Монохром.

☾════ •⊰❂⊱• ════ ❀

«Самый сложный бой — это бой с самим собой. Если ты его проиграл, другие победы уже не имеют значения».

— Эрих Мария Ремарк.

☾════ •⊰❂⊱• ════ ❀

      Ночная тишина, пожалуй, была одной из немногих вещей, за которые можно было любить это место. Этаж Зависти в это время суток был как никогда прекрасен. На улицах не было людей, которые могли бросать на тебя свой тяжелый, уставший, после многих часов рабочей смены, и завистливый взгляд; не было гротескно-серого света, что заменял этому месту солнечный, была лишь тьма, которая окутывала своим холодным одеялом не менее холодные стены домов, покрывала тенями улочки города и позволяла уставшему люду отдохнуть перед началом очередного рабочего дня. Догдэй же ценил это время суток вовсе не за ту красоту или поэтическую атмосферу, что оно дарило многим; сказать прямо – он в целом-то творчество не очень любил, пусть, периодически, и читал книги. Псу это время суток служило инструментом – кистью теней, которые он наносил на свои веки. Оно позволяло сокрыть все свои недочеты: покрыть тенями улицы и дома на этаже; скрыть утомлённые и крайне разочарованные лица местных жителей, но что самое главное – скрыть морду самого пса, которую, вот уже как два месяца, он отказывался кому-либо показывать.       Сегодня он был особенно благодарен, что его возвращение домой пришлось именно на ночь. Пес не то что не желал кого-то видеть, он не желал, чтобы его кто-то видел. Он не желал, чтобы кто-то лицезрел его разбитый и усталый взгляд, чтобы кто-то видел, как ноги бестактно ведут его по улицам собственного города, по которым он всегда ходил прямо, задрав нос до самых небес, и не потому что был горделив, а потому что гордился своей работой и должен был показывать пример сильного и могучего лидера – того, кто рад видеть спокойные улицы города, того, кто рад приветствовать жителей города слабой улыбкой, того, кто полностью уверен в своей правоте.       От всего этого осталась лишь уставшая спина, которая, сгорбившись, старалась хоть немного согреть замерзающего на ветру лидера, что стеклянным взглядом смотрел на дорогу перед собой и старался не запнуться о случайно лежавшие то там, то здесь, камни. Он не был горд, вовсе нет; от былой гордости осталось лишь название, жалкая тень, что медленно влачилась за ним, ехидно прожигая своим взглядом. Догдэю было плевать на неё, как, в общем-то, и на себя в данный момент. Его мысли были далеко отсюда, далеко от запачканных песком улиц, далеко от растекшихся по его глазам теней, далеко от потрёпанной одежды и растрёпанной ветром шерсти. Они кружились вокруг прошлого, вокруг всего, через что пришлось пройти псу; танцевали вальс на гробу давно зарытых воспоминаний, медленно и поочерёдно пробуждая их. Пес даже не заметил, как уже почти подошел к холму, на котором стоял его дом.       Догдэю, в общем-то, было плевать на этот «Дом», который более нельзя было назвать таковым. Всё что от него осталось, это холод: выжженный на его фасаде ветром холод, который никаким обогревателем, никаким заклинанием, нельзя было смести. Груз, лежавший на стенах этого места, воспоминания, таившиеся внутри, нельзя было назвать тем, с чем должен был ассоциироваться дом: подробные документы о строении тел экспериментов, документы об отправленных в карьер на работы людях, которые больше никогда не вдохнут свободного воздуха, воспоминания о совершенных псом злодеяниях. Почему ему было не наплевать? – он не знал; он больше вообще ничего не знал. Всё чего Догдэю хотелось, так это закончить свои страдания – страдания тех, кто пострадал из-за него.       От этих мыслей начали покалывать запястья лап, за которые Догдэй поочередно схватился, стараясь угомонить боль, – сначала левое, затем правое. «Этим» он занимается не так давно, но вполне достаточное время, чтобы оставить глубокие царапины на своих руках, которые вряд ли когда-нибудь заживут полностью.       Он лишь хотел, чтобы страдания кончились.       