Часть 46

К штабу они добрались ближе к обеду следующего дня — измятые, измученные, будто ночь выжала из них всё лишнее и оставила только кости да упрямство. Дверь в квартиру встретила знакомым запахом: пыль, металл, кофе, который кто-то варит не ради вкуса, а ради того, чтобы руки не дрожали. Каталия успела сделать шаг внутрь — и почти сразу почувствовала движение навстречу. София шла быстрым, решительным шагом, как человек, который слишком долго держал себя в руках и больше не собирается. Между ними не осталось расстояния — она буквально врезалась в Каталию всем телом и обняла так крепко, будто пыталась удержать её здесь, в этих стенах, не отпустить обратно в ночь. — Слава богу ты живая, — выдохнула она, и голос сорвался на хрип, как у человека, который только сейчас позволил себе дышать. Каталия на секунду закрыла глаза — не от нежности, а от того, как внезапно стало тесно в груди. Она привычно подняла руки и обняла в ответ, похлопала Софию по спине, будто успокаивала не взрослую женщину, а ребёнка после кошмара. — Ну, видишь, — буркнула она, стараясь сделать тон лёгким. — Я же говорила: я слишком упрямая, чтобы умиреть. София отстранилась, всё ещё держась за её плечи, словно проверяла, что Каталия настоящая. Взгляд пробежался по лицу, по шее, по рукам — быстрый медицинский сканер, который не выключается даже в панике. Потом София повернулась к Квинлану, коротко кивнула — сдержанно, почти сухо, как всегда. Каталия заметила: София была… дерганая. Не просто взволнованная — нервная, как струна, которую перетянули. Движения резче обычного, взгляд цепкий, но расфокусированный, будто она одновременно здесь и где-то ещё, в другом месте, где до сих пор что-то горит. Каталия прищурилась. — Соф… что случилось? — спросила она уже без шуток. София замерла на долю секунды, будто выбирала, как именно ей сказать. Потом подняла на Каталию глаза — и в них было то самое выражение, которое не прячется: тревога, смешанная с чем-то тяжелее, почти ледяным. — Тебе надо поговорить с Ларом, — сказала она тихо, но так, что это прозвучало как приговор. Каталия не двинулась. Только пальцы на секунду сжались на краю куртки — привычный жест человека, который готовится услышать плохое. Она перебросилась взглядом с Квинланом. В этом взгляде не было вопроса “что?” — в нём было “готов?” и “если что — держись рядом”. Квинлан едва заметно напрягся, будто автоматически собирался в бой, хотя вокруг были стены и свои. Каталия снова посмотрела на Софию. — Он… в порядке? — спросила она ровно. И именно по тому, как София на миг отвела глаза, Каталия поняла: разговор с Ларом будет не из тех, после которых спокойно садятся пить кофе. Они вошли в ту самую комнату, где обычно принимались решения. Свет горел ровно, но казался слишком тусклым для того, что происходило внутри. Воздух стоял тяжёлый — с запахом кофе, оружейного масла и усталости, которая не выветривается даже сквозняками. Лар сидел на диване. Он не был ранен, но в нём было что-то хуже. Он смотрел в пустоту так, будто перед ним висела не стена, а провал. Его взгляд то уходил куда-то глубоко внутрь — туда, где нет слов и нет лиц, — то возвращался на секунду в реальность, цепляясь за предметы, как человек, который пытается вспомнить, кто он. И каждый раз это возвращение было коротким, рваным, будто его сознание кто-то выключал и включал снова, без предупреждения. София подошла к нему первой — быстро, но осторожно, как к больному, который может рассыпаться от одного неверного движения. Она села рядом и взяла его за руку. Как женщина, которая держит единственное, что ещё можно удержать. Каталия молча опустилась перед ним на корточки. Подалась чуть вперёд, пытаясь поймать его взгляд, заглянуть в глаза, найти там Лара — того самого, который смеялся, язвил, держал линию даже тогда, когда вокруг всё рушилось. — Лар… что с тобой? — спросила она тихо. Он не отреагировал. Его взгляд снова стал пустым — не равнодушным, а выключенным. Будто внутри действительно произошло замыкание: щёлк — и нет. Ничего. Ни мысли. Ни эмоции. Ни реакции. Каталия почувствовала, как по спине медленно поднимается холод. София тяжело вздохнула — как выдыхают люди, которые не спали и держались слишком долго. — Он такой со вчерашнего вечера, — сказала она, глядя в одну точку. — Когда это случилось… он просто остановился посреди коридора и сказал, что не чувствует никого. Ни Древних… ни отряд… — София сглотнула, будто слова резали горло, — …и Вона тоже. Каталия резко дернула головой в её сторону. — Что значит “не чувствует”? — спросила она, и голос прозвучал слишком жёстко, потому что мягко у неё сейчас не получалось. София крепче сжала пальцы Лара, словно этим могла вернуть ему связь с миром. — Как будто… кто-то отрезал канал. Он говорил, что это было похоже на… тишину. Абсолютную. Он пытался нащупать их — понимаешь? — как всегда. А там пусто. Каталия снова перевела взгляд на Лара. Его лицо было спокойным, почти ровным, но эта ровность была страшной — мёртвой. Слишком правильной. Как у человека, которому выключили главный внутренний источник. И в этот момент она заметила Квинлана. Он стоял чуть в стороне — не мешая, не влезая, но и не уходя. На первый взгляд — неподвижный, как всегда. Только если смотреть внимательнее, можно было увидеть: он не расслаблен. Он собран. Пальцы его здоровой руки медленно сжимались и разжимались, будто он проверял, не дрожат ли. Плечи были чуть подняты, как перед боем. Взгляд — не на Ларе даже, а на пространстве вокруг, на дверях, на углах комнаты — словно он искал источник угрозы, которая уже случилась. Потому что он понял раньше, чем Каталия успела додумать. Если Лар не чувствует ни Древних, ни отряд… значит, что-то оборвалось. Не просто “связь”, а система. И если оборвалось у Лара — это может означать, что Вон тоже не под контролем Древних. А значит… Каталия медленно выпрямилась с корточек. Внутри неё всё сжалось — холодным, точным предчувствием. — С какого момента? — спросила она, не отрывая глаз от Софии. — Точное время. София нахмурилась, пытаясь вспомнить. — Вчера вечером. Почти сразу после того, как… — она осеклась, будто боялась произнести “как вы исчезли”, — …после того, как вы ушли и больше не выходили на связь. Каталия почувствовала, как у неё в груди что-то проваливается. Квинлан сделал шаг ближе — медленно, как будто любое резкое движение могло разрушить и так хрупкую сцену. Его глаза встретились с её глазами, и там было только одно: «Вон.» Каталия резко вдохнула, будто собиралась с силами, и снова посмотрела на Лара — на его пустоту, на его выключенность, на руку Софии, которая держала его так, словно могла удержать и мир. И впервые за долгое время она ощутила не просто страх. А злость. Ту самую злость, которая появляется, когда судьба снова пытается забрать у неё людей. Лар моргнул — медленно, будто возвращал себе зрение по кускам. Пустота в его глазах