Часть 48

Пару дней Каталия и Квинлан буквально жили над «Оксидо Люмен». Не просто работали — дышали этим текстом, спали урывками, просыпались и снова возвращались к латинским строкам, будто это был единственный способ удержать мир от окончательного распада. Перевод давался тяжело, но не потому, что книга была непроходимой. Книга была… упрямой. Она требовала точности, как скальпель требует твёрдой руки: чуть дрогнул — и режешь не там. Там, где латинское слово могло означать «закон», оно же могло означать «клятву», а в другом контексте — «приговор». Там, где казалось, что речь о «свете», в следующей строке выяснялось, что это «свидетельство». И каждый раз приходилось возвращаться, сверяться, спорить, вытаскивать смысл из сухой ткани текста, будто из-под бетона вытаскивают живого. Но настоящая тяжесть была не в страницах. Она сидела напротив. Квинлан начал придираться почти к каждому слову, которое произносила Каталия. Сначала она списала это на усталость: на бессонницу, на город, который трещит по швам, на смерть профессора, на то, что им приходится собирать себя по кускам и ещё успевать думать. Но день сменялся другим, а он становился всё более резким — дерганым, будто внутри него натянули проволоку и время от времени дёргали за неё. — «Сопротивление» — это слишком мягко, — отрезал он, не поднимая взгляда. — Здесь не сопротивление. Здесь удержание. Каталия провела пальцем по строке, прищурилась. — Там стоит resistentia, — спокойно сказала она. — В контексте… — В контексте речь о воле, — перебил Квинлан. — Воля не «сопротивляется». Она либо остаётся, либо ломается. Она медленно подняла на него глаза. — Ты сейчас споришь с латинским словарём или со мной? — Я спорю с ошибкой, — сухо ответил он. Она стиснула зубы. Слово «ошибка» было произнесено так, словно это не про перевод, а про неё. София пару раз заглядывала в кабинет под предлогом «проверить самочувствие» или «принести еды», хотя на самом деле приходила проверить атмосферу. Она ставила на край стола миску с чем-то горячим — кашей, супом, разогретыми консервами — и делала вид, что не слышит, как Каталия с Квинланом сцепляются снова. Фет появлялся на пороге, ругался, что «вы тут как в библиотеке, а город горит», оставлял пачку батареек или обойму и исчезал, как будто их латинские споры были отдельной войной, в которую он не хотел вмешиваться. Лар держался рядом, тихо, почти невидимо: иногда приносил чистые листы, иногда молча ставил рядом чайник, иногда просто проходил мимо и оставлял ощущение того, что он тоже здесь — живой, собранный, но всё ещё чуть чужой самому себе. Каталия замечала мелочи, как замечают всё, когда живёшь на грани: как София старается не смотреть в глаза Квинлану слишком долго, как Фет перестал хлопать дверьми, как Вон держится тише обычного и чаще слушает, чем говорит. Вон пару раз заходил к ним поздно вечером, вставал у стены, молча смотрел на страницы — и на Каталию. Она ловила его взгляд, короткий и тёплый, как касание ладони. Он не вмешивался. Он просто… был рядом настолько, насколько мог. И иногда, когда Каталия поднимала голову от текста, она слышала почти бессознательный стрёкот — слабый, тихий — будто он успокаивал себя тем, что она в поле зрения. Но Квинлан… Квинлан становился всё острее. — Ты пропустила смысл, — сказал он на энный день, когда Каталия устало провела рукой по лбу и на секунду закрыла глаза. — Я ничего не пропустила, — выдохнула она. — Я перевела. — Ты перевела слова, — ответил он. — Не смысл. Каталия резко откинулась на спинку стула. — О, ну конечно. Давай так: ты будешь сидеть и объяснять мне смысл каждого слова, а я буду молча держать перо, как декоративная статуэтка. Тебя устроит? Квинлан поднял на неё взгляд. В нём было что-то… слишком живое. И это была странная деталь, потому что обычно его взгляд был холодным и ровным — взгляд оружия, которое не сомневается. Сейчас же он словно цеплялся, словно искал повод удержаться за привычное. — Меня устроит точность, — сказал он. — Точность?! — Каталия усмехнулась сухо. — Ты которые сутки точишься об меня, как нож о камень. Может, проблема не в словах? Он молча опустил взгляд обратно в книгу. И вот тут, если бы Каталия могла заглянуть ему под кожу, она увидела бы всё предельно ясно. Потому что для Квинлана проблема действительно была не в словах. Проблема сидела напротив него, дышала, шевелилась, иногда наклонялась ближе к странице, и её дыхание обжигало ему щёку — так легко, так буднично, будто она даже не знала, что делает. Он ненавидел эти секунды. Ненавидел то, как тело реагирует. Каталия тянулась к книге, чтобы провести пальцем по строке, и её плечо — всего на мгновение — касалось его предплечья. Едва-едва. Но этого хватало. По коже проходила тонкая, электрическая линия, будто кто-то провёл раскалённой проволокой — и он не мог сделать вид, что не почувствовал. Он на секунду переставал слышать слова, переставал видеть текст, потому что всё внимание сбивалось в одну точку: там, где её тепло касалось его. Он злился на себя за это. Он прожил жизнь, где всё было просто: цель, удар, кровь, тьма, выживание. В его мире не было места для… реакций. Для этого бессмысленного тока под кожей. Для того, чтобы одно её движение заставляло его нервную систему вести себя так, будто он подросток, который не знает, куда деть руки. Особенно руки. Потому что руки хотели сделать то, чего он себе никогда не позволял. Иногда Каталия наклонялась так близко, что прядь волос, ворот рубашки, тонкий запах её кожи — всё это оказывалось слишком рядом. И тогда ему казалось, что в груди что-то сдвигается, ломается, а в голове становится тесно. Он слышал её дыхание, короткое, усталое, и почему-то это звучало интимнее любого прикосновения. Она иногда бормотала себе под нос перевод, шептала слова, словно пробуя их на вкус, и этот звук цеплялся за него, как крючок. Квинлан сидел неподвижно и делал единственное, что умел: превращал всё это в агрессию. Потому что злость — понятна, привычна и держит тебя собранным. А вот это… Это разрушало дисциплину. Это сбивало его с холодного настроя, выталкивало из роли оружия. От этого у него начинала дрожать челюсть, становились резче ответы, короче фразы. Он начинал придираться к словам, потому что слова были единственным полем боя, где он мог победить самого себя. Он мог спорить о «законе» и «клятве», о «падении» и «аннулировании», потому что если он будет спорить — он не будет думать о том, как её пальцы держат карандаш. Как напрягается её кисть. Как она облизывает пересохшие губы, когда устает, и этого движения хватает, чтобы у него внутри всё вспыхнуло от стыда. Он не понимал, что это за чувство. Он отказывался называть его тем словом, которое люди произносили слишком легко. Но притяжение было. Причём не только в голове. Это была физиология, как удар под дых: внезапно, беспощадно, и ты не можешь от этого увернуться. И хуже всего было то, что она не пыталась этим пользоваться. Каталия просто была собой. Работала. Писала. Спорила. Иногда раздраженно фыркала. Иногда поднимала на него глаза — прямые, злые, живые — и ему хотелось отвести взгляд, потому что в этих глазах было слишком много жизни, а он не был уверен, что имеет на неё право. Он ловил себя на том, что слушает не смысл, а тон. Что ждёт её реакции. Что запоминает, как она морщит нос, когда злится, и как смягчается её голос, когда она вдруг устало смеётся над собственной ошибкой. Он ждал её не как коллегу, не как союзника, а как… что-то другое, что он не умел формулировать. И это пугало его до бешенства. Потому что Каталия стала для него больше, чем друг и соратник — а значит, она стала слабым местом. А слабых мест у него никогда не было. Он снова уткнулся в текст, почти вдавил взгляд в строку, будто мог силой