За щелчком последовал второй, затем третий, затем четвертый, и вот Догдэй был на пороге прихожей, ставшей больше похожей на коридор тюрьмы, в которой он держал несогласных с его идеологией людей – прекрасное сравнение, подметил его усталый разум, ведь сейчас, и сам пес был не уверен в собственной идеологии, а, как известно, всех несогласных или хотя бы чуть-чуть усомнившихся, ждала камера. Хотя сейчас, признаться честно, Догдэй бы больше предпочел оказаться в тюремной камере, чем стоять на пороге пустого и холодного коридора, ощущавшегося инородно и чуждо. При взгляде на него, в голове всплывали все те отрывки воспоминаний о проведенных бессонных ночах, в попытках сразить наступившую хандру, развеять черное облако, сгустившееся вокруг его жизни, но ничего не получалось. Оно из разу в раз шептало ему: «От себя не убежишь», — и как же право оно, черт возьми, было в этот момент.       Никто не сможет помочь, если проблема, сделавшая тебе хуже, лишь ты сам.       Повесив тяжелое и пропитанное потом пальто на одиноко висевший на стене крючок, Дэй снял туфли, оставив их в правом углу от двери, затем двинулся прямо по коридору к винтовой лестнице, ведущей на второй этаж, в гостиную. Поднявшись по ней, перед взором пса предстала крайне удручающая, и в то же время, немного, расслабляющая картина: вся мебель была практически полностью уничтожена, кругом лежали ее фрагменты, щепки, в которые ее что-то, или кто-то, порубил; кругом стоял ужасный запах пыли, проникавший в гланды, не дававший сделать полный вдох, но казалось, что Догдэя все вполне устраивало, и он даже не думал открыть окно и позволить свежему воздуху войти внутрь; картина, по левую сторону от винтовой лестницы, была уничтожена и разорвана в клочья, оставив после себя лишь сломанную раму и гвоздь в стене, намекавший на то, что там когда-то что-то висело, – на самой картине был изображен Догдэй, когда его город только был построен и заселен; это был его самый лучший день, в который он не мог быть не счастлив, его мечта, его дом, из-за чего картина и была уничтожена в дальнейшем. Догдэй просто не выдержал переполнявших его в тот момент чувств, что можно было сказать в целом про все, что произошло в гостиной: про отметены когтей на стенах, про кровавые следы на полу и окнах, про разбитую мебель, разорванные занавески, про уничтоженное до основания зеркало, стоявшее когда-то в углу, ныне же лежавшее по частям на полу, окруженное множеством осколков собственного стекла, на множестве которых виднелись кровавые следы – все это плод несдержанности и эмоциональной нестабильности пса, о которых он знал, но которые всегда боялся признать. И этот страх вылился в то, что по итогу стало с комнатой – в разрушенные надежды о своей правоте и принципах, в разрушенный дворец страхов, которые вышли наружу, как только в стену полетел первый предмет. Все стало слишком тяжелым, чтобы не сорваться.       Сев на остатки дивана – единственного предмета, что все еще отдаленно был похож на себя, – Догдэй полностью облокотился на его спинку, наконец расслабившись, после долгого и очень, очень тяжелого дня, который можно было описать лишь одним словом: боль. Боль была не физическая, если только не учитывать фантомный след на запястьях и гудение ног, после побега, все было гораздо, гораздо глубже. — «Эта напыщенная курица, эта лицемерная свинья, где вы были все это время, пока Я обустраивал жизнь на этаже? Пока Я налаживал экономику между вашими же этажами, строил планы, пытался обеспечить людей всем необходимым, где вы были?!» — — «Предатели, после всего, что я для вас сделал...» —       — ...мне жаль, что все так получилось, — закончил свою же фразу, Догдэй.       Он этого не говорил, тогда он сказал куда более злые вещи, что повергли всех в шок, однако сейчас пес желал, чтобы он никогда не говорил ничего подобного своим друзьям, в особенности, Хоппи. Она была одной из немногих, кто относился к псу и его идеям всерьез, кто помогал ему, кто поддерживал в трудную минуту. Раньше, в приюте, все зверьки старались делать это, поддерживать друг друга, чтобы никто не думал, что он в этом Аду один; после же попадания в загробный мир, всем стало друг на друга все равно. Былой компании «Зверушек-Улабашек» больше не было, каждый был сам по себе. У Догдэя остались лишь Хоппи, Бобби и Крафти, но теперь у него не было и их. Все отвернулись от него, по его же собственной вине, из-за его же действий: из-за него пострадала Крафти, из-за него Бобби, более, никогда не увидит зверей всех вместе, подле большой сцены, смотрящих на ее выступление, из-за него сердце Хоппи было разбито, а вера в самого пса навсегда утеряна. Все, к чему Догдэй прикасался – умерло, потеряв былые краски навсегда. Что заставило его задуматься: «А правда ли я был тем, кем всегда себя считал?»