дрогнула, как тонкая ледяная плёнка, и вдруг треснула: в зрачках появилось то самое живое, узнаваемое. Он посмотрел на Каталию так, будто долго искал её среди темноты, и наконец нашёл. — Кэт… что произошло? — спросил он. Голос вышел хриплым, будто он давно не говорил вслух. Каталия тяжело выдохнула и опустила голову. В этот короткий миг всё то, что она удерживала на зубах со вчерашней ночи — злость, упрямство, стянутая в узел паника — дрогнуло и подалось. Она не умела говорить о гибели вслух. Слова всегда делали смерть окончательной. — Все мертвы, — произнесла она наконец глухо. — Я… не знаю, смог ли кто-то спастись. Мы сами чудом оттуда выбрались. София тихо втянула воздух сквозь зубы, рука на ладони Лара сжалась сильнее. Квинлан шагнул ближе к стене — привычно уходя в тень, будто не хотел мешать этой боли, но и не мог оставить её без защиты. Он стоял неподвижно, как клинок в ножнах, но его взгляд был острым: он следил за Ларом, за тем, не сорвётся ли тот снова в пустоту. Лар несколько секунд молчал, переваривая, будто мозг не хотел принимать эту информацию. Потом спросил — заторможенно, как человек, который идёт через густую воду: — Как… это произошло? Каталия подняла глаза — сначала на Софию, потом на Лара. Взгляд её был усталым и жёстким одновременно. Она прошла к креслу и села на подлокотник — не для комфорта, а чтобы занять руки, тело, что угодно, лишь бы не дрожать. — Мы пришли поговорить с Древними, — начала она с сухой прямотой, — и всё бы было заебись… если бы туда не явился Эйхгорст. С армией стригоев и бомбой. Она говорила резко, будто слова были патронами: коротко, точно, без возможности передумать. Лар слушал её пристально. Его лицо оставалось спокойным, но по коже вдруг прошла мелкая дрожь, как от внезапного холода. Плечи чуть дернулись, будто тело пыталось сбросить с себя невидимую руку. София сразу наклонилась ближе, почти заслоняя его собой. — Лар… — шепнула она, и пальцы её осторожно потерли его запястье, возвращая в здесь-и-сейчас. Он сглотнул, чуть медленнее вдохнул, но удержался. Каталия продолжила. — Там началась настоящая бойня. Ваших забивали как скот. Их было слишком много, они шли волной. Охотники падали один за другим… — голос на мгновение дрогнул, но она заставила себя продолжать ровно. — Последнего, кого я видела, был Марек. София тихо всхлипнула, но звук задушила в груди, будто запретила себе. — На нём висело стригоев… десять, — Каталия выдохнула, как будто ей снова пришлось увидеть это. — Он держался до последнего. И… последнее, что он мне сказал — чтобы я нашла Вона. Она замолчала на секунду, и тишина в комнате стала такой плотной, что казалось — ей можно резать горло. Каталия посмотрела на Лара чуть иначе — без своей обычной бронзы, без цинизма, который всегда спасал её от чужих эмоций. — Мне жаль, Лар, — тихо сказала она. Лар не ответил сразу. Он застыл, будто это “жаль” не было словом, а было ножом, который вошёл аккуратно и глубоко. Его лицо не исказилось — наоборот, стало ровным. Слишком спокойным. Только нижняя челюсть дрогнула, и на секунду показалось, что он сейчас просто рассыплется на части. Потом он медленно выдохнул — длинно, тяжело, как человек, который вынужден выпустить воздух, чтобы не закричать. И вдруг сжал пальцы в кулак — резко, до побелевших костяшек. — Они… — начал он, и голос сорвался, — они были… моей семьей. София сильнее прижалась к нему, словно хотела удержать от падения внутрь себя. Лар моргнул, и в этом моргании была потеря — мгновенная, ослепляющая. Он стиснул зубы, не позволяя себе ни слёз, ни слабости. Только боль — как глухой камень в груди. И тут он резко поднял голову. — Что с Воном? — спросил он. Каталия опустила взгляд. И этого движения было достаточно: она ещё не сказала, а Лар уже понял. Каталия медленно вдохнула — будто воздух стал стеклом. — Я не знаю… — выдохнула она. — Его не было на базе. Как он и говорил. Где его искать — у меня нет ни малейшего представления. Слова повисли между ними. Каталия не смотрела ни на кого — только в пол, будто там мог быть ответ. Но внутри неё всё сжималось и рвалось. Вон — живой, упрямый— не мог просто исчезнуть. И в то же время… война не спрашивала, кто должен вернуться. Её пальцы непроизвольно сжались на ткани водолазки. Стиснули так, будто она могла силой удержать его в этом мире. Лар снова на миг “поплыл”. Это было видно по глазам: осознанность дрогнула, начала отходить, как берег под волной. Он смотрел куда-то сквозь Каталию, сквозь стены и время. София заметила это. Она сильнее притянула его к себе, положила ладонь ему на щеку, заставляя посмотреть. — Лар… не уходи, — шептала она, гладя его кожу большими пальцами, возвращая его к телу. В груди Софии поднимался панический страх, который она сдерживала на одной нитке. — Почему… почему вообще с ним это происходит? — спросила она, и голос её дрожал. Квинлан, до этого молчавший, заговорил спокойно. Как человек, который давно знает цену таким вещам. — Это разрыв связи с создателем, — сказал он. — Когда нить обрубают, сознание… проваливается. Он не должен был выдержать так долго. Лар едва слышно выдохнул, будто эти слова подтвердили самое страшное. Квинлан перевёл взгляд на Софию. — Но он борется, — добавил он тише. — И ты ему в этом помогаешь. София сглотнула, не отводя от Лара глаз. Пальцы её продолжали гладить его руку — мерно, снова и снова, как молитву. — Я здесь, — прошептала она, словно не ему, а миру. — Я никуда не уйду. Каталия смотрела на них — и чувствовала, как внутри всё сжимается от новой, другой боли. Потому что если связь оборвалась… Значит, Вон сейчас — один. И где-то там, в этом городе, он может падать точно так же, как падал Лар. Только рядом с ним — никого. Эта мысль ударила Каталию. Внутри что-то треснуло, тонко и мерзко, как ломается лед под ногами: сначала маленькая трещина, потом — паутина, и ты уже знаешь, что удержаться не получится. Вон. Один. Он может лежать где-то в темноте, в коридоре, в подвале, на лестнице, у стены — как сломанный механизм, которому выдрали провод. Может смотреть в пустоту, как Лар, только дольше и глубже. И никто даже не узнает, когда эта пустота станет окончательной. Каталия понимала головой: она не виновата. Её там не было. Она не могла быть в двух местах сразу. Она не выбирала это. Но вины голова не отменяет. Она не смогла удержать базу. Не смогла спасти охотников. И не смогла вернуться к Вону. А теперь… теперь она даже не знает, где его искать. Вот что было самым страшным: не смерть — неопределённость. Дыра. Пустое место на карте. Белое пятно, которое нельзя прострелить, обойти, взорвать. Его нет ни в штабе, ни на базе — нигде. Она почувствовала, как внутри поднимается холодная злость — на Древних, на Эйхгорста, на этот проклятый город… и на себя. Потому что пока он, возможно, всю ночь “ломался” в одиночестве, её собственное тело… позволило себе поспать. Мирно, под одеялом, в