко, тяжело, так, как скучают по чему-то, что стало частью внутреннего равновесия. Она была здесь, живая, уставшая и настоящая. И от этого внутри стало почти больно. — Садись, — сказала она уже тише, снимая с него куртку.  Он подчинился без спора, что было редкостью. Каталия осторожно коснулась его плеча, затем ниже, проверяя рану, пальцами — тёплыми, уверенными. Она работала спокойно, но он чувствовал её напряжение — то, как она сдерживает его внутри себя, чтобы не сорваться в тревогу. — Опять один? — спросила она, не поднимая взгляда. — Да. Она выдохнула сквозь зубы. — Ты ненормальный. Он едва заметно усмехнулся. — Ты хоть немного скучала? — спросил он тихо. Она подняла голову и посмотрела на него прямо. — Да, — ответила честно. — Очень. И это простое слово, сказанное без защиты и оправданий, согрело его сильнее любого бинта. Он смотрел, как она обрабатывает рану, как нахмурены её брови, как она прикусывает губу, когда видит повреждение глубже, чем ожидала. И думал, что именно этого ему не хватало все эти дни — её рук, её сосредоточенности, этого молчаливого «я здесь». — Мы проверили адрес, — сказала она спустя минуту, уже спокойнее. — Книги не было. Он напрягся. — Я бы удивился, если бы вы ее так быстро нашли. Последний раз ее видели лет 50-60 назад. — Вон помолчал, а затем спросил, — Он был с тобой? Каталия кивнула. — Да. Он прошёл в комнату, бросил куртку на спинку стула резче, чем хотел. Провёл рукой по голове. Всё это время он чувствовал её взгляд на себе — внимательный, изучающий, заботливый. И от этого внутри поднималась странная смесь: облегчения, тоски и ревности. — И как он? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Сложный, — ответила она после паузы. Он фыркнул — Каталия, способная разговором раздеть чужую душу до костей и убедить собеседника в любой неприятной правде, теперь вдруг говорила односложно, будто каждое лишнее слово могло выдать слишком многое..  Вон медленно повернулся к ней. — Ты говорила с ним? — спросил он.  — Да, — подтвердила она. — Он рассказал о себе больше, чем, думаю, собирался. Она подошла ближе, оперлась о край стола, и начала говорить — спокойно, без оправданий. О том, как он живёт с ощущением долга, о том, как давно перестал думать о себе, о том, что его жестокость — это не холод, а выжженное место, где раньше было что-то живое. — Я его не оправдываю, — сказала она. — Но я понимаю, откуда это в нём. Каждое её слово ложилось на Вона, как дополнительный груз. Он слушал и внутри всё кипело. Он понимал разумом: Каталия не выбирает Квинлана. Она выбирает путь, который может закончить войну. Но сердце реагировало иначе. Сердце видело другое: он был рядом с ней. Смотрел, говорил и шёл рядом по улицам, которые для него закрыты. — Я боюсь не за то, что он умрёт, — сказал он наконец. — Я боюсь, что ты пойдёшь за ним туда, где смерть становится нормой. Каталия подошла совсем близко. Коснулась его лица — легко, почти бережно, большим пальцем провела по скуле. — Я не иду за ним, — сказала она. — Я иду за собой. И возвращаюсь к тебе, если тебе будет от этого спокойнее, то ты можешь приходить сюда каждый вечер.  Он закрыл глаза. На секунду. Этой секунды ему хватило, чтобы сорваться. Он наклонился и поцеловал её — не жадно, не резко. Это был поцелуй человека, который слишком долго держал дистанцию, слишком долго был сильным. В нём было «я здесь», «мне больно» и «не уходи, пожалуйста». Она ответила сразу, обняв его, прижавшись всем телом, как будто этим можно было удержать его от распада. Спать легли, почти не раздеваясь. Его рука легла ей на спину, ощущая тепло, дыхание и жизнь. Она устроилась рядом, уткнувшись лбом в его плечо, и он понял — сейчас ему больше ничего не нужно. Когда Каталия уснула, Вон ещё долго лежал, глядя в темноту. Он понял: теперь в этой войне у него появился ещё один страх. Не Хозяин, не книга и не смерть. А человек, который может забрать её. И имя ему было — Квинлан.