*Начинает играть: «Oblivion» (instrumental) by Halfy & Winks*

      Догдэй никогда не думал, что когда-нибудь задаст этот вопрос себе, что он в целом задумается над тем, чтобы ответить на что-то подобное не отрицанием. Но произошедшее в ночь на этаже Крафти, и события сегодняшнего дня – пробудили в его душе спавшую там, уже очень давно, совесть. И она, наконец, отрезвила его, заставив взглянуть на все то, что он сделал, встретившись с последствиями своих действий.

Верил всю жизнь, в то, что гордость не умрет,

      С последствиями гордыни и прошлым, которое преследовало его все время, и которое он старался отрицать.

Достичь высот, значит забыть, прошлого свет.

      Но самое болезненное, это то,  что пробудили эти воспоминания и этот свет, вовсе не друзья,  что сегодня боролись с его гордыней, вовсе не люди, которых Догдэй принудил работать на себя и которых подверг своему искаженному взгляду на мир, а он сам, своими действиями

Иллюзия, что создал мой нежный дух,

Была всем тем, что считал жизнью своей.

      И теперь, когда у него ничего не осталось: ни уверенности, ни друзей, ни иллюзии, остается лишь взглянуть правде в глаза: принять факт поражения, факт того, что он был брошен; не кем-то, а самим собой, позабыв то, чему его учили в детстве:

И теперь я лежу на пыльном полу,

Зная, что не спастись от расплаты за все.

      Теперь он понимал, как чувствовал себя Кэтнап, когда Зверьки во главе с Догдэем перешли на сторону Поппи, после Часа Радости.

Брошен гнить, вижу, как себя ощущал

Изменив мир вокруг, и я был там.

      Теперь он понимал, что чувствовал Кэтнап, когда впервые оказался здесь, в «Послесмерти», как сильно разъедала его вина за все, что он сделал и как сильно он бы хотел исправить все, что сотворил.

И уносит вина меня в бездну, во мрак;

Блекнет свет, пола нет, лишь скалы и лёд,

Тысячей метров вниз,

      И это чувство было подобно пропасти, что сжирала разум секунду, за секундой.

И в них я па-ал,

И я па-ал

Вглубь забвения.

      Догдэй более не был в разрушенной им же комнате, вместо нее перед глазами стояла живописная картина, отчасти травмирующая, но настолько родная, что она, по своей сути, успела стать вторым домом для него – живописная картина Приюта.

Вернувшись к истокам наших времен,

      Именно там, еще юный Тони, обрел своих первых и настоящих друзей, которые не относились к нему как к чему-то должному, а любили за то, кем он был, и с кем они были вместе, по сей день.

Развивали себя, строя дом наш со смехом в глазах,

      Это было их детство, это были их воспоминания, от которых Дэй пытался себя отгородить, но прекрасно понимал, что, даже не смотря на трагедию, что приключилась с ним и его друзьями, даже не смотря на всю ту боль, через которую каждый из них прошел, они были вместе и вместе справлялись со всеми трудностями, пытаясь построить свое собственное счастье, сначала с Компанией, потом с Прототипом, а после и в смерти.

Изо дня в день.

      Но это счастье и этот покой были нарушены, жизни отняты, а выбор сделан – выбор, ставший причиной всех бед и раздоров, которые произошли за последние месяца.

Теперь мы, как и стены, лишь пепел и прах,

Что дарило нам радость, сожжено мной дотла,

Как и дни, где боролись с мраком семьей.

      И виной тому был, к всеобщему удивлению, Догдэй. Догдэй, который в свое время рисковал жизнью ради своих друзей, Догдэй, который не знал, чем оправдать свое поведение на последнем заседании, Догдэй, который провалился спасти Кэтнапа, во времена приюта, Догдэй, который довел Бобби до точки невозврата, Догдэй, сделавший больно Крафти.

Начав все сначала, ох, гадаю, прошли б мы с тобою сквозь тьму,

Сквозь огонь, бездну, дождь и туман?

Отпустил бы меня ты, как и я тогда тебя?

      Он стал тем, кем всегда боялся стать: Кэтнапом, которого всегда презирал – той его версией, что отняла жизни его друзей, что поклонялась Прототипу так же, как Догдэй поклонялся своим идеалам. Из его уст вырвался слабый, чуть слышимый смешок, который,  впрочем, быстро сошел на нет, сменившись вопросом: «Встретившись я сейчас с той версией кота, признал бы он меня, как себе равного?»

Пали б мы-ы

Па-али-и б

Мы в забвение?..

      Все стихло. Стихли воспоминания, стихли голоса, уже успевших стать родными, детей; остался только Дэй.