воли заставить буквы стать важнее её дыхания. — Здесь «не допускается», — резко сказал он, не поднимая головы. — Ты написала «не рекомендуется». Это разные вещи. Каталия медленно положила карандаш на стол. — Квинлан, — сказала она очень спокойно, и в этом спокойствии было предупреждение. — Если ты ещё раз… ещё один раз… поправишь меня таким тоном, я начну переводить “Оксидо Люмен” исключительно матерными идиомами. И поверь, там тоже можно найти точность. Он поднял взгляд — и на секунду его лицо стало почти живым. Почти человеческим. А потом он снова спрятался за холод. — Делай как хочешь, — коротко сказал он. Но внутри у него всё било током. Потому что он видел её пальцы на столе — сильные, уверенные. Видел тонкую линию шрама на запястье, которую раньше не замечал. Видел, как поднимается и опускается её грудь от дыхания. И понимал: он не придирается к словам. Он пытается выжить рядом с ней. *** В этот вечер между ними наконец лопнуло всё — и терпение, и дистанция, и тонкая, привычная видимость контроля. Вон, Лар и Фет ушли на границу ещё засветло — снова попытка прорыва, снова этот вечный круг, в котором город дышал кровью. София закрылась у себя в комнате, слишком усталая, чтобы даже притворяться, что слушает чужие споры. А в кабинете — тёплый круг настольной лампы, листы, исписанные мелким почерком, и книга, похожая на камень, который давит на стол и на души одинаково тяжело. Каталия держалась последние часы исключительно на упрямстве. Она дописала строку, поставила точку, положила карандаш и тяжело, будто из самого дна груди, выдохнула. Потом взялась за переносицу, пытаясь остановить нарастающую боль в голове. — Я устала, — сказала она глухо. Слова прозвучали спокойно, почти нейтрально, но за ними была правда, выжатая до сухости. Квинлан поднял на неё взгляд. Он смотрел долго. Слишком долго, чтобы это было просто рабочее “посмотрел”. — Мы так книгу никогда не переведём, — ответил он ровно. — У нас постоянно будет куча отговорок и причин откладывать это дело в дальний ящик. Каталия резко подняла голову. В глазах вспыхнуло раздражение — мгновенно и ярко, как короткое пламя. — Квинлан, — сказала она, подчёркнуто спокойно, будто держала голос на поводке. — Мы бьёмся над ней без отдыха уже хер пойми какой день. Я, конечно, понимаю, что тебе, возможно, сон не требуется… но я обычный человек, спешу напомнить. Она ожидала привычного: короткого кивка, сухого “продолжай” или хотя бы намёка на то, что он слышит. Но он просто смотрел на неё в упор, и выражение его лица было таким нечитаемым, что от этого становилось хуже. Как будто он не спорил с ней — он выжидал. Каталия встала, потому что сидеть больше не могла. Опёрлась бедром о край стола и сложила руки на груди — жест защиты и границы. Она пыталась вернуть себе контроль хотя бы позой. — Квинлан, что с тобой происходит? — спросила она, и голос всё-таки дрогнул, выдав усталость. — Сейчас не время для душевных драм. Скажи, в чём проблема, и пойдём дальше. Она старалась не сорваться. Но эти эмоциональные качели, на которых он гонял её последние дни, уже выжгли все остатки терпения. Он то становился ледяным, то резким, то будто специально задевал её — и каждый раз делал вид, что ничего не происходит. Квинлан медленно положил книгу. Словно этим жестом он перекрывал путь назад. — Со мной всё нормально, — сказал он. Каталия застыла. Она смотрела на него в упор, и злость внутри поднималась густо и тяжело. По челюсти прошла судорога, желваки пошли ходуном. — Нет, — выдохнула она, уже не скрывая раздражения. — Не нормально. Ты устроил мне эмоциональный аттракцион. Слова вырвались грубее, чем она собиралась. Почти рычанием. И вот тогда Квинлан встал. Он поднялся и сделал шаг к ней. Потом ещё один. И остановился так близко, что её раздражение столкнулось с его присутствием физически — как удар лбом о стену. Лампа освещала его лицо сверху, делая тени на скулах резче, глаза — темнее. В этом взгляде не было холода. Там был огонь. Там было слишком много всего сразу. — Это я устроил тебе эмоциональный аттракцион? — прошипел он, и голос у него стал ниже, хриплее и опаснее. — Я не виноват, что твоя латынь дилетантская. У Каталии вспыхнули глаза. Эта фраза ударила в гордость. В упрямый хребет, который держал её всю жизнь. — Тебе не нравится?! — сорвалась она, голос взлетел до крика. — Я могу уйти, Квинлан! Необязательно устраивать холодную войну и доводить меня до предела. Об этом можно просто попросить! Она сама слышала, как дрожит её голос на последнем слове от усталости и злости, смешанных до яда. Квинлана уже потряхивало. Не заметно для обычного человека — но Каталия видела. Её этим не обманешь: напряжение в шее, чуть дрогнувшие пальцы, дыхание, ставшее слишком плотным, как будто внутри него билась клетка. Он не хотел, чтобы она уходила. И именно это ломало его изнутри — потому что рядом с ней ему было невыносимо. Потому что тело предавало его каждый раз, когда она становилась слишком близко. Потому что всё, что он привык держать мёртвым и под контролем, оживало рядом с ней — и рвало на части. — Дело не в этом! — выкрикнул он. Воздух между ними натянулся до звона. Каталия сделала шаг ближе — не отступила, наоборот. В её взгляде была ярость человека, которому нужен ответ, иначе она сгорит. — Тогда в чём?! — так же резко ответила она. И тогда он сорвался. Это было мгновение — короткое, как взрыв. Он сократил расстояние между ними резко, почти грубо, схватил её за талию — так, что пальцы впились сквозь ткань, — и притянул к себе. У Каталии перехватило дыхание, но она не успела сказать ни слова: Квинлан наклонился и впился в её губы. Поцелуй не был мягким. В нём была злость, и та самая паника, которую он прятал под агрессией. Будто он пытался не поцеловать — а заставить замолчать всё, что рвало его изнутри последние дни. Будто он выбрал единственный способ не дать ей уйти — и одновременно единственный способ разрушить собственный контроль. Каталия на секунду замерла от неожиданности — и именно в этой секунде мир вокруг исчез: книга, стол, листы, лампа, война за стенами штаба. Остались только его горячие губы, его руки и дыхание — слишком близкое, живое и настоящее. Каталия опешила — на миг, всего на полсекунды, будто мир споткнулся о сам себя. Но вместо того чтобы оттолкнуть, она… ответила. Почти рефлекторно. Это было неправильно. У неё был Вон. Она любила его — по-настоящему, так, как любят, когда не ищут замен, не играют и не делят чувства на “удобные” и “неудобные”. И всё равно в этот миг Квинлан будто выдернул из неё что-то глубинное. Он целовал её так, будто всё остальное не имеет смысла. Так, будто у него не осталось выбора, кроме как держать её — сейчас, немедленно, иначе он снова сорвётся, снова рассыплется на холод и ярость. В этом поцелуе было слишком много всего: злость, страх, тоска, что-то звериное и что-то слишком человеческое одновременно. Каталия почувствовала, как у неё слабеют колени. Ноги стали ватными, дыхание сбилось, и в голове на секунду не осталось ни одной чёткой мысли. Он прихватывал её губы по очереди — точно, бережно, почти наказующе, — и в этой нежности было столько голода, что по позвоночнику прострелило жаром. Электричество рвануло под кожей, и Каталия потеряла ритм дыхания. Квинлан понимал, что нужно остановится. Понимал даже слишком хорошо. Но это знание не помогало. Оно было где-то на краю сознания — тонким, жалким голосом, который пытался пробиться сквозь шум крови. Его тянуло к ней, как к магниту — без права на сопротивление, без шанса остаться в стороне. Запах её кожи — тёплый, живой, родной до боли — смешивался с тонким металлическим привкусом крови, который сводил с ума сильнее любых слов. Каталия прижималась к нему так близко, что между ними не оставалось