теплых объятиях другого человека. От этого становилось физически дурно. Каталия сжала пальцы так сильно, что ногти впились в ладони. Боль была нужна — чтобы не рассыпаться. Чтобы удержаться в реальности, потому что сейчас реальность не прощала слабости. Каталия медленно подняла голову. В глазах её появилась сталь — та самая, которой она держалась, когда было страшно. — Ладно, — сказала она глухо. — Значит, будем искать. *** Каталия уже почти дошла до выхода, когда сзади послышались быстрые шаги. Они звучали непривычно тихо — слишком ровно, слишком точно, как будто пол не скрипел под весом, а сам уступал дорогу. Она узнала этот ритм сразу, но не обернулась. Не позволила себе обернуться. — Стой, — прозвучал голос Квинлана. Каталия не остановилась. Она шла так, словно каждая секунда была на вес золото, словно сам воздух мог лопнуть, если она задержится хотя бы на вдох. Штаб вокруг жил своей вязкой, тревожной жизнью: где-то стучали двери, кто-то переговаривался вполголоса, пахло пылью, едой и усталостью. Но всё это было фоном — размытым, неважным. В её голове уже не было штаба. В её голове был город. — Кэт… стой. Во второй раз это прозвучало иначе: почти просьбой — слишком человеческой для него, слишком живой. Каталия всё равно продолжила идти, пока ощущение чужого присутствия не стало настолько близким, что воздух рядом будто сгустился. Пальцы сомкнулись на её локте. Она резко дёрнулась, собираясь вырваться — рефлекс, — но хватка была крепкой и одновременно осторожной, словно он боялся сделать ей больно. Квинлан развернул её к себе, заставив встретиться взглядом. Каталия подняла на него глаза, и в них было не раздражение даже, а решимость. Чистая, холодная, опасная. Такая, которая не оставляет места для разговоров. — Куда ты собралась? — спросил он. Каталия моргнула, будто удивляясь самому факту вопроса. — Мы только что обсудили, что нужно искать Вона, — ответила она резко. Квинлан медленно вдохнул, будто пытался взять под контроль то, что поднималось в нём изнутри. Он не должен был злиться. Не должен был цепляться. Не должен был чувствовать ничего, кроме расчёта. Но что-то в нём не слушалось — словно глубоко внутри сломался старый механизм, который десятилетиями удерживал его в нужной форме. — Мы решили, — сказал он глухо, стараясь держать голос ровным. — Но ты не знаешь, где он. Ты не знаешь, куда идти. И… — он чуть замолчал, словно слова давались ему через силу, — ты собираешься идти одна? Каталия выдохнула, почти рассмеявшись — зло и безрадостно. — А что мне делать? — сорвалась она. — Сесть и ждать? Делать вид, что у нас есть время? Пока мы будем “планировать”, он там где-то один! Она шагнула ближе, как будто сама не заметила, что расстояние между ними исчезло. Дождевой холод ещё стоял в её волосах, в теле — усталость, но внутри всё перекрывалось одной мыслью, раздирающей до костей: его нет рядом. Она не знала где он. Не знала, жив ли. Не знала, пропал ли он точно так же, как пропадал Лар. Эта мысль прожгла её насквозь — и слова вылетели сами, без контроля: — Он может быть в таком же состоянии, как Лар! — голос её дрогнул от ярости. — Только рядом с ним никого нет. Никого, кто сможет удержать его в сознании. Никого! Она вдруг замолчала — и в этой паузе, в коротком провале тишины, Квинлан увидел то, чего до этого не видел никогда. Её страх. Каталия стиснула зубы. Взгляд на мгновение потух — будто она сама устала держать себя в руках. Голос стал ниже, глуше, опасно честным. — Я спала… — сказала она тихо, и это прозвучало как признание в преступлении. — Всю ночь. Под крышей. В тепле. Как будто мир… можно было выключить. А он… он мог страдать там один. И я даже не знаю, где его искать. Её дыхание стало рваным, будто она долго бежала — или долго сдерживалась, чтобы не сорваться. — Я понимаю, что не виновата, — добавила она уже почти шёпотом, и в этом шёпоте было больше боли, чем в чём либо другом. — Но мне от этого не легче. Мне кажется, я должна была быть рядом. Должна была…. Она подняла глаза на Квинлана — и он поймал этот взгляд, как удар в грудь. Потому что он вдруг понял — ясно, без права отвернуться: Каталия переживает за Вона не как за друга. Не как союзник. Не как человек, которому нужен боец для миссии. Она переживает так, как переживают только за тех, кто стал частью сердца. Эта мысль оказалась странно физической: будто внутри него что-то сместилось, провернулось, царапнуло — и оставило боль. Он смотрел на неё и чувствовал, как в груди поднимается нечто тяжёлое, глухое, дикое — чувство, которое не имело названия в его мире. Он не знал, что с ним происходит, но знал одно: ему невыносимо видеть её такой. Ему невыносимо думать, что она уйдёт сейчас — одна — в этот город, который пожирает людей. Он хотел оттолкнуть её — словами, холодом, привычной грубостью. Хотел заставить её вернуться в рамки. Хотел удержать порядок, потому что порядок был единственным, что спасало его от себя. Но Каталия уже смотрела на него так, словно бросала вызов не только ему, а всему миру: — Ты понимаешь? — спросила она. — Или начнёшь мне сейчас рассказывать, что это нерационально? И вот тут внутри Квинлана что-то окончательно треснуло. Он резко отпустил её локоть — как будто обжёгся собственным прикосновением, — но взгляд всё равно не отвёл. И в этом взгляде, в короткой тени, проскользнуло то, чего он сам испугался больше всего. Ревность. Просто ревность — тихая, бешеная, как зверь, который внезапно понял, что у него есть что терять. Квинлан сглотнул, будто горло вдруг стало слишком узким. Ему хотелось сделать шаг назад. Но вместо этого он сказал — низко и жёстко. — Ты не пойдёшь одна. Каталия дернулась, уже готовая вспыхнуть. — Квинлан… — Нет, — перебил он. Одно слово — и в нём было слишком много. Там было то, что он не умел произносить. Там было то, что нельзя было показывать никому. «Не уходи. Не исчезай. Не заставляй меня снова пережить это чувство». Каталия замолчала, удивлённая. Квинлан сделал шаг ближе — и сам не понял, что именно заставило его двигаться. То ли злость. То ли страх. То ли то проклятое, непонятное тепло, которое вдруг стало важнее его железных правил. — Я пойду с тобой, — сказал он тише. И в этот момент он осознал: он говорит это, потому что мысль о том, что с Каталией может что-то случиться, отзывалась в нём болью, которая была страшнее любого оружия. Он не знал, что это за чувство, но оно уже стало частью него — как новая рана, которая не заживает. Каталия смотрела на него внимательно, пытаясь понять, что стоит за этой внезапной твёрдостью. А Квинлан сам не знал. Он только чувствовал, как рушится привычный порядок внутри него — и как на его месте появляется что-то слишком человеческое, опасное… и, почему-то, уже необратимое. *** Они вышли на улицу — и город встретил их тем, чем теперь встречал всегда: сыростью, холодом и бесконечным ощущением, что ты здесь лишний. Небо