Один, в доме пустом,

      Только сейчас он в полной мере смог осознать, что такое вновь остаться одному: без собеседника, без шума станков или смеха веселящихся детей и взрослых – одному; только ты, твои страхи и память о прошедших мгновениях былой доброты и славы. Только ты, и твое одиночество.

Все что слышу, это песнь прошедшей теплоты.

      Сначала первая, затем вторая, а после и третья капли слез упали на белые брюки, оставляя на них черные пятна теней, которые потекли еще на этаже гордости, и которые пес не удосужился вытереть, ибо ему было все равно. Ровно так же все равно, как и сейчас, когда эти черные капли, одна за другой, стали стекать по его почерневшим щекам.

Как жалок и слаб,

Слез не смог сдержать,

      Капель было так много, что вскоре все щеки, а после и лапы пса были запачканы черной краской, на что Догдэю также было все равно. Он был жалок, он был слаб, он был не способен остановить то, что привело к этому.

Страх сломил

      И единственное, что ему теперь остается, это плакать: плакать по ушедшим друзьям, по ушедшему времени и по ушедшим иллюзиям, что придавали его жалкой жизни хоть какой-то смысл.

И увел, все глубже...

*«Oblivion (instrumental)» by Halfy & Winks прекращает играть, уступая место тишине*

      Был ли во всем том, через что прошел Догдэй смысл? – он не был уверен. Единственное, в чем он был уверен, так это в том, что он пал; пал, на самое дно, пал, в яму, которою сам же для себя и вырыл, пал, в забвение, из которого был лишь один выход.       Взгляд пса скользнул вправую сторону, где, всего в нескольких метрах от него, лежало решение всех проблем, освобождение от боли, которою псу причинял он сам. Вот он, всего в паре метров, лишь протяни руку и ты свободен – лишь протяни руку, и боль кончится. Не будет больше ни раздражающих теней, ни пресловутого голоса совести, ни внутренней боли, лишь вечный покой. «Возможно, Бобби действительно сделала правильное решение», — промелькнула мысль, смотря на объект, что так красиво отливал серебристым цветом, отражая от своей поверхности мягкий, приглушенный уличный свет. Он так и манил, так и просил протянуть лапу и взять его, не сомневаясь в сделанном выборе.       Не успел Дэй одуматься, как этот красивый предмет находился в его руках, сияя своим серебряным лезвием перед глазами. Это был его выход, его спасение, его шанс начать все сначала.       — Все равно все уже кончено, — думал вслух пес. — Даже если я приду с извинениями, что с того? Это не вылечит Крафти, это не вернет Бобби, это не вернет их доверия ко мне.       После этих мыслей, случайно озвученных псом вслух, он поднес блестящий предмет к своему горлу, готовясь выполнить то, чего друзья и, в особенности, Нап, бы хотели от него.       — Пусть это станет моим извинением, — вновь случайно сказал он вслух. — Я надеюсь, что хоть так смогу даровать вам тот рай, которого вы так хотели. Рай без меня, простите.       С этими словами, Догдэй уже хотел было провести сверкающим предметом по горлу, разрезав тем самым сонную артерию, пока не услышал знакомую, очень далекую, но близкую его сердцу мелодию, которая в это же мгновение заставила его глаза широко открыться и повернуть голову в ту сторону, с которой доносилась мелодия. Как сильно его глаза раскрылись после того, что он увидел, нельзя было передать словами, сам Дэй бы точно не смог. Его ладонь разжалась, и предмет, который всего мгновение назад казался чем-то божественным, чем-то, что могло бы спасти от всех мук, рухнул на пол с оглушительным дребезгом холодного металла, приняв форму обыкновенного, кухонного ножа, на лезвии которого виднелись вкрапления алой, засохшей крови.       — Нап…? — было всем, что прошептал пес, глядя на источник родной, детской мелодии, что несла за собой столько теплых воспоминаний, которыми Дэй дорожил больше всего.       Воспоминаний о его детстве.