ни сантиметра спасительной дистанции — только жар, дыхание и пульс, бьющийся слишком быстро. Он запустил руку ей в волосы, вплёл пальцы в пряди и удержал — не властно, не грубо, а так бережно и крепко, будто это было единственное, что удерживает его самого от окончательного падения в эту жадную темноту. Он почувствовал, как под его ладонью дрогнула её голова, как она — едва заметно — потянулась навстречу, и от этого внутри у него что-то оборвалось. Вторая рука легла на её талию, сомкнулась жёстче, чем он собирался, и он притянул её ближе — уже без сомнений, уверенно, так, что её тело стало продолжением его собственного. Не потому что хотел подчинить — потому что иначе не мог. Потому что если отпустить хотя бы на вдох — его просто разорвёт. Он мягко, настойчиво оттянул её голову назад, вынуждая приподнять подбородок и раскрыться ему навстречу. Губы сами разомкнулись на вдохе. У неё вырвался короткий, тихий ах — скорее не звук, а дрожь дыхания. И в тот же миг Квинлан снова накрыл её рот своим — так плотно и жадно, будто перехватывал этот вдох, будто забирал его себе. Он целовал так, словно хотел заглушить в ней любую мысль, стереть саму возможность передумать, оставить только ощущение и жар между ними. А потом его зубы нашли её нижнюю губу — медленно, точно, почти мучительно осторожно — и он потянул её на себя, как нить, которую можно пересечь только болью и наслаждением сразу. И следом — едва ощутимо — по краю её губ прошёлся кончик жала. Это было не как укус. Это было как прикосновение чего-то живого — слишком чувствительного, опасного — и оттого невыносимо притягательного. Жало словно “пробовало” её кожу: мягко, почти бережно, будто спрашивая разрешения… и одновременно — неумолимо, потому что он уже не мог остановиться. Тонкие, почти невидимые усики-щупальца скользнули по влажной линии губ, едва задели чувствительную поверхность — и Каталию прошило разрядом, таким ярким, что внизу живота всё стянулось горячей, тяжёлой волной. Это касание не рвало, не ранило грубо — оно прокалывало точечно, деликатно, оставляя микроскопические отметины, как следы иглы: настолько лёгкие, что боль едва успевала родиться… и тут же превращалась во что-то другое. Крошечные капли крови выступили мгновенно — тёплые, солоноватые — и Квинлан, будто поймав их запах ещё до того, как они сорвались, глухо выдохнул ей в губы. Его дыхание стало тяжёлым, сорванным, обжигающим — и в этом жаре было столько голода, что у Каталии дрогнули колени. Он не отстранился — наоборот, чуть сильнее удержал её, будто боялся отпустить даже на секунду. И тут же накрыл её рот поцелуем снова — медленным, глубоким — с той осторожной жестокостью, когда человек не причиняет боль, но заставляет чувствовать каждую секунду, как наказание и как награду одновременно. Слишком мало, чтобы испугаться, но достаточно, чтобы тело перестало принадлежать разуму. Квинлан дрогнул, когда кровь коснулась его языка. Он принялся слизывать эти капли — медленно, жадно, будто хотел стереть след собственного безумия. Каталия неосознанно провела руками по его торсу. Пальцы скользнули по плотной ткани и горячему телу под ней — по рёбрам, по напряжённым мышцам, которые будто жили отдельно, отзывались на каждое её движение. Каталия не думала, куда ведёт ладони: просто искала опору, просто держалась за него — и в какой-то момент сама не заметила, как нашла те точки, где он становился особенно уязвимым. Там кожа была тоньше, чувствительнее — боковые зоны под рёбрами, линия ближе к позвоночнику, там, где под ладонью чувствовался не только жар, но и дрожь. Будто весь он был натянутой струной — слишком тугой, слишком напряжённой — и от её прикосновения эта струна начинала звучать. Квинлан сорвался на низкий звук — не то выдох, не то рычание, тёмное и голодное, вырвавшееся из него помимо воли. Каталия почувствовала этот звук телом: он прошёл по ней горячей волной, отозвался внизу живота, заставил кожу вспыхнуть мурашками. И в тот же миг Квинлан прижал её к стене — резко, властно, словно не мог больше держать дистанцию, словно ему нужно было почувствовать её под собой, под руками. Удар был не болезненным — просто сильным. Холодный бетон под лопатками обжёг почти сразу, будто кто-то приложил к позвоночнику лёд, и от этого по телу прошла короткая судорога: мышцы инстинктивно сжались, дыхание сбилось, по коже прошли мелкие разряды. Но в ту же секунду её накрыло обратным — Квинлан был горячим, пылающим, и его тепло продавливало этот холод, разливалось по ней, заполняло пустоту между ребрами и животом. От резкого перепада внутри всё дрогнуло: кровь будто ударила сильнее, сердце срывалось на быстрый ритм, а колени предательски размякли. Он углубил поцелуй так, словно хотел стереть границу между ними — не оставить ей ни воздуха, ни выбора, ни времени подумать. Каталия застонала глухо, почти бессознательно: то ли от неожиданности, то ли от удовольствия, то ли от того, что её тело уже перестало различать, где заканчивается холод стены и начинается его жар — и всё в ней одновременно взорвалось и поддалось ему. Она дышала рвано, глаза были затуманены, и всё же где-то внутри — очень глубоко — жила мысль, что это ошибка. Но ошибка, которая обжигала сладко. Его вело. В голове уже не было рациональных мыслей — только она. Только её запах, её губы, её руки. От её касаний кожа начинала гореть, будто по нему запускали тысячи мелких искр. Низ живота скручивало напряжением, голод превращался во что-то более опасное, чем просто желание — в потребность взять, удержать, не отпускать, пока не останется ни сомнений, ни контроля. И именно в этот миг, когда он почти потерял себя окончательно, Квинлан с невероятным усилием заставил рассудок вернуться. Это было похоже на рывок утопающего к поверхности — больно, резко и отчаянно. Он отпрянул от неё так внезапно, что Каталии на секунду показалось: его действительно отбросило. Как будто он оторвал от себя что-то живое, что-то, к чему уже прирос всей кожей. Они оба тяжело дышали. Квинлан стоял напротив, напряжённый, сжатый, будто каждая мышца кричала “вернись”, но он удерживал себя силой ярости и воли. Его глаза были тёмными, и в них было то самое страшное: желание, смешанное с болью и ненавистью к самому себе. Каталия медленно опёрлась одной рукой о спинку стула, чтобы не упасть. Пальцы дрожали. Сердце колотилось так сильно, что отдавалось в ушах. Она смотрела на него мутным взглядом, будто всё ещё ощущала вкус его губ и горячее эхо поцелуя на своей коже. Квинлан задыхался. Грудная клетка ходила ходуном так, будто он только что вырвался из воды, в которую сам себя загнал — и теперь не мог понять, как вообще ещё стоит на ногах. Воздух обжигал лёгкие, сердце билось слишком громко и быстро, будто пыталось выбить себе выход из рёбер. Он смотрел на Каталию широко раскрытыми глазами, и этот взгляд был не про самоуверенность и не про желание продолжать. В нём было другое — испуг. Чистый, почти детский. Как будто он сам только что увидел в себе что-то, чего не знал раньше, и это что-то оказалось сильнее его. Он сглотнул, попытался собрать губами слова, но язык будто не слушался. Пауза вышла короткой, но вязкой — в ней было слишком много стыда и слишком много осознания. И всё же он выдавил из себя, хрипло, едва слышно: — Прости… — дыхание сбилось. — Прости меня… этого больше не повторится. Слова прозвучали как клятва и как приговор одновременно. Он продолжал смотреть на неё, но в этом взгляде уже не было жара. Было отчаянное желание откатить время назад, стереть этот момент, вырвать его из реальности, потому что он боялся не её реакции — он боялся себя. Боялся той дикости, с которой его тело отозвалось на неё. Боялся того, что в нём вообще оказалось место для такой силы чувств — разрушительной, почти