было затянуто серой грязной ватой, ветер шевелил мусор у бордюров, шуршал мокрыми газетами, гонял по асфальту пластиковые пакеты — как маленьких мёртвых призраков. Где-то далеко, за кварталами, стонал металл, будто руины всё ещё помнили вчерашний взрыв. Воздух пах гарью, влажным асфальтом и старой кровью — тем самым городским запахом войны, который въедается в кожу и не отмывается даже с мылом. Квинлан остановился на ступенях, задержал дыхание на долю секунды, словно прислушиваясь не к городу, а к ней. Каталия стояла рядом, собранная, жёсткая, будто внутри неё не оставалось места для сомнений. Но Квинлан видел то, что пряталось глубже этой привычной брони: тревогу, выеденную бессонницей, вину, которая не имела права существовать — и всё равно жила в ней как заноза. Он повернулся к ней полностью. — У тебя есть хоть какие-то предположения, где он может быть? — спросил он. Голос прозвучал ровно, но под этой ровностью пряталась натянутая струна. Вопрос был простым, почти рабочим, но на самом деле в нём звучало другое: куда мы идём, Кэт? И не поздно ли уже? Каталия задумалась. Её взгляд ушёл куда-то в сторону — не на улицу даже, а внутрь себя, туда, где люди хранят самые опасные воспоминания. — Чаще всего он бывал на базе охотников… здесь… и у меня дома, — произнесла она медленно. Слова упали между ними тяжело. «У меня дома». Квинлан уловил их как удар в солнечное сплетение, тихий и точный. Не ревность — нет, он не позволял себе такого простого слова. Он вообще не позволял себе ничего “простого”. Но внутри поднялось ощущение, которого не существовало в его старом мире: тупая боль, слишком личная. Он отвёл взгляд, будто это могло спасти. — Какая вероятность, что он… в сомнамбулическом состоянии пойдёт туда? — произнёс Квинлан и сам понял: спрашивает не её, а пустоту. Логику. Судьбу. Хоть кого-то, кто скажет: да, там. Каталия тяжело вздохнула и опустила голову. Плечи на секунду дрогнули — незаметно, но Квинлан увидел. — Не знаю… — тихо сказала она и качнула головой, словно отгоняла саму мысль, что может не успеть. — Но выбора у нас не то чтобы много. Квинлан посмотрел на неё. Она стояла с опущенными ресницами, и дождевой свет подчеркивал усталые тени под глазами. Каталия выглядела так, будто держится на одном упрямстве, но это упрямство было не пустым — оно было про то, что она не позволит Вону исчезнуть в этом городе, не позволит миру отнять у неё ещё одного дорого ей человека. Квинлан поймал себя на том, что думает о том, как она сказала “у меня дома”. Будто это место — не стены, не мебель, не убежище… а память. Точка, где Вон когда-то был живым рядом с ней. Точка, где он существовал как человек, которого она впустила ближе, чем положено. И именно это знание резало. Не потому что он хотел отнять её у Вона. Нет. Квинлан даже не позволял себе сформулировать подобное — это было бы грязно, низко и недостойно. Боль была в другом. В том, что он понял: как бы он ни стоял рядом, как бы ни шёл за ней по этому мокрому городу, как бы ни держал её от падения, её сердце уже занято. Там уже есть имя. Там уже есть тот, ради кого она готова пойти в ад, не оглядываясь. И Квинлан внезапно почувствовал себя лишним. Просто тенью рядом с её настоящей болью. Он смотрел на неё — и впервые за долгое время в нём поднялось нечто опасное: желание сделать шаг назад, уйти в свою привычную пустоту, где никто не может причинить тебе боль просто тем, что он важен тебе. Но Каталия подняла глаза. И в этих глазах было столько открытой, беспощадной решимости, что Квинлан понял: он уже не сможет уйти. Как там говорят люди: он влип по самые уши. В неё. В её голос. В её упрямство. В ту правду, которую она не произносила вслух, но которую он слышал слишком ясно: без Вона она не вернётся собой. Квинлан медленно выдохнул, глядя, как ветер треплет пряди её мокрых волос. И сказал глухо: — Тогда начнём с твоего дома. *** До её дома они добрались на машине. На машине, которую Каталия в очередной раз бессовестно угнала. В этом городе теперь почти ничего не принадлежало людям по-настоящему. Всё, что оставалось на улицах, было либо брошенным, либо вырванным у жизни вместе с ключами, документами и последней надеждой. Каталия остановилась у тёмного седана, который стоял под деревом, обсыпанным мокрыми листьями, и посмотрела на него так, будто прикидывала не марку и год выпуска, а вероятность, что он заведётся. — Это не угон, — сухо сказала она. — Это реквизиция в условиях апокалипсиса. Квинлан не ответил. Он стоял рядом, молчаливый и собранный, как тень, которая умеет дышать. Он всё ещё выглядел раненым — не слабым, нет, но словно внутри него работала тихая машина, пытающаяся собрать тело обратно по кускам. Движения оставались точными, но в этих движениях уже пряталась усталость. Каталия присела у водительской двери. Пальцы достали отмычки — тонкие металлические полоски, стертые и изношенные, как если бы они были продолжением её рук. Она работала быстро. Просто — как человек, у которого нет права на лишние секунды. Щелчок. Замок сдался почти сразу. — Добро пожаловать, — пробормотала она и потянула ручку. Дверь открылась. Внутри пахло сыростью, старым пластиком и чем-то сладким — дешёвым освежителем воздуха, который остался здесь как смешная память о нормальности. Каталия села за руль, сняла с зеркала подвеску — маленькую пластмассовую елочку — и бросила её на пассажирское сиденье, как ненужный мусор эпохи «до». Квинлан сел рядом. И даже это — то, как он просто занял место и закрыл дверь — почему-то выглядело странно человеческим. Внутренне Каталия отметила: он не спорит, не спрашивает, не пытается контролировать. Значит, ему действительно плохо. Он так просто доверился. Она вставила что-то тонкое в разъём зажигания, пару раз щёлкнула, замкнула провода — и мотор кашлянул, как старик, которому приказали бежать. Второй раз. Третий. И наконец двигатель завёлся — глухо, неровно, но живой вибрацией прошёлся по кузову. Каталия выдохнула, будто только что выиграла маленькую войну. — Ну хоть ты не капризный, — сказала она машине так, словно та могла обидеться. Квинлан посмотрел на неё боковым взглядом — коротко, почти незаметно. Уголок его губ дрогнул, но он тут же спрятал это выражение внутри, как прячут слабость. Каталия включила фары, и мокрая улица вспыхнула белёсым светом. Они поехали. Дорога была пустой, но в этой пустоте не было облегчения — только опасность. Нью-Йорк больше не шумел как город. Он звучал как организм, у которого отказали органы: где-то далеко скрипело железо, где-то щёлкали выстрелы, где-то монотонно выл сигнал тревоги, который некому было выключить. Каталия вела резко, но уверенно. На поворотах не сбрасывала скорость. Ветки ударяли по крыше, вода хлестала по стеклу, дворники скребли, не успевая смывать морось полностью. В отражении луж мелькали вывески, разбитые витрины, перевёрнутые мусорные баки. На одном перекрёстке