☾════ •⊰❂⊱• ════ ❀

*Начинает играть: «No One Will Save You Now» (instrumental) by: Aviators»*

      Стук каблуков о, по ощущениям, всегда пыльный асфальт, не прекращался довольно продолжительное время. Он стал частью той какофонии из всеразличных звуков, что окружали бегущего, такой же неопределенный промежуток времени. Все начиналось спокойно, небрежно, можно было сказать: пришедший на почту отчет о работе, жалобы рабочих, сообщение о неисправности и рапорт, гласящий о необходимости в срочном порядке провести ревизию оборудования. После этого последовал оглушительный взрыв, а после него небо окрасилось в алый.       Противный запах гари черным облаком окутал всё вокруг, пропитывая собой некогда идеально одинаковые жилые дома. Теперь они кардинально отличались друг от друга своей степенью поврежденности: одни полыхали ярко-оранжевым пламенем, у других горела лишь часть, а третьи вовсе стояли нетронутыми.       Из домов доносились крики: какие-то были вызваны болью, какие-то являлись мольбами о помощи, в то время как другие были самыми обыкновенными ругательствами. Люди отчаянно пытались спасти непострадавшие вещи, одежду, предметы личного пользования, свою и – или –  чужую жизни. Кто-то, не раздумывая, выбегал на улицу из своего дома, а после бежал в дом соседний, чтобы оказать помощь его жильцам; кто-то же вовсе убирался подальше от домов и сухих деревьев, заботясь лишь о себе.

Слышу музыку средь пепла в тьме,

      Некогда идеально-белое пальто было порвано в нескольких местах и немного подпалено у основания. Черная рубашка, с которой «бегущий» практически не расставался, а порой и спал в ней, сейчас была помята и испачкана, как, в общем-то, и само пальто. Её пришлось освободить от оков брюк, чтобы бег не приносил дискомфорта в области таза. Один из белых ремней – которые, обычно, бегущий надевал поверх рубашки – был порван и выброшен где-то по пути, чтобы не доставлять неудобств. Галстук все ещё присутствовал на его законном месте, однако был сильно ослаблен, чтобы владелец мог без особых проблем получать кислород. Брюки, как и пальто, были подпалены у основания и очень сильно испачканы в грязи, ведь их владельцу пришлось немало побегать и поползать, чтобы оторваться от преследования. Оранжево-желтая шерсть, к этому моменту, уже была слипшейся и грязной от пыли и глины. На левом ухе имелся порез, который вряд ли мог зажить самостоятельно. Все тело ломило от огромной нагрузки, которую его владельцу пришлось сегодня пережить. В частности, болели ноги, не знавшие покоя, казалось, несколько суток.       Последний час, а может и два, пес только и делал, что бежал. Он бежал от своих проблем ровно так же, как в Приюте, он бежал от них ровно так же, как в своем детстве – он бежал от них, стараясь спасти свою жалкую и никчемную жизнь, ища спасение то в отце, то в ученых и детях, а после смерти – в своих друзьях. Сейчас же, единственным спасением Дэя был лифт между этажами. Только он мог вытащить пса из пылающей бездны, которую он, ненароком, сам для всех и вырыл.       Однако, вопреки всем мольбам и просьбам, всему тому огромному желанию и отчаянным поискам, выхода нигде не было. Как бы долго он не бежал, сколько бы раз не повернул на, казалось, знакомых поворотах, выхода все не было. Были лишь пылающие улицы, кричащие от полученных увечий люди, и взгляды, гласящие лишь о готовности разорвать – теперь уже, – бывшего лидера на части. Приходилось продолжать поиски, несмотря на всю испытываемую боль и жажду. Это, ведь, пес только и мог делать – бежать, как трусливая шавка.       — Он побежал в ту сторону! — шерсть Дэя встала дыбом, стоило ему лишь услышать доносящийся откуда-то справа голос. Знакомую мелодию.       Он в этот же миг повернул в противоположную от голоса сторону, оглядываясь по сторонам и пытаясь не наткнуться на тупик.       — Вон он! Не дайте ему уйти, держите его! — донеслись голоса с какого-то переулка.       Догдэй, поначалу, не понял, но затем увидел бегущих навстречу ему людей, вооруженных молотками, гаечными ключами, а то и простыми высохшими палками или досками. На некоторых из них не было верхней одежды, у кото-то обгорели волосы или часть рабочей формы, но что их объединяло, так это видневшийся на лицах оскал, бурлящая у этих людей под кожей злоба, и непреодолимое желание найти того, кто был ответственен за все происходящее вокруг.       — Нет... — было всем, что сумел выдавить из себя Дэй.       Он свернул вправо, в надежде, что если это и не выведет его к лифту, то хотя бы даст ориентир или позволит уйти от преследования. Но пробежав чуть больше пяти сотен метров, надеждам пса пришел оглушительный конец.