непереносимой. Он всю жизнь существовал на холоде, на контроле, на ровном, железном “надо”. Эмоции были слабостью, которую он себе не позволял. Желание — шумом, который глушил приказом. А сейчас… сейчас всё вышло из берегов. И самое страшное было даже не то, что он сорвался. А то, что он не был уверен, сможет ли удержаться в следующий раз. Квинлан сделал шаг назад. Потом ещё один. Как будто между ними внезапно появилось пламя, и он понял: ещё секунда — и он опять пойдёт в него голыми руками. Каталия, всё ещё стоявшая с ладонью на спинке стула, будто пыталась удержать равновесие, наконец моргнула — резко, словно приходя в себя. И в следующую секунду её голос прорезал тишину — твёрдый, живой, настоящий: — Квинлан, стой. Он будто не услышал. Или, наоборот, услышал слишком хорошо — и поэтому не мог позволить себе остановиться. Его челюсть напряглась, взгляд метнулся в сторону двери, как у человека, который уже выбрал единственный способ выжить: бежать. — Прости, — повторил он глухо. Ещё шаг назад. Каталия рванулась вперёд, на полшага — не осознанно даже: — Квинлан… Но он уже отступил дальше, как будто расстояние спасало. Как будто метры могли заглушить собственную кровь. Его лицо стало каменным — не потому что он снова вернул контроль, а потому что иначе он бы рухнул прямо здесь. И в следующую секунду он исчез. Не ушёл — именно исчез: рывком, обрывком движения, который не успеваешь отследить взглядом. В воздухе осталась только лёгкая вибрация, будто он рассёк пространство. Каталия вздрогнула от резкого хлопка входной двери — слишком громкого для штаба, слишком злого и слишком отчаянного. И кабинет снова стал кабинетом. Книга на столе лежала раскрытая. Лампа гудела. За стенами продолжалась война. А между строк и воздухом ещё оставалось то, что Квинлан не смог унести с собой: горячее, колючее напряжение — и ощущение, что они переступили черту, за которую нельзя просто “извиниться” и забыть. Каталия медленно опустилась на диван, как будто ноги внезапно перестали быть её. Спина коснулась жёсткой обивки, и только тогда она поняла, что всё это время держала себя на одном адреналине. Пальцы дрогнули от перегруза — и она запустила руки в волосы, сжимая пряди так, словно хотела выдернуть из головы этот вечер, этот поцелуй, это ощущение чужих губ, которое до сих сжигало её. Одними губами она прошептала: — Твою мать… Тишина кабинета не отвечала. Только лампа гудела где-то наверху, и на столе лежал раскрытый “Оксидо Люмен” — бездушный, тяжёлый, как камень, который они пытались поднять вдвоём, пока этот камень не начал давить не на руки, а на их собственные ребра. Она давно подозревала, что Квинлан не так уж равнодушен к ней. Подозревала — по мельчайшим вещам, по слишком пристальному молчанию, по тому, как он останавливал взгляд там, где не положено задерживаться, по тем коротким секундным вспышкам в глазах, которые он тут же гасил. Но ей хотелось верить, что это всё… другое. Что это на уровне дружбы, товарищества, общего фронта. Что это — доверие, не больше. Она рассчитывала, что удержит это на безопасной дистанции. Своё — тоже. В себе она давила всё ещё в зародыше, аккуратно и методично, как тушат тлеющий уголёк, пока тот не разгорелся в пожар. Потому что Каталия знала: ничего хорошего из этого не выйдет. Они оба слишком сложные для таких чувств. И всё равно он стал ей близок — постепенно: болью, боями, теми моментами, когда рядом кто-то просто есть, не задавая лишних вопросов. И чем больше он становился “своим”, тем опаснее становилась эта тонкая грань, которую они вроде бы негласно провели между собой. «И в итоге перешли», — мелькнуло у неё в голове сухо. И именно от этой ясности стало по-настоящему страшно. Она привыкла понимать себя. Привыкла называть вещи своими именами. Но сейчас её реакцию нельзя было списать на случайность, на гормоны, на усталость, на затянувшееся напряжение войны. Это было бы удобно — и лживо. Её тоже тянуло к нему. Каталия это знала так же отчётливо, как знает вкус собственной крови, когда прикусишь губу. Это было в том, как она ловила его взгляды — и делала вид, что не ловит. В том, как раздражалась на его холодность сильнее, чем следовало бы, будто он был не просто человеком рядом, а чем-то личным. В том, как каждое их столкновение оставляло внутри след — не как обычная ссора, а как ожог. Как будто он умел цеплять её не словами, а самой своей сутью. Она была взрослым человеком. Она понимала всё слишком хорошо. Вопрос был только один. Он стучал в череп, как пуля о металл: «Возможно ли любить сразу двух людей?» Каталия закрыла глаза, вдохнула, и в темноте почти сразу возник Вон. Любовь к Вону была тихой и нежной, как свет, который не слепит, не требует внимания — просто есть. Тёплый, ровный, привычный. Такой, рядом с которым ты можешь наконец перестать держать в зубах нож и ждать удара. И Каталия ловила себя на том, что с ним она будто вспоминает, как это — дышать нормально. Эта любовь не жгла и не рвала, не бросала её в крайности и не заставляла доказывать, что она достойна быть рядом. В ней не было борьбы за власть, не было этих бесконечных качелей “подойди — отойди”. Она была как дом, в который возвращаются после грязи и войны: с порезами, с чужой кровью на одежде, с ссадинами под тканью — и всё равно тебя там принимают. Она жила в мелочах, таких простых, что от них становилось больно — потому что простого в их мире почти не осталось. В том, как Вон закрывал её собой в бою, будто это даже не обсуждается. Не делал из этого подвиг, не смотрел потом на неё так, словно ждёт благодарности. Просто становился между ней и угрозой — и всё. Как будто его тело заранее знало: сначала она, потом он. В том, как его руки умели быть жёсткими и бережными одновременно. Как он мог сжимать её крепко — не ласково, не нежно, а так, чтобы удержать её на этом свете, когда она сама уже почти отчаялась. С ним она не боялась слабости, потому что знала: он не воспользуется ею. Любовь к нему звучала в его голосе — низком, немного хриплом, с этой его странной “ровностью”, за которой пряталась тревога. Он не разбрасывался словами. Он не обещал “всё будет хорошо”, потому что слишком хорошо понимал цену таким обещаниям. Но он говорил: “я рядом” — и это было честнее любого будущего. Иногда он просто смотрел на неё — и в этом взгляде было то, от чего внутри становилось мягко: признание, уважение, доверие. Он видел её не как символ, не как “силу”, не как ту, что всех тащит. Он видел её целиком — со злостью, с язвительностью, со страхом, который она прячет глубоко, с усталостью, которую не показывает никому, со всеми ее плюсами и минусами. И всё равно выбирал её. С ним было легко — не потому что всё становилось простым, а потому что рядом с ним она не должна была воевать за право быть любимой. Эта любовь была тихой, устойчивой, почти невыносимо настоящей. Такой, которая не требует фейерверков, потому что её сила в другом: в том, что она остаётся, когда всё остальное рушится. И Каталия не сомневалась — она любила его. Любила так, что даже страх не отменял любви. Но стоило ей открыть глаза, как в голове вспыхнул Квинлан. Любовь к нему была другой. Не свет — а пламя. Не дом — а открытая рана. Не спокойствие — а вечная готовность сорваться, биться, доказывать и выживать. С Воном она могла выдохнуть. С Квинланом — дыхание всегда сбивалось. Он входил в её пространство так, будто у него не существует слова “осторожно”. Даже когда молчал, он был слишком близко — своей тяжестью, холодной яростью, своей этой невозможной собранностью, за которой скрывалось не равнодушие, а вулкан. Он держал дистанцию, но стоило Каталии приблизиться — и она словно попадала в зону, где воздух становится горячее, где всё электризуется, где любое движение может