лежала брошенная машина скорой — двери настежь открыты, носилки выкатились наполовину и замерли, будто кто-то бросил их в момент, когда понял: мир больше не лечится. Каталия проехала мимо, даже не повернув головы. Квинлан сидел молча. Иногда его пальцы невольно сжимались на колене, будто тело отзывалось внутренним спазмом. Иногда он закрывал глаза на секунду — не как человек, который хочет спать, а как тот, кто пережидает волну боли. Каталия видела это боковым зрением. И чувствовала внутри ту самую злую, бессильную ярость: почему всё всегда рушится, как только становится хоть немного светлее? Она сильнее стиснула руль. Машина свернула в район, где улицы были уже узкими, жилыми — с домами, стоящими слишком близко, как зубы в челюсти. Здесь было темнее, тише и почему-то страшнее. Свет в окнах не горел. Фонари мигали или не работали вовсе. Подъезды зияли чёрными проёмами. Каталия остановилась у знакомого дома. Высотка выглядела уставшей даже для Нью-Йорка: облезлый фасад, мокрый кирпич, темные окна, на которых дождь оставлял грязные потёки, как слёзы. Внизу — разбитая лавочка, какие-то коробки, клочья полиэтилена. На двери подъезда красовались царапины, будто кто-то пытался вырваться наружу. Каталия выключила двигатель. Тишина накрыла их моментально — плотная, тяжёлая, как мокрое одеяло. Только дождь продолжал стучать по крыше. Она повернулась к Квинлану. — Ты хорошо себя чувствуешь, справишься? — спросила коротко. Он кивнул. Но Каталия всё равно увидела напряжение в его скулах. Они вышли. Холодный воздух ударил в лицо, влажный и грязный. Каталия закрыла дверь машины и тут же привычно проверила улицу взглядом: углы, окна, проёмы. Всё должно быть под контролем. Подъезд был заперт. Каталия подошла к домофону, где экран давно не работал, и вместо кнопки торчал обломок пластика. Она пару секунд смотрела на замок, словно это была не дверь, а очередная шутка судьбы. Потом достала заколку из волос — тонкую и невзрачную. — Единственный плюс длинных волос, — пробормотала она. Квинлан чуть приподнял бровь. Каталия присела на корточки и вскрыла замок так же, как до этого машину: быстро, холодно и без лишних эмоций. Щелчок прозвучал в тишине почти неприлично громко. Дверь поддалась. Они вошли внутрь, и их накрыл подъездный запах — влажный бетон, плесень, кошачья моча и что-то гнилое. Свет на первом этаже не работал, только аварийная лампа мигала тусклым желтым, будто сама не была уверена, стоит ли продолжать. Каталия пошла первой. Ступени были мокрыми, скользкими. Лестница гудела пустотой. На стенах — чужие надписи, грязные следы рук, потёки ржавчины. Где-то на втором этаже лежала разбитая бутылка, и стекло хрустнуло под её ботинком. Каталия замерла на секунду. Прислушалась. Ничего. Только вода стекает по трубам и где-то сверху хлопает дверь от сквозняка. Она пошла дальше — быстрее. Квинлан поднимался следом. На каждом пролёте его дыхание становилось чуть тяжелее. Но он молчал. И это молчание резало Каталии нервы сильнее любых жалоб. Квинлан на мгновение задержал взгляд на её ладони. Взялся. Его пальцы были прохладными и сильными, и всё же в этом касании было что-то странное — будто он держится за неё не только телом. Они поднялись на нужный этаж. Каталия остановилась у двери — знакомой, обшарпанной, но своей. Даже сейчас, в этой тьме, в этой войне, она узнала каждую царапину на замке, каждый скол на краске. Она вытащила ключ. Руки у неё были мокрые, пальцы чуть дрожали — от внутреннего напряжения. Она вставила ключ в замочную скважину. Повернула. Щёлкнул замок. Каталия замерла на секунду, будто боялась того, что увидит за дверью. Будто за этой тонкой деревянной преградой могло ждать что-то страшное. Квинлан стоял позади — молча и близко. Каталия выдохнула. И открыла дверь. Каталия вошла в квартиру так, будто шагнула не в помещение, а в прошлое. Здесь всё осталось на своих местах — почти вызывающе нетронутое, будто мир за дверью не рушился, будто по улицам не ходили стригои, будто бетон не падал с потолков, хороня людей под собой. В прихожей всё так же висела её куртка — старая, потёртая, с кривым швом на рукаве, который она когда-то зашивала на бегу. На тумбочке у зеркала лежали ключи, коробка с мелочью, несколько монет и зажигалка, которую она забывала здесь каждый раз, когда уходила “на пару часов”. В воздухе стоял запах пыли, ткани и чего-то едва уловимо знакомого — её дома. Не стерильный холод базы, не грязный гул улицы. Дом пахнул безопасностью так, словно обещал: тут тебя никто не найдёт. И в этом было что-то жестокое, потому что Каталия больше не верила обещаниям. Она прошла дальше. Гостиная встретила её ровной тишиной: диван, плед, который был небрежно перекинут через спинку, журнальный столик с высохшим следом от кружки, стопка книг на полке. На стене висела фотография, которую она никогда не убирала, хотя давно перестала смотреть на неё. Каталия медленно прошла по комнатам, открывая двери одну за другой. Спальня — застеленная постель, аккуратно, почти по привычке. Склад вещей на стуле. Кухня — пустая, но не разорённая; банки с крупой, несколько коробок с чаем, ножи на магнитной планке. Ничего не перевёрнуто, ничего не разбито. Она обошла квартиру полностью — проверила каждый угол так, как проверяют место перед засадой. Заглянула в кладовку, распахнула дверь шкафа, даже приоткрыла шкафчик под раковиной, словно Вон мог быть там, свернувшись в комок. Но Вона не было. Каталия остановилась посреди гостиной и впервые за последние сутки почувствовала, как у неё заканчивается топливо. Она подошла к дивану и села, тяжело, будто в неё резко положили весь вес этого дня. Опёрлась локтями о колени, сцепила пальцы и уставилась в одну точку перед собой — в пол, в который не хотелось смотреть, потому что взгляд начинал проваливаться глубже, туда, где мысли становятся ножами. Квинлан стоял у входа, молчаливый, будто сама тень. Он смотрел на неё внимательно — слишком внимательно, как человек, который изучает трещины в другом человеке. — Я осмотрю подъезд и улицу, — сказал он наконец. Голос был ровным, но в нём слышалось то, что он даже не пытался скрывать: я не оставлю тебя одну надолго. Каталия не повернула головы. Только кивнула. Дверь за ним закрылась — и квартира снова стала слишком тихой. Каталия продолжала сидеть, не двигаясь. Внутри всё стягивалось в тугой узел — злость, страх, вина, бессилие. Она понимала головой: она не виновата, не могла предугадать, не могла быть везде. Но сердце было глупое и упрямое — оно всё равно повторяло одно и то же, как молитву на крови: «Ты должна была быть рядом». И самое мерзкое — она действительно спала. На чужом диване, под чужим одеялом, рядом с Квинланом, пока где-то в этом городе Вон мог падать в темноту и некому было поймать его за руку. Каталия резко вдохнула. И именно в этот момент она услышала звук. Не громкий, но явный. Шорох. Едва заметное движение