Что-то будоражит хворь в душе,

      На момент мир замер, а после, по всему телу Дэя разлилась тупая боль, приглушившая часть его ощущений. На мгновение, ему показалось, что он умер во второй раз, и, по ощущениям, уже в последний, но осознание реальности быстро вернулось, стоило псу немного приоткрыть глаза. Перед мордой предстала знакомая ему пыль. Пес по одному лишь этому факту понял, что произошло – он упал. Должно быть, споткнулся о ветку или запнулся о собственную ногу. Это было бы концом света для Догдэя раньше, ведь одежде, и вполне возможно, прическе, пришел бы конец, но сейчас его волновала отнюдь не одежда. Голоса, которые ранее кричали угрозы, выражали вполне ощутимое желание догнать и схватить пса, с каждой секундой становились все отчетливее и различимее:       — Кажется, он свернул сюда.       — Да-да, клянусь, я тоже это видел.       — Отлично, я знаю этот район, он не уйдет далеко, за мной!       Нужно было уходить, причем как можно скорее – Догдэй прекрасно понимал это. Он попытался встать, но с треском рухнул на землю, как только его правую ногу охватила острая боль. Он попытался снова, но попытка вновь увенчалась падением, поднявшем еще больше пыли вокруг пса.       — Дерьмо, — сквозь хриплый кашель процедил Дэй.       Его нога определенно была повреждена, что ставило крест на всех дальнейших попытках продолжать погоню. Да, как искусственно созданное существо, Дэй был в два раза сильнее и быстрее обычного человека – что, в свое время, помогло в войне против людей на фабрике, – но даже с таким преимуществом, сейчас, против вооруженной толпы, он был беспомощен. Усталость и нехватка воды для восполнения сил сказывались на всем теле: острая боль в ноге, что не давала сосредоточиться на происходящем вокруг, ком в горле от нехватки жидкости в организме, гудение мышц – в совокупности делали Догдэя, некогда великого и славного лидера этажа, проповедника по-настоящему истинных и верных для всех идеалов – раненым «щенком», скулящим от боли и старающимся найти бегающим взглядом мать. Кажется, ты мне знаком.       Но его-то мать ушла уже давно – осталась в другом, живом мире, где не было всех тех страданий и боли, через которые пришлось пройти Дэю и его друзьям. Не было у щенка и отца, который бы помог советом или поднял с колен и помог добраться до безопасного места. Догдэй был один – абсолютно один: наедине со своим давним страхом, наедине с проблемами, которые он сам породил, и наедине со своими собственными мыслями, которые он всегда старался чем-то занять, лишь бы не слушать. Он был один, один против всего мира, как когда-то давно, восемь лет назад – брошен всеми, всеми забыт. Забыт всеми, кроме одного, того, кто всегда был с ним, и был готов выслушать несмотря ни на что.

Я сжег твой мир дотла,

Погрузив душу в хаос.

      В ушах, эхом раздался низкий и немного хрипловатый голос, который, в одно мгновение вытянул Догдэя из бездны отчаянья и погрузил в другую – еще более темну и еще более холодную, – ту, в которой не было ни малейшего намека на свет. Пространство вокруг приобрело более размытые и темные очертания, словно «щенок» смотрел на мир не своими, а чужими глазами. Пыль в это же мгновение осела, а ярко-оранжевый свет небес потух, превратившись в серое, тусклое свечение черно-белой свечи. Изменение заметили и другие, поскольку голоса затихли, став лишь слабо уловимым шепотом.       По телу Дэя пробежались мурашки, а руки начали слабо трястись. Он поднял голову, зная, что это был за голос, зная кому он принадлежал, и зная, кто сейчас стоял пред ним. В свете старого, уличного фонаря, стояла черная, вытянутая фигура, которая, возвышаясь над лежащим на дороге «щенком», своими белыми, словно человеческими глазами, смотря прямо на него. – если смотреть в бездну продолжительное время, она посмотрит на тебя в ответ – – глаза, будто людские – Оставил одного, С почившей мамулей.       Фигура выглядела еще чернее, чем в прошлые разы, когда она и Дэй пересекались. Она более не пропускала через себя свет, став полностью черным сгустком тьмы, что выглядел инородно на бежевом, от пыли, асфальте этажа. Уши фигуры свисали до самой земли, став частью той тьмы, что была у нее вместо ног. На голове, в месте, где у Догдэя уши были гладко сглажены и придавали его голове форму, у фигуры было по два длинных и острых на концах отростка, что с того ракурса, с которого на существо смотрел «щенок», походили больше на рога – оленьи рога. С ними, существо было похоже на демона – посланника Дьявола, что пришел утянуть Дэя в Ад за все его грехи, за все то безрассудство, что вообще привело к этому моменту – к здесь и сейчас.       Существу бы сказать что-то – поглумиться или оскорбить «щенка», сказать что: «Ты все это заслужил. Это твоя вина», — как оно всегда и делало. Но ничего не происходило. Существо – Тень, как его прозвал Дэй, – лишь продолжало смотреть на «щенка», будто чего-то выжидая. Оно смотрело на пса – серьезно, аналитически – что не было присуще ему раньше. «Оно думает», — промелькнула мысль в сжатом от страха разуме пса.       Внезапно, из черноты из которой состояло тело Тени, начало материализовываться что-то – что-то черное, тонкое и длинное. Неизвестный объект стал принимать форму, становясь похожим сначала на лезвие, затем на кошачью лапу, а после на костяную, человеческую руку. Существо вытянуло эту руку вперед, остановив ее буквально в метре от морды пса, а после отвело ее куда-то влево, указывая на что-то своим тонким указательным пальцем. Догдэй перевел свой взгляд с пальца костлявой руки на предмет – как, поначалу, думал пес – который Тень пыталась показать. Это оказался не предмет, а скрытый в тенях переулок, который медленно начинал становиться видимым. Страх пса сменился удивлением, а после непониманием. Он перевел взгляд обратно на глаза, что смотрели из глубин бездны – не моргая и не выражая никаких эмоций. — и видел он лишь две тусклые белые точки — — глаза, будто людские —