стать искрой. И самое страшное было в том, что он похож на неё. Такой же упрямый. Неспособен просить о помощи. Ненавидит собственные слабости. Привык держать лицо, даже когда внутри разрывает. Они оба жили так, будто любое чувство — это уязвимость, а уязвимость нельзя себе позволить. Только Каталия прятала это за сарказмом и грязными шутками, а Квинлан — за холодом и отчуждением. И от этого их близость становилась опасной. Потому что это был не мягкий контакт двух людей, которым хорошо рядом. Это была встреча двух огней. Двух лезвий. Двух упрямых, гордых существ, которые не умеют быть “просто” и не умеют любить спокойно. Рядом с ним она всё время чувствовала себя живой — через чур. Как будто её тело постоянно стоит на краю: то ли ударить, то ли поцеловать, то ли сорваться в крик. Их разговоры часто были похожи на драку, их молчание — на напряжение перед выстрелом. Иногда они понимали друг друга без слов, с одного взгляда, с одного жеста — и это понимание было таким точным, что хотелось сбежать, потому что никто не должен видеть тебя настолько насквозь. А ещё… с ним нельзя было расслабиться. Квинлан не умел “бережно” обходить. Он не утешал. Не гладил по голове. Он смотрел прямо туда, куда смотреть страшно, и молчал так, будто этим молчанием выворачивает наружу всё, что ты в себе прятала. С Воном она была дома. С Квинланом она была на войне. Только война эта была не снаружи — а внутри неё самой. И самое пугающее — её тянуло в это. Тянуло туда, где больно. Где остро. Где нельзя контролировать каждую эмоцию. Где она перестаёт быть Каталией, которая всё держит под контролем, и становится просто женщиной — живой, злой, жаждущей, уставшей, нуждающейся. Квинлан будил в ней то, что она не хотела будить. Потому что он сам был соблазном разрушить границы, которые она строила годами. Их отношения были как американские горки: сначала тишина — ледяная, полная недосказанности. Потом вспышка — короткая, яркая, почти болезненная. Потом снова дистанция, снова холод, снова попытка сделать вид, что ничего не произошло. Но ничего не “не происходило”. Они горели. И чем сильнее она пыталась это затушить — тем сильнее вспыхивало. Каталия сидела, уставившись в одну точку. Взгляд был расфокусированным, как после взрыва. Она чувствовала себя человеком, который попал в ловушку собственной правды. Её ладони лежали на голове, пальцы всё ещё запутаны в волосах. Она медленно разжала их и опустила руки на колени. В груди стояла пустота, похожая на то, что остаётся после слишком сильного адреналина. Каталия не знала, что делать дальше. Но знала одно. Она в полной заднице. И эта задница была не про войну со стригоями. Эта задница была про неё саму. Про то, что теперь назад дороги нет — даже если она очень сильно захочет сделать вид, будто ничего не случилось. *** За всю ночь Квинлан так и не появился. Каталия пыталась убедить себя, что это — нормально. Что он просто ушёл остыть, как всегда уходил. Но убеждения не работали. Тревога не поддавалась логике. Она не была связана с тем, что произошло между ними вечером — не с тем поцелуем, не с его испуганным “прости”. Это было другое. Предчувствие. Тягучее, липкое, неприятное, как холодная вода под кожей. Оно не имело формы, но имело вес. И Каталия всё время будто прислушивалась — не к шагам, не к скрипу лестницы, а к миру в целом, пытаясь поймать тот самый момент, когда что-то окончательно пошло не туда. Она почти не спала. Лежала, глядя в потолок, и ловила каждый звук штаба: далёкий шорох вентиляции, редкое щёлканье труб, глухой скрип где-то внизу. Когда за дверью хлопнуло особенно громко, Каталия вздрогнула всем телом — как от выстрела. Секунда тишины, и следом в коридоре раздались голоса. Уставшие, хриплые, перебивающие друг друга. Вернулись остальные. Каталия поднялась мгновенно. Но с таким усилием в движении, будто она собиралась не выйти в коридор, а войти в бой. Внутри её тревога взвыла и потянула её за шкирку вперёд. Она вышла из комнаты и почти не чувствуя пола под ногами дошла до коридора. Там стояли Фет, Лар и Вон. И даже в полумраке было видно, насколько их потрепало. Фет выглядел так, будто всю ночь не воевал, а таскал на плечах бетонные плиты. Волосы взъерошены, лицо грязное, на скуле свежая ссадина — кровь уже подсохла тёмной полосой. Куртка была разорвана у рукава, а на руках — пятна, которые могли быть и грязью, и чужой кровью. Он держался привычно дерзко, но эта дерзость была натянутой, как тонкая проволока. Глаза — красные от усталости, злые, пустые. Лар стоял чуть позади — как всегда собранный, но сейчас даже он выглядел так, будто его внутренний стержень трещит от перегрузки. Плечи опущены, на лице серость недосыпа и того особого напряжения, которое появляется, когда человек слишком долго держит всё в руках и уже не уверен, выдержат ли руки. На воротнике — следы пыли, и один край бинта на запястье выглядывал из-под рукава, словно он наскоро перематывал рану прямо на ходу. А Вон… Вон был самым молчаливым из них — и самым страшным. Каталия сразу увидела это: его движения были чуть медленнее обычного, как будто он экономил каждую секунду силы. На коже — новые царапины, на подбородке — тёмное пятно засохшей крови. Взгляд усталый, глубоко посаженный, но собранный. Контроль держался. Но этот контроль был такой, будто стоял на последней тонкой опоре, и Каталия это чувствовала всем нутром. Он посмотрел на неё — и в его взгляде мелькнуло короткое: “я в порядке”. Каталия не стала их приветствовать. Не потому что была груба — просто внутри не осталось места для бытовых формальностей. Она шагнула к ним и сразу спросила, словно уже знала, что ответ может быть плохим: — Квинлан к вам не присоединялся? Все трое одновременно уставились на неё. Это было настолько синхронно, что на мгновение Каталии показалось: воздух стал плотнее. Первым нарушил молчание Лар. Он медленно нахмурился — с той самой осторожностью человека, который уже чувствует, что за вопросом стоит не “где он”, а “что-то случилось”. — Нет, — сказал он. — А… что у вас случилось? Каталия почувствовала, как внутри неё тревога сделала ещё один круг — туже, жестче. Её пальцы непроизвольно сжались в кулак. Фет, как всегда, не выдержал тяжести момента и попытался засунуть в него свою кривую защиту — тупую шутку, которая одновременно и спасает, и раздражает. Он хмыкнул, сдвинул брови и устало бросил: — Ну всё, Кэт… ты его доконала. Парень не выдержал твоего характера и сбежал в закат. Романтика. Каталии откровенно было не до шуток. Она сделала шаг — резкий, быстрый, как вспышка. Её ладонь сомкнулась на воротнике Фета, и прежде чем он успел хоть что-то понять, мир вокруг него качнулся: Каталия рывком дёрнула его на себя и со всей силы впечатала в ближайшую стену. Не так, чтобы переломать, но так, чтобы воздух из лёгких вышибло одним коротким “ух”. Фет моргнул — и только потом до него дошло. Её лицо было слишком близко. Глаза — тёмные, острые, налитые холодной яростью, в которой не осталось ни грамма терпения. Она почти не дышала, будто сама держала себя за горло, чтобы не сорваться окончательно. — У меня сейчас нет настроения для твоих тупых шуток, — выдохнула Каталия ему в лицо, почти прорычав каждое слово. Фет уставился на неё, как на внезапно ожившую мину. Рот у него раскрылся сам собой — от удивления, от того, как быстро и точно её злость нашла цель. Он поднял руки вверх в жесте капитуляции, даже не пытаясь спорить, будто решил: “ладно, сейчас безопаснее изображать мебель”. — Окей… окей… понял… — пробормотал он, глотая воздух и собственную гордость. В коридоре стало тихо. Даже Вон и Лар на секунду замерли. Лар смотрел на Каталию так, будто видел её впервые: в ней не было её привычного сарказма, не было язвительного огня, которым она обычно