где-то внутри квартиры — как будто ткань задела плитку, как будто воздух разрезали слишком близко к её нервам. Каталия замерла. Сначала — тишина, плотная и натянутая. Потом снова — шорох. Со стороны ванной. Каталия поднялась так быстро, что тело даже не успело возразить. Сердце ударило один раз — тяжело и яростно. Она не потянулась к оружию, хотя стоило бы. Она просто пошла — бесшумно, осторожно, с той хищной концентрацией, которую не убивает даже усталость. Дверь ванной была прикрыта. Каталия подошла, задержала дыхание и приоткрыла её на пару сантиметров. В лицо ударил холод. Окно в ванной было распахнуто настежь, и с улицы тянуло сырым воздухом, пахнущим дождём, асфальтом и ночной гарью. Внутри было темно, и какое-то мгновение Каталия ничего не видела кроме чёрного прямоугольника окна. Она сделала шаг внутрь. Ещё один. Пол под ногами был влажным. Где-то капала вода — медленно, размеренно, будто время здесь всё ещё существовало. Каталия подняла руку к выключателю. Пальцы коснулись пластика — и вдруг на секунду она остановилась, поймав себя на странной мысли: если включить свет, можно увидеть то, чего не хочешь видеть. Но выбора не было. Она щёлкнула. Свет ударил резко, жестоко, почти ослепительно. Каталия невольно зажмурилась, и на долю секунды мир стал белой болью. А потом она открыла глаза, и увидела. В углу — между ванной и раковиной — сидел Вон, но с ним было что-то не то. Он сидел не так, как сидит человек, который забился в угол от страха. Не как раненный, потерянный, переживший ночь кошмаров. В его позе было что-то иное — слишком низкое и звериное. Он не опирался на стену в поиске опоры — он держался на собственных ногах, как дикое существо, готовое в любой миг сорваться. Почти на корточках, напряжённый, собранный в пружину. Плечи — высоко, шея втянута. Спина не ломалась от усталости, она была натянута, будто в любой момент могла рвануться вперёд. Каталия ещё не успела осознать это до конца, когда он резко вскинул на неё глаза. И у неё внутри всё оборвалось. Это были не просто пустые глаза. Не та усталость, не та тьма, которую она уже видела у Лара. Это была дикая, бездонная пустота, в которой жил только один смысл. Голод. Чистый, необъяснимый и звериный. Как у диких стригоев — тех, что не помнили имён, не слышали слов, не держали себя уздой. В тех глазах не было Вона. Не было того резкого сарказма, который всегда спасал его от распада. Не было боли человека, который ещё способен помнить. Только голодная, рваная жажда — и холодное, слепое распознавание добычи. Каталия почувствовала, как всё её тело мгновенно обмякает, словно кто-то выдернул кости. Как будто эта квартира — её дом, её якорь — внезапно превратилась в капкан. Её сердце ударило один раз… и замерло. Потом забилось снова — больно, тяжело, будто пыталось пробить себе выход из груди. И боль накрыла её не как вспышка — как прилив. Тупая, глубокая, сокрушающая. Такая, от которой хочется выть, но ты не можешь, потому что голос умирает в горле. Потому что это — он. Вон. Её Вон. И его больше нет. Каталия осела на пол, будто ноги отказали ей одновременно. Плитка была холодной, но она не почувствовала этого. Только пустоту внутри, как провал. Её губы дрогнули. — Вон… — прошептала она, и её голос был таким тихим, будто она боялась громкостью окончательно разрушить последнюю иллюзию. Он не ответил. Он продолжал сидеть — на корточках, как хищник. Движения головы были рваными, ломанными, будто шея у него не была человеческой. Он поворачивал голову влево, вправо — резко, как будто прислушивался не к её словам, а к биению её крови. К пульсу, который он чувствовал в ней кожей. И вдруг из его горла вырвался звук. Стрёкот. Низкий, вибрирующий, страшный своей узнаваемостью. Не мурлыканье — не то тихое, почти тёплое, что она знала. Это было другое. Сухое. Дикое. Тонкое, как натянутая струна, и хищное, как рык. Каталия похолодела. И в следующую секунду всё произошло так быстро, что она не успела даже моргнуть. Вон сорвался с места. Он врезался в неё всей массой, валя на пол. Сильнее, чем она ожидала. Тяжёлый, горячий и чужой. Колени лопатки ударились о плитку, затылок стукнулся о кафель — вспыхнули звёзды перед глазами, но боли она почти не почувствовала. Его пальцы сжали её плечи — крепко, почти больно, будто удерживали добычу, чтобы она не дёрнулась. Каталия не вырывалась. Не пыталась ударить. Не пыталась схватить нож, которого всё равно не было под рукой. Она даже не подняла рук, чтобы защититься. Только смотрела на него снизу вверх. И слёзы потекли сами — беззвучно, горячо, как кровь. От того, что внутри ломалось что-то, что она не могла починить. Она смотрела ему в глаза — отчаянно, до боли, до невозможности. И искала. Искала хоть искру. Хоть одну трещину в этом голодном мраке. «Пожалуйста. Пожалуйста, вернись. Хоть на секунду». Но там не было Вона. И когда она наконец это поняла — когда последний кусок надежды с треском осыпался у неё внутри — он наклонился к её шее. Каталия даже не успела вдохнуть. В горло ударила боль. Дикая. Ослепляющая. Так, будто в её кожу вонзили раскалённое железо и провернули. Она вскрикнула — коротко, сорванно, но звук умер, захлебнулся сразу же, потому что боль обожгла не только плоть — она прошла по нервам, по мозгу, по всему телу молнией. Тепло его тела придавило её сильнее, а внутри — там, где жил контроль, где жил разум, — что-то треснуло. Каталия почувствовала, как силы уходят мгновенно. Как тело перестаёт быть её. Как пальцы становятся тяжёлыми, как свинец. Мир вокруг словно отъехал в сторону, и звуки стали глухими, как под водой. Её взгляд мутнел, но она всё ещё смотрела на него — до последнего. И в этом последнем отчаянии, которое было сильнее боли и сильнее страха, она протянула руку. Пальцы дрожали, не слушались, но она всё равно подняла ладонь — и коснулась его щеки. Как будто он всё ещё был Воном. Она провела пальцами по его коже — коротко, нежно, почти ласково, словно гладит того, кого любит, когда уже ничего нельзя исправить. Губы шевельнулись беззвучно. Имя не вышло. Только воздух. И темнота накрыла её мягко, бесконечно, как вода. Каталия провалилась туда — в пустоту, где не было боли, не было войны… и не было страшных глаз, в которых остался лишь голод. *** Квинлан вышел в подъезд и сразу почувствовал, как воздух меняется — будто квартира позади была единственным тёплым местом в мёртвом доме, а за дверью начиналась пустота. Лестничная клетка встретила его сыростью и полутьмой. Старые лампы под потолком не светили — они тлели, выдавая мутный, грязно-жёлтый отсвет, в котором бетонные стены казались ещё более голыми, ещё более чужими. Запах стоял тяжёлый: мокрая штукатурка, пыль, ржавчина и человеческая жизнь, которая давно ушла отсюда, но оставила след — как плесень в трещинах. Он двигался тихо, почти бесшумно, даже не потому, что боялся, просто это была привычка. Меньше звуков, меньше