Не плачь, как сгинет свет,

Скоро, мы очнемся;

      Из мыслей, Догдэя вновь вытащили голоса, только на этот раз, их источником являлся вовсе не черный пес, а люди, о которых «щенок» успел забыть. Он машинально повернул олову назад, где, среди дыма и пыли – которых, он мог поклясться, раньше там не было – виднелись силуэты.       — Что это?       — Дым, идиот... — послышался голос. Сердце ломит говорить:

      Догдэй перевел свой взгляд теперь уже на фигуру, которая продолжала смотреть на него своими человеческими глазами. Оно наклонило голову вбок, не меняя выражения «морды» – или лица, Дэй был до конца не уверен – как бы спрашивая: «Что ты выберешь?» — это, ведь, пес только и мог делать – бежать как трусливая шавка —       Найдя в себе последние силы, Догдэй привстал и, стараясь не наступать на свою больную ногу – что удавалось ему делать с большим трудом – поплелся к переулку, под пристальным надзором белых глаз фигуры.

Никто впредь не спасет.

      Добравшись до переулка, Догдэй вошёл в его глубь, завернув за угол, чтобы скрыть свое уставшее тело за стеной. К его большому облегчению, преследователи прошли мимо, что, наконец, позволило Догдэю выпустить из лёгких воздух, который он даже не знал, что сдерживал. Опершись о стену, он присел, получив возможность перевести дух. Этот рывок отнял последние силы, поэтому отдых ему не помешает, перед тем, как продолжить поиски выхода. Переулок – это лишь временное убежище, которое рано или поздно найдут. Следует медленно начать пробираться к центральной части города, чтобы от туда найти нужную дорогу к лифту. Это не должно занять у него много времени, по крайней мере, он надеялся на это. Я бы мог стать ангелом отмщенья,       «Пора идти...» — сказал про себя Пёс, после чего начал подниматься с земли обратно на ноги.

Но твой сон близок к концу.

      Продолжив свой путь сквозь улочки собственного города, в голову пса начали закрадываться мысли о будущем этого места. Разумеется, после тщетных или удачных поисков, революционеры займут его место у власти и начнут диктовать уже собственные законы и порядки. От одной только мысли об этом из уст выскользнул маленький смешок. Это даже звучит глупо, ведь никто из живущих на этаже Зависти не сможет справиться лучше него, это он знает точно. Все они, все эти люди из разу в раз показывали, что не способны противостоять тому чувству, что сокрыто в душе каждого осознающего себя существа. Все это восстание – это все то же проявление зависти, которое эти «псы» не смогли сдержать и полностью поддались ему, усложнив как свои, так и жизни других людей ещё больше. Не бойся волков, что сгрызут кожу       Весь этот кошмар, созданный глупыми желаниям людей, может закончить лишь сам пёс, и никто больше. Ему лишь нужен отдых и разработка нового плана, который, в этот раз уж точно, поможет людям раз и навсегда избавиться от чувства, покрывающего эти земли.

Под кровавую луной.