отбивалась от мира. В ней была чистая, голая ярость, почти первобытная, и от неё стало холодно всем. Потому что никто никогда не видел Каталию такой. Она не срывалась — она была на грани, но держала себя с такой силой, что от этого напряжения у неё ходили желваки. Каталия отпустила Фета, даже не толкнув — просто резко разжала пальцы, будто его воротник был грязью на руках. Фет неловко отлип от стены, кашлянул, поправил куртку и замолчал окончательно, впервые за долгие месяцы не найдя ни одного комментария. Каталия развернулась и ушла обратно в комнату. Вон устало прикрыл глаза и медленно выдохнул. В груди у него что-то неприятно сжалось: он понимал, что это не просто “нервы” и не просто страх за Квинлана. Он повернулся к Лару и Фету — спокойный внешне, но в этом спокойствии было то самое “держу ситуацию”, которое включалось у него в бою. — Я поговорю с ней, — сказал он. Фет, потирая шею и ещё до конца не веря, что его только что приклеили к стене как плакат, всё-таки не удержался. Слишком уж он был собой — даже когда становилось страшно. — Да пребудет с тобой Бог, — буркнул он, и уголок губ дрогнул в попытке вернуть шутку на место. Но шутка умерла, не успев родиться. Вон посмотрел на него — медленно, тяжело, как смотрят на человека, который влез не туда в самый неподходящий момент. Лар тоже поднял взгляд. И Фет внезапно оказался под укоризненным прицелом сразу двух пар глаз. Он молча поднял ладони — снова, уже в привычном жесте “всё-всё, молчу”, — и отступил на шаг. Вон не сказал больше ни слова. Просто пошёл за Каталией. *** Когда Вон вошёл в комнату, он сразу понял: Каталия не просто “на нервах”. Она была в том редком состоянии, когда человек уже выгорел до белого, но продолжает держать себя в руках исключительно силой злости. Она сидела на кровати, опёршись спиной о стену. Колени подтянуты, руки сложены на них, пальцы что-то теребили — то ли резинку, то ли край бинта, то ли просто воздух. Движение было мелким, бесконечным, как привычка, которая спасает от того, чтобы не рассыпаться прямо сейчас. Лицо спокойное, почти пустое, но это спокойствие было обманчивым — напряжение в ней читалось даже по тому, как она держала плечи. Вон прошёл вглубь комнаты и остановился у противоположной стены. Облокотился на неё, не приближаясь. Не потому что боялся — потому что знал Каталию: если подойти слишком близко, она либо укусит, либо закроется, и тогда до неё не докричишься. Он смотрел на неё несколько секунд молча, давая ей время привыкнуть к тому, что он здесь. — Расскажешь? — спросил он наконец. Каталия не подняла глаз. Она продолжала смотреть на свои руки, словно в них можно было найти правильный ответ. Тишина растянулась — густая, тяжелая, как влажный бетон. Вон не торопил. Он умел ждать. Не потому что был терпеливым — потому что понимал: надавишь сейчас, и она защёлкнется, как капкан. Пауза длилась слишком долго, чтобы быть просто паузой. И наконец Каталия сказала сухо, без выражения: — Мы поссорились. Вон медленно выдохнул и прикрыл глаза на секунду. — А если честно? Каталия вскинула взгляд резко, как удар. В нём было всё: раздражение, усталость, внутреннее “не лезь”, и в то же время — просьба не заставлять её произносить то, что может разрушить слишком многое. — С чего ты взял, что я вру? — отрезала она. Вон не отвёл глаз. — Потому что, когда ты говоришь правду, ты говоришь её развернуто, — спокойно сказал он. — А сейчас это даже на краткую выжимку не похоже. Он чуть качнул головой, словно сам себя удерживал в рамках. Ему хотелось подойти ближе, сесть рядом, взять её руку — как делал всегда, когда она позволяла. — Вы ссоритесь постоянно, — продолжил он ровно. — Особенно последние дни. Проще вспомнить, когда вы вообще нормально разговаривали. Так что я ещё раз спрашиваю: что случилось? Каталия смотрела на него тяжёлым взглядом, не моргая. Её челюсть была сжата так, что на скулах проступили тени. Потом она устало откинула голову на стену и медленно вдохнула, будто собираясь с силами не для разговора — для удара. — Ты не хочешь знать правду, — сказала она наконец. Вон опустил голову. Так, словно в нём что-то сдвинулось и осело вниз тяжёлым камнем. Он не был дураком. Он видел всё. Видел, как Квинлан смотрит на неё — слишком пристально, по долгу задерживая взгляд, слишком… не по-дружески. Видел, как Каталия иногда замедляет дыхание рядом с ним, как отводит глаза, как порой раздражается от его близкого присутствия. Видел, как эта странная линия между ними всё время натягивалась, как тонкая проволока, и Вон знал: рано или поздно она порвётся. Он просто надеялся, что это произойдёт не так. Не сейчас. Не в тот момент, когда мир и без того разваливается по швам, когда у них нет права на слабость, когда они и так живут на последнем нерве. Но теперь… Квинлана не было. И Каталия — в таком состоянии, в каком её никогда не бросают одну. Вон провёл пальцами по сухим губам и медленно выдохнул — так, будто пытался выдохнуть вместе с воздухом боль, но боль не выходила. Сердце сжалось ровно и глухо. Не вспышкой ревности. Это было другое. Холодное, взрослое понимание, от которого мутнеет в голове: что-то произошло, и назад оно уже не отмотается. Какая-то граница действительно пошатнулась, и теперь даже если они будут притворяться, она уже треснула. Он поднял глаза на Каталию. В них не было злости. Не было обвинения. Было только то самое, что ранит сильнее всего — тихая, упрямая боль человека, который любит и всё равно должен выдержать удар. — Он… — голос Вона прозвучал хрипло, и он остановился, будто слово застряло в горле. — Он тебе в чем-то признался. Это было утверждением, произнесённым осторожно, почти бережно — как говорят с человеком, у которого под кожей свежая рана. Вон на секунду сжал пальцы на краю своей куртки, заставляя себя не сорваться на эмоции. — И если его нет… — он сделал паузу, глядя куда-то мимо неё, будто там было легче дышать. — Значит, он либо боится, либо стыдится. Либо… уже понял, что перешёл черту. Он снова посмотрел на Каталию. — А ты сейчас сидишь здесь… и пытаешься не развалиться, потому что не знаешь, что делать дальше. Тишина в комнате стала ещё плотнее. Вон медленно выпрямился от стены. Не подошёл ближе, но в его позе появилось то самое внутреннее решение — как на задании. — Кэт, — сказал он тихо, — если что-то случилось… просто скажи. Он сглотнул. — Не потому что я хочу тебя судить. И не потому что я имею право. А потому что я люблю тебя. Слова прозвучали просто. Но в них было столько правды, что воздух будто стал тяжелей. Вон опустил взгляд на секунду, словно собираясь с силами на следующее предложение. И добавил чуть тише, почти шепотом, но так, что это резануло: — И я не хочу узнавать это от молчания. Каталия молчала так долго, что Вон успел услышать, как тикают где-то часы — глухо, раздражающе, будто время нарочно делало вид, что оно ещё имеет значение. Она смотрела в одну точку, в собственные пальцы, которые продолжали теребить край ткани, и только по напряжению в плечах было видно: внутри у неё всё уже давно не тихо. Вон не двигался. Не подходил ближе. Он стоял у стены, будто держал между ними дистанцию не из гордости, а из уважения — как держат расстояние с раненым зверем, который может броситься не из злобы, а из боли. Каталия наконец подняла взгляд. Глаза были сухие. Просто в них стояла усталость человека, который слишком много раз вытаскивал себя из ада, а теперь вдруг не понимает, куда девать себя в собственном сердце. — Ты всё уже понял, — произнесла она глухо. Вон едва заметно кивнул, будто подтверждая: да, понял. И да, всё равно хочу услышать от тебя. Каталия втянула воздух — медленно, глубоко, будто собиралась с силами не на признание, а на прыжок. — Он… — она запнулась на секунду, и лицо её