шансов привлечь внимание. Рука скользнула по перилам, холодным и липким от влажности, взгляд пробежал по дверям квартир: заперто, заперто, выбито, заперто… Чужая география чужих страхов. На первом пролёте ему показалось, что где-то ниже есть движение. Он замер, прислушался — слишком долго и внимательно. Тишина не была полной: дом жил мелкими звуками — капелью, скрипом, шорохом мусора, который ветер гонял по лестнице. Но ни дыхания, ни шагов, ни чужого присутствия. И всё равно что-то не отпускало. Это ощущение не было логическим. Не было рациональным. Оно не складывалось в факты, в выводы. Оно просто сидело в груди, под рёбрами, как тёмный камень. Плохое предчувствие. Тяжёлое, липкое — как будто воздух вокруг него стал плотнее, и каждый шаг делался чуть более неправильным. Он спустился ниже, проверил площадку у выхода. Дверь наружу была приоткрыта. Сквозь щель тянуло холодом и мокрой улицей. Квинлан вышел наружу. Двор был серым, мокрым и пустым. Дождь, который лил всю ночь, превратил асфальт в зеркало — в нём дрожали тени домов и тонкие линии пожарных лестниц. Вода стекала по кирпичным стенам, шла по водостокам, капала с карнизов так монотонно, что это начинало раздражать — как будто мир слишком упорно делал вид, что всё нормально. Он осмотрел улицу. Пусто. Ни шагов. Ни движения. Только ветер, мусор, редкое далёкое эхо — возможно, выстрел, возможно, рухнувшая перекладина, возможно, просто город снова ломался где-то в другом квартале. Квинлан прошёл вдоль дома — быстро, но не суетливо. Заглянул за угол, проверил тёмный проход между мусорными баками и стеной. Там пахло гнилью и мокрой бумагой. Ни следа. Но камень внутри не уходил. Наоборот — становился тяжелее. Каждая секунда, проведённая здесь, казалась лишней. Будто он оставил её одну слишком надолго. Будто сам сделал ошибку, которую уже нельзя будет исправить. Он повернулся обратно к подъезду и ускорился. Шаги стали резче, дыхание глубже. Он пытался сказать себе, что это глупость — предчувствия не работают, если ты хочешь выжить, работают факты. Но это был самообман: он давно знал, что его тело часто понимает раньше головы. И вот тогда…изнутри дома прорезал воздух звук. Квинлан застыл, как будто его ударили. Это был вскрик. Внутри мгновенно стало холодно, как от пустоты. Словно в груди открыли дверцу, и туда хлынула ночь. Мир сузился до одной точки. Он рванулся. Дверь подъезда распахнулась от удара его плеча так, что металл застонал. Он взлетел по ступеням — не просто быстро, а почти нечеловечески. Боль в теле ещё была, раны ещё тянулись, но они исчезли под одним единственным приказом: успеть. Ступени мелькали под ногами, пролёты сливались в серую полосу. Он не считал этажи — он чувствовал расстояние кожей. Ещё один звук — глухой, будто падение. Или удар. И страх внутри стал уже не камнем, а клинком. Квинлан рывком преодолел последний пролёт, вылетел на площадку и метнулся к двери квартиры. *** Вон пришёл в себя резко — так, будто кто-то выдернул его из бездонной темноты за шиворот, швырнул в реальность и заставил вдохнуть. Первым ударил свет. Не лампа — сама возможность видеть. Потом звук: собственное дыхание, рваное, хриплое, чужое. И запах — кровь, влажный кафель, холодная вода из открытого окна. Всё это ворвалось одновременно, слепой волной, от которой голова загудела, а тело на мгновение стало чужим. Он моргнул. Второй раз. Медленно, будто боялся, что мир рассыплется, если он моргнёт слишком резко. Перед ним была Каталия. Не стоящая, не живая в движении — прижатая к полу, неподвижная, тяжёлая, с раскинутыми руками и волосами, прилипшими к щеке. Лицо — бледное в жестоком свете, губы приоткрыты, дыхание почти не слышно. И он — над ней. Его руки держали её так, словно она могла вырваться… хотя она не могла. Он ощущал вес собственного тела, прижимающий её к кафелю, и это осознание не сразу стало понятным. Секунду мозг отказывался складывать факты в смысл: не я….это не я….я бы никогда… А потом взгляд упал ниже. К её горлу. И мир встал на место одним выстрелом. Он увидел жало. Длинное, тёмное, влажное — вытянутое из него самого. Оно было у её шеи, там, где пульс обычно бьётся так доверчиво, и открыто. Оно касалось кожи — и он не сразу понял, что оно уже вошло. Вон втянул воздух так резко, будто его ударили. Рефлекс сработал быстрее мысли: он дёрнулся назад, и жало с хлюпающим, тошнотворно-реальным звуком втянулось обратно в него — спряталось, исчезло, как будто его и не было. Как будто можно было отменить то, что произошло. Он отшатнулся, приподнялся на колени, глядя на Каталию широко раскрытыми глазами. — Кэт… — сорвалось с его губ. — Каталия… Голос дрожал от ужаса. Он потянулся к ней, схватил за плечи, осторожно встряхнул — сначала сдержанно, потом сильнее, как человек, который не верит, что сейчас станет настоящим то, чего он боится больше смерти. — Кэт, нет… проснись… прошу… Она не ответила. Её голова безвольно качнулась, прядь волос скользнула по щеке — слишком лёгкое движение для живого человека. Вон ощутил, как внутри у него всё проваливается вниз. Он начал судорожно ощупывать её — руками, пальцами, будто пытался нащупать не рану, а доказательство, что она здесь, что она не ушла. Он нащупал запястье и пульс. Он был. Слабый. Едва-едва. От этого стало не легче — стало страшнее. Потому что теперь он знал: она ещё не умерла. Она ещё где-то рядом. На самом краю. И он сам толкнул её туда. Вон прижал ладонь к её шее, туда, где темнел след укуса — маленький, почти аккуратный, как клеймо. И его пальцы затряслись. Его накрыло шоком — тупым, не способным сразу стать словами. «Я сделал это. Я…» Он смотрел на неё, и сознание наконец догнало то, что случилось: не какая-то абстрактная катастрофа. Он. Своими руками. Чуть не убил Каталию. Ту, ради которой он держался за человеческое внутри себя, даже когда оно было болью. Ту, из-за которой он впервые за годы позволял себе верить, что он не окончательно потерян. Его горло сжалось. В груди поднялась паника — грязная, животная. Он попытался вдохнуть, но воздух будто стал вязким и не проходил. — Нет… — прошептал он, неосознанно качая головой. — Нет-нет-нет… Он подхватил её на руки — резко, почти отчаянно, как берут не тело, а последнюю возможность исправить. Прижал к груди, чувствуя, какая она лёгкая и тяжёлая одновременно. Как мягко её голова легла ему на плечо. Он задыхался. — Кэт… — снова сказал он, уже почти без голоса. — Пожалуйста… не… Дверь в квартиру распахнулась так, что воздух ударил в комнату порывом. Квинлан ворвался внутрь — как взрыв, как зверь, которого разбудили болью. Он не остановился ни в коридоре, ни в комнате: он был на скорости, на том внутреннем холоде, который бывает только тогда, когда ты понимаешь — поздно. Ванную он нашёл сразу. Свет резал глаза. И первое, что он увидел, остановило его не хуже удара в грудь. Вон. Сидящий на полу, мокрый, в крови и пыли. С Каталией на