дёрнулось, как от боли. — Он поцеловал меня. Слова упали в комнату тяжело, как гильза на бетон. И на секунду Вон просто застыл. Не сказал ничего. Только сжал челюсть — так резко, что желваки проступили под кожей. Его взгляд не оторвался от Каталии, но будто ушёл внутрь: как если бы он в этот момент пытался удержать себя в целости, чтобы не сломаться прямо у неё на глазах. Каталия продолжила почти сразу — быстро, как будто боялась, что если остановится, то уже не сможет говорить. — Это было… внезапно. Мы ругались. Он сорвался. — она горько усмехнулась одними губами. Её пальцы сжались на ткани так сильно, что побелели костяшки. — Я… не должна была отвечать. — голос у неё стал тише. — Я знаю. Она смотрела в упор, будто заранее принимала удар. Вон медленно выдохнул. Очень медленно. Так, словно выдыхал не воздух — а своё первое желание: разнести всё. Он не опустил взгляд. Но в его лице появилось что-то такое, что Каталия почувствовала кожей. Глубокая, тяжёлая боль. Та, что не кричит. — Ты его любишь? — спросил Вон. Голос прозвучал ровно. Слишком ровно. Так говорят люди, которые изо всех сил держат себя в руках, чтобы не попросить: скажи “нет”, пожалуйста. Каталия моргнула. На секунду в её взгляде мелькнуло нечто растерянное — как будто она не ожидала именно этого вопроса. И это “не ожидала” было страшнее любого “да”. — Я… — она запнулась, и впервые её голос дрогнул. — Вон… Он не перебил. Просто стоял и смотрел так, будто готов услышать всё — и не умереть от этого. Каталия сглотнула. — Я люблю тебя, — сказала она наконец тихо и жёстко, как будто прибивала к полу саму возможность сомнений. — Я люблю тебя так, что мне иногда кажется, что это единственное нормальное во мне. Она выдохнула, и в этом выдохе было столько усталости, что хотелось закрыть ей рот ладонью и сказать: хватит, я понял. Но она не остановилась. — Но с ним… — Каталия опустила глаза, будто слова обжигали язык. — С ним всё по-другому. Он лезет под кожу. Он… бесит меня так, что хочется ударить. И держит так, что хочется остаться. Она подняла взгляд обратно — и он был беззащитным. — Я не хотела этого. Я пыталась не видеть. Не замечать. Гасить. Я думала, это пройдёт. Каталия горько усмехнулась. — А потом он поцеловал меня. И я поняла, что это не “пройдёт”. Это уже… есть. Тишина снова легла на комнату. Густая, как дым. Вон слушал. И на каждое её слово внутри него что-то медленно ломалось — с тихим хрустом, как ломается кость под неправильным углом. Он закрыл глаза на секунду. А когда открыл — в них было то самое страшное: ясность. — Ты ответила ему, — сказал он тихо. Каталия побледнела сильнее. Она не оправдывалась. Не строила из себя жертву. Не искала слов, чтобы звучать лучше. Потому что Вон заслуживал не красивую версию. Вон заслуживал правду. — Да, — сказала она. — Ответила. И добавила почти шёпотом, будто признание сдирало с неё кожу: — Затем он… ушёл. Сказал, что больше такого не повторится. Вон на секунду улыбнулся — коротко и очень криво. — Конечно, — произнёс он тихо. — Он ушёл. И в этой фразе было всё понимание Квинлана: убежать от себя, чтобы не уничтожить то, что не имеет права трогать. Вон оттолкнулся от стены и сделал шаг. Один. Потом ещё один. Не к ней — просто ближе, в пространство, где ему было легче дышать. Он остановился. Руки повисли вдоль тела, но пальцы чуть дрожали. Ему хотелось сделать что-то резкое: ударить стену, разбить стул, сорваться в голос. Но он не позволил себе. Потому что Каталия и так держалась на нитке. — Кэт… — сказал он наконец. Она подняла на него взгляд, готовая к приговору. Но приговора не было. Вон смотрел на неё долго, и в этом взгляде не было ненависти. Была любовь. И боль. И что-то третье — очень серьезное, очень страшное: принятие того, что он может потерять её не потому, что мир жестокий, а потому что она — человек. И её сердце живое. — Я не буду тебя унижать, — произнёс он хрипло. — Не буду орать. Не буду делать вид, что ты чудовище. Он сглотнул, и жало резко дёрнулся. — Я просто… — он запнулся, и на секунду в голосе прорезалась настоящая слабость. — Я не знаю, как мне теперь это прожить. Каталия моргнула часто-часто, будто ей в глаза насыпали песка. — Вон… — прошептала она, и голос сломался. Он поднял ладонь — остановил. — Нет. Дай мне договорить. Он вдохнул. Неровно. — Я люблю тебя. — слова вышли тяжёлыми, но честными. — Я люблю тебя так, что в этом уже нет выбора. Ты стала… домом. Тем единственным местом, где я перестал быть зверем. Он отвернулся на секунду, будто не мог выдержать собственную правду. Потом снова посмотрел на неё — прямо. — И я понимаю, почему тебя к нему тянет. — сказал он глухо. — Потому что он… как ты. Потому что вы оба сделаны из одной злости и одной боли. И он смотрит на тебя так, как будто кроме тебя ничего не существует. Каталия дрогнула. Вон продолжил. — Но я… — он на мгновение потерял голос, будто воздух застрял. — Я не готов быть в этом треугольнике. Слова прозвучали спокойно. Но у Каталии внутри что-то оборвалось. — Я не прошу тебя выбирать сейчас, — добавил Вон сразу, видя, как она побледнела. — Потому что сейчас у нас война. И потому что… я не хочу, чтобы ты выбирала из чувства вины. Он медленно выдохнул. — Я просто хочу, чтобы ты пообещала мне одно. Каталия смотрела на него широко раскрытыми глазами. — Что? — прошептала она. Вон сделал ещё один шаг — ближе. Теперь между ними было всего несколько метров. Почти как перед боем, когда ты видишь человека напротив и понимаешь, что либо выживешь, либо нет. — Что ты не будешь мне врать, — сказал он тихо. — Никогда. Каталия закрыла глаза. Вдохнула. Открыла снова. — Я не буду, — выдохнула она. Вон кивнул, будто принимал клятву. А потом добавил — уже совсем тихо, без защиты: — И что ты не позволишь ему… забрать тебя у меня молча. Каталия резко втянула воздух. Грудь сжалась. В горле вырос ком. Она поднялась с кровати медленно, почти не чувствуя ног. Подошла к нему. Остановилась в шаге — не касаясь. — Он ничего у тебя не забирает, — сказала она хрипло. — Это я… я сама не справилась. Вон смотрел на неё, и в этом взгляде было столько боли, что хотелось зажать ему рот ладонью, лишь бы он не сказал ещё что-то, что их добьёт. Он вдруг протянул руку — медленно, осторожно. Пальцами коснулся её щеки. Как будто проверял, настоящая ли она. Каталия вздрогнула от этого прикосновения. И тогда Вон тихо сказал: — Я не знаю, чем это закончится, Кэт. Он наклонился чуть ближе — лбом почти к её лбу. — Но я знаю одно: я тебя не отпущу легко. Каталия закрыла глаза. Слеза скатилась по щеке и упала на его пальцы. А Вон, почувствовав влагу, чуть сильнее прижал ладонь к её лицу — не удерживая, не заставляя, просто… оставаясь. — Иди сюда, — выдохнул он. Вон притянул её к себе крепче, так, как обнимают, когда больше нечем удержать человека в этом мире, кроме собственных рук. Каталия уткнулась ему в грудь, будто там действительно был единственный безопасный угол, и только тогда её выдержка окончательно треснула. Слёзы пошли сразу. Это был тот плач, который вырывается изнутри, когда держишься слишком долго. Плечи у неё вздрагивали, дыхание сбивалось, она пыталась проглотить звук, сжать его в себе, но он всё равно прорывался наружу — глухими, рваными выдохами. Каталия плакала отчаянно, как человек, который ненавидит собственную слабость, но уже не может быть сильным. Вон прижал её сильнее, одной рукой обхватил за плечи, другой — за затылок, и начал медленно гладить по волосам, успокаивающе, ровно. Он не торопил её, не просил “хватит”, не говорил пустых утешений — просто держал, как держат того, кому больно настолько, что любые слова будут лишними. — Тише… тише… — шептал он, почти беззвучно, будто не для неё даже, а для её разрывающегося сердца. — Я здесь… я с тобой… Каталия