руках. Её голова безвольно запрокинута, шея открыта, и на ней — след укуса. Белая кожа, две точки… и вокруг — набухшее, тёмное пятно. Квинлан не сказал ни слова. Он просто оказался рядом — мгновенно, почти не касаясь пола, схватил её за запястье, нашёл пульс. Он был, но слабый. Квинлан выдохнул — коротко, резко, как будто удерживал в себе крик и не мог позволить ему вырваться. Потом поднял глаза на Вона. И в его взгляде не было осуждения. Не было презрения. Было потрясение — глухое, тяжёлое, такое, что внутри рушится всё, что ты считал возможным и невозможным. — Что ты наделал?.. — спросил он тихо. Эти слова прозвучали не как обвинение. Скорее как вопрос человеку, который сам не понимает, где он оказался, и не верит, что это уже произошло. Вон смотрел на Квинлана так, будто тот был последним судьёй, последним свидетелем, последней реальностью. Его глаза были широко раскрыты, в них жило животное, почти детское отчаяние. — Я… — он сглотнул, но горло отказалось давать звук. — Я не… я не хотел… Голос сорвался. Он прижал Каталию сильнее, будто мог согреть её одним только своим телом, будто мог удержать её жизнь, если будет держать крепко. — Я не помню… — выдохнул он, и это было самым страшным признанием из всех. — Я… был не здесь… голодный… я… это было не я… Он на секунду зажмурился, и по его лицу прошло что-то, похожее на физическую боль. — Я её… — слова не шли. Он не мог произнести. Не мог назвать это вслух, будто тогда оно станет окончательно реальным. — Я её чуть не… Он задохнулся и резко вдохнул снова, вцепляясь пальцами в Каталию так, как тонущий вцепляется в воздух. — Квинлан, я… — он посмотрел на него дико, растерянно. — Я не могу… я не должен быть рядом… я… я её убью. И в этом была правда — страшная и чистая. Он не оправдывался. Не пытался объяснить. Он просто смотрел на Квинлана глазами человека, который только что осознал, что стал самым опасным для того, кого любит. Вон опустил лоб к волосам Каталии, его дыхание дрожало. — Каталия… — прошептал он так тихо, будто боялся разбудить её смерть. — Пожалуйста… пожалуйста… не уходи… это я… это я… вернись ко мне… Его руки дрожали, но он не отпускал. Не сейчас. Не после того, как только что чуть не уничтожил единственное, ради чего ещё умел быть человеком. Квинлан замер, будто эти слова ударили не в слух, а сразу в сердце. «Я её убью». «Я не должен быть рядом». Он смотрел на Вона и видел сразу две вещи одновременно: зверя, который секунду назад был готов разорвать Каталию… и человека, который сейчас держал её на руках так, будто держит собственную душу. И это было мерзко знакомо. Квинлан слишком хорошо знал этот ужас — когда внутри тебя живёт нечто сильнее воли, когда ты становишься не телом, а инстинктом. Знал, как легко сорваться. Его пальцы всё ещё держали пульс Каталии — слабый, тонкий, но живой. И именно это удерживало Квинлана от того, чтобы… не сорваться самому. Он медленно поднял глаза на Вона. Вон дрожал. Он не изображал раскаяние — это было настоящее разрушение, когда человек понимает: он только что чуть не уничтожил то, ради чего вообще продолжал жить. Квинлан вдохнул глубоко. Внутри — всё сжалось, как железо в тисках. Потому что в этих словах Вона было то, чего Квинлан боялся сильнее стригоев: Что её сердце, её боль, её бессонные ночи — всегда будут про Вона. Даже сейчас. Даже когда тот только что вонзил в неё жало. И от этой мысли что-то мерзко, остро кольнуло где-то под рёбрами. Это была боль от собственной ненужности, от понимания, что он может тащить её из-под завалов, вытаскивать из ада, держать её на руках, спасать… и всё равно быть лишним. Всегда вторым. Он проглотил это чувство, как яд. Внешне Квинлан был каменным. Но в глазах на секунду что-то дрогнуло — тёмное и опасное. Он очень медленно отпустил её запястье и встал. Подошёл ближе. Смотрел на Вона сверху вниз — не как судья, а как тот, кто уже видел слишком много. — Ты прав, — сказал он тихо. И это прозвучало страшнее всего. Вон вскинул голову, будто его ударили. Квинлан не отвёл взгляда. — Ты действительно можешь её убить, — продолжил он глухо, почти ровно, как приговор. — И ты почти это сделал. Вон дернулся всем телом, будто хотел возразить, но голос его сломался в горле. Квинлан наклонился ниже — так близко, что их разделяло только дыхание. И тогда в его голосе появилось другое. — Но слушай меня внимательно, — сказал он, и в каждом слове звенела жёсткая правда. — Ты не имеешь права сейчас развалиться. Вон моргнул, не понимая. Квинлан кивнул на Каталию. — Она не умерла. Пока. Он сделал паузу, будто заставлял Вона вцепиться в эту мысль. — И если ты сейчас начнёшь выть и ненавидеть себя, если начнёшь говорить «я не должен быть рядом», ты сделаешь только хуже. Потому что она очнётся — и первое, что она увидит, будет твоя трусость. Эти слова ударили. Видно было — ударили сильно. Вон стиснул зубы. В его глазах блеснула влага. Квинлан выпрямился, глотая собственную горечь. Ему хотелось сказать: «отдай её мне». Хотелось. До боли. До желания вырвать её из рук Вона, прижать к себе, спрятать, как прячут живое от смерти. Но он не сказал. Потому что знал — не имеет права. И это тоже было частью его проклятия. Квинлан посмотрел на след укуса на её шее, на слабый пульс, и его лицо стало жёстче. — Ты можешь её спасти, — коротко сказал он. — Или добить. Он снова посмотрел Вону прямо в глаза. — И если ты любишь её… то сделаешь первое. Вон судорожно вдохнул. Его губы дрогнули. — Я… — выдавил он почти беззвучно. — Я люблю. Квинлан кивнул один раз — резко, почти зло. — Тогда живи с этим, — сказал он. — И держи себя в руках. И только теперь позволил себе сказать то, что было самым важным: — Нам надо вернуть её в штаб. Сейчас. Вон кивнул. Всё это он сказал не ради Вона — и даже не ради той холодной, правильной логики, которой привык держать себя на поверхности. Он сказал это ради Каталии. Потому что сейчас в машине, среди сырого воздуха и глухого шума города, она лежала сзади — слишком тихая, неподвижная — и Квинлан внезапно понял, что есть вещи страшнее войны. Страшнее момента, когда она исчезает — и мир продолжит существовать так, будто ничего не случилось. У него внутри всё горело. Злость, бессилие, желание вырвать её из чужих рук и унести туда, где никто не посмеет дотронуться до неё снова. Но он не имел права на эту ярость. Не сейчас. Не когда её дыхание слабело, а время утекало сквозь пальцы так же неизбежно, как кровь сквозь бинты. И поэтому он держал себя в руках. Держал Вона на расстоянии от паники, не потому что был сильнее, а потому что понимал: если Вон сорвётся, они потеряют её окончательно. Он не позволял себе лишних чувств, не позволял себе даже думать о том, как больно внутри. Потому что единственное, что имело значение, — чтобы Каталия выжила. Даже если после этого она никогда не посмотрит на него так, как он не должен был хотеть. Даже если выживет — не для него.