всхлипнула, пытаясь вдохнуть, и её пальцы вцепились в его одежду так крепко, будто она боялась снова остаться одна. Вон ощутил эту хватку — и сердце у него болезненно сжалось. Он наклонился, прижался щекой к её волосам, как будто хотел передать ей тепло даже кожей. Её дыхание постепенно стало ровнее. С каждым вдохом плач стихал, превращаясь в редкие судорожные всхлипы. Вон всё это время не отпускал её ни на сантиметр. Потом он осторожно отстранился ровно настолько, чтобы увидеть её лицо. Каталия была мокрая от слёз, глаза красные, взгляд расфокусированный, но в этом было что-то по-настоящему живое — будто она наконец позволила себе не контролировать всё на свете. Вон большим пальцем мягко вытер дорожку слезы у её щеки, задержал ладонь на её лице, словно боялся, что если уберёт руку — она снова рассыплется. Он наклонился и поцеловал её в висок — тихо, тепло, почти бережно. — Давай подождём до вечера, — сказал он тихо, на выдохе. — Если он не вернётся… тогда будем уже что-то предпринимать. Каталия кивнула едва заметно, всё ещё дрожа. Вон снова прижал её к себе — крепко, надёжно, без слов. И в этой тишине, в его руках, у неё впервые за ночь получилось вдохнуть так, будто она всё ещё может выдержать. *** Несколько часов назад Квинлан вылетел из квартиры так, будто стены вдруг сузились и начали давить на грудь. Дверь хлопнула за спиной слишком громко, почти неприлично — не в его манере. Он не оглянулся. Не позволил себе даже секунды на мысль. Просто сорвался с места — вниз по лестнице, наружу, в холодный воздух — и только оказавшись на улице понял, что не знает, куда идёт. Ноги несли его сами. Он двигался быстро, почти на пределе, разрезая пространство, обходя редких прохожих так, словно они были помехами, а не людьми. Ночной город плыл огнями, блестел мокрым асфальтом, шумел где-то далеко — равнодушно, привычно. Квинлан это видел, но не воспринимал. Всё внимание было не вовне. Внутри. Там всё ещё горело. И это было… недопустимо. Он не мог назвать это словом — не мог даже попытаться подобрать определение. Это не было злостью, не было болью, не было привычной звериной готовностью к атаке. Это было другим — новым, чужим, внезапно живым. Ему казалось, что тело предало его. Как будто внутри него появился второй механизм, который не подчиняется приказам. Не слушает волю. Не реагирует на дисциплину. Он шёл, пока дыхание не стало тяжёлым, рваным — как после драки. Но он не дрался. Он просто пытался уйти от того, что происходило минутами раньше. От неё. От её губ. От её дыхания, ударившего ему в щёку так близко, что кожа вспыхнула, словно на неё плеснули кипятком. От её рук — горячих, упрямых, живых — которые скользнули по его торсу, будто безошибочно нашли границы его самообладания, и нажали именно туда, где он сам не знал, что уязвим. Это было непостижимо. Квинлан резко свернул в узкий переулок, где не было света, только мокрый кирпич, запах сырости и мусора. Там он остановился и прислонился к стене спиной чтобы хоть чем-то упереться, удержать себя в реальности. Грудь ходила ходуном. Пульс бился так сильно, что отдавал в горло. Он стиснул зубы и коротко выдохнул, будто пытался выдавить из себя эту реакцию, выгнать её вместе с воздухом. Но не получалось. Мозг пытался вернуться к привычному: стратегия, расчёт, холод. «Это ошибка. Это нельзя повторить. Это нужно остановить.» Мысли звучали правильно. Только тело не верило им. Пальцы на его коже. Лёгкое давление её бёдер, когда она оказалась слишком близко. Пульсацию её крови, будто само её существование отзывалось в нём ударом. И хуже всего было то, что он не понимал… почему. Он не понимал, что это за голод. Почему это похоже на желание уничтожить расстояние, стереть воздух между ними, прижать так, чтобы она стала частью его самого. Почему это похоже на боль, когда он отстранился. Он не знал таких ощущений. Они не были предусмотрены. Он всегда был собранным. Всегда — цель, движение, контроль. Его мир не предполагал слабостей, которые нельзя вырвать из себя ножом. Его мир не предполагал этого жаркого, бесстыдного импульса — живого настолько, что хотелось разбить себе грудную клетку, лишь бы не чувствовать. Он ударил затылком о стену — глухо, коротко. И в этой темноте перед глазами снова всплыло лицо Каталии. А в ту секунду, когда она опешила… и всё равно ответила. И от этого внутри него поднялся уже не жар, а страх. Потому что он понял: дело не только в нём. Он мог бы справиться с собой. Должен был. Но Каталия… Каталия не была свободной, у неё был Вон, была любовь, которую она не прятала даже в этой войне. Был выбор, сделанный сердцем. И Квинлан слишком ясно понимал: он не имеет права влезать туда, где она уже нашла своё. Но он уже сделал это. Квинлан закрыл глаза. Внутри вспыхнуло странное, почти унизительное осознание: ему было не стыдно за поцелуй как за действие. Ему было стыдно за то, как тело отреагировало на неё. Как будто его природа, его воля, его холод — оказались не властны над этим. Как будто она могла одним движением пальцев заставить его потерять лицо. И он не знал, как с этим жить. Он оттолкнулся от стены и снова пошёл. Квинлан ускорился, будто пытался убежать от собственного тела. Он дошёл до набережной почти на автомате — не выбирая направление, не замечая улиц, светофоров и людей. Ноги сами вывели его туда, где воздух был влажнее, где город звучал иначе, приглушённо, будто даже бетонные стены уставали орать. Вода тянулась вдоль берега чёрной полосой, тяжёлой и плотной, отражая редкие огни так, словно эти огни тонули в ней без права всплыть. Квинлан остановился у самого края. Ветер тянул с реки холодом, забирался под одежду, цеплялся за кожу, но он не реагировал. Казалось, в нём всё ещё было слишком жарко. Он смотрел на воду невидящим взглядом, в котором не было ни глубины, ни фокуса — только тёмная пустота, в которую он уходил всё дальше. Мысли шли кругами, обрывались, снова начинались. И каждый круг всё равно возвращал к одному. Он стоял неподвижно, будто пытался выжечь из себя всё лишнее холодом ветра и тёмной водой под ногами. Не знал, сколько прошло времени. Минуты могли быть часами. Часы — минутами. Всё вокруг существовало как сквозь толстое стекло. Он настолько ушёл в себя, что не услышал шагов. Не почувствовал присутствия. Не уловил ни запаха, ни движения за спиной — того, что обычно он улавливал инстинктом раньше, чем мыслью. Слишком поздно. Тишину разорвал едва слышный шорох — и в следующую секунду Квинлан уже разворачивался резко, на рефлексе, на древней привычке. Но он опоздал на мгновение. Это мгновение стоило слишком дорого. Он почувствовал, как что-то входит в бок — глубоко, жёстко, без колебаний. Боль вспыхнула обжигающим, чистым огнём, таким резким, что у него на секунду перехватило дыхание. Он сразу понял, что это — не обычное железо. Это был серебряный клинок. Его тело узнало металл раньше, чем мозг успел назвать его. Жар прошёл по венам будто кипяток, мышцы судорогой сжались, и он инстинктивно попытался ударить в ответ — но движение вышло тяжёлым, вязким, будто его держали цепями изнутри. В голове вспыхнуло белое. Он успел увидеть только тень — слишком близко и быстро — и в то же мгновение на него обрушился удар. Сильный, точный, без лишней ярости — как делают те, кто знает, куда бить, чтобы выключить. Мир качнулся, раскололся на чёрные обломки. Звук воды, ветер, огни — всё исчезло мгновенно, как будто кто-то просто задёрнул занавес. Квинлан попытался вдохнуть — и не смог. Сознание ещё секунду держалось на воле, на упрямстве… но серебро уже разливалось по нему болью, а второй удар окончательно поставил точку. Темнота накрыла его быстро и глухо. И в последнюю, ускользающую мысль — почти не мысль, а вспышку — втиснулось её имя, а потом исчезло и оно.