      «А что если я все же не подхожу для этого?» — совершенно внезапно промелькнула в голове мысль. Догдэй остановился, прекращая свое медленное продвижение к лифту. Эта мысль, вкупе произошедших за последние два с половиной месяца событий, слишком сильно въелась в корку подсознания, чтобы пытаться как-либо игнорировать ее. «После всего – разве я подхожу для этого?» — вновь задал этот вопрос пёс. Вопрос простой, для многих он вообще не представляет никакого веса, ибо они либо прекрасно знают, что справятся с поставленной задачей, либо не знают, но готовы рискнуть и не бояться неудачи. Для пса же этот вопрос всегда был слишком колким, чтобы пытаться как либо на него ответить. Я сжег твой мир дотла,       Всю свою жизнь, ещё до становления тем, кем он является сейчас, Догдэй верил в то, что он должен становится лучше, чтобы добиться признания людей. Его слова лишь подтверждались изо дня в день всей его жизни в Приюте. Лишь самым умным ставили хорошие оценки учителя; более-менее приемлемые условия предоставляли лишь тем зверькам, кто лучше других справлялся со своей работой. Даже после попадания сюда, его вера лишь подкреплялась поступками остальных Зверят и жителей его же этажа.

Погрузив душу в хаос.

      Эти два с половиной месяца полностью пошатнули мировоззрение Догдэя, заставляя встретиться со своими самыми потаёнными страхами и мыслями. Сначала Кэтнап, который своим прибытием ознаменовал начало циклу сомнений пса. После его ситуация с Бобби, которая долгое время являлась неоднозначной в глазах Дэя. Но стоило ему лишь узнать, к чему привело его отношение к медведице, как в тот же миг, он погрузился в глубокую пучину осознания ошибочности своих действий по отношению к ней. Это, к большому сожалению Догдэя, не произошло раньше, чем он успел навредить своей возлюбленной – Крафти Корн. Той, кто всегда поддерживала пса и была на его стороне, несмотря ни на что. Той, кто была нежна и хрупка, прямо как цветок, который она собой символизировала. Оставил одного,       Он попытался изнасиловать ее. Он потерял самообладание и против ее воли попытался лишить девушку девственности, применив силу в процессе. И после того, как единорог сбежала, Дэй даже не удосужился узнать, добралась ли она до дома целой, позвонить и извиниться за свое отвратительное поведение. Вместо этого, пес решил отправиться домой, забыв про все, что было между ним и Крафти раньше: «Если я ей не нужен, ну и пожалуйста, пускай уходит!» Как же быстро его сердце забилось в тот момент, когда спустя двое суток после той раковой ночи, ему поступает телефонный звонок от Хоппи, сообщающей о том, что Крафти при смерти. Это заставило что-то вновь расколоться внутри пса, что-то чудом живое и, спустя столько времени проведенного в свобственной лжи и илюзиях, маленькое – совесть.

С почившей мамулей.

      В ночь после известия, Догдэй не смог нормально заснуть. Он испытывал очень большой спектр всеразличных эмоций, большую часть из которых он не испытывал уже очень долгое время: уныние, тревога, страх, отвращение – все это было лишь малой частью всего того, что Догдэй переживал. Совесть и сожаление поедали его изнутри, однако они и близко не стояли с тем, что по-настоящему тревожило пса. Страх. Тем, что его по-настоящему тревожило, был страх: страх перед прошлым, страх за свою собственную жизнь, страх за свое будущее. Если другие узнают, что именно по вине Догдэя Крафти сейчас находится между жизнью и смертью – он покойник. Хоппи сделает то же самое, что с псом сделал Кэтнап ещё при жизни – лишит его ног и подвесит уже на настоящем кресте, используя как свою собственную грушу, чтобы оттачивать удары. Именно страх перед расправой не давал Догдэю ни то что спать по ночам, а банально выйти на улицу. Страх, который со временем, перерос в манию преследования. С каждым днём, это становилось все ощутимее и ощутимее. Тени его же дома, словно сгущались над ним, становясь все чернее и чернее, перестав иметь былую прозрачность. На мгновение, всего лишь на долю секунды, на периферии зрения возникал полностью черный силуэт, с кроличьими ушами и острым копьём в виде молнии в руках. Такие появления происходили не так часто, но этого было вполне достаточно, чтобы подкреплять паранойю пса. Из раза в раз, с куда более искаженными и мрачными выражениями лица или морды, оно появлялось, словно напоминая о своем существовании. Не плачь, как сгинет свет,       Это состояние страха, осознания и безысходности лишь прогрессировало последующий месяц, достигнув своего апогея в ночь, после известия о самоубийстве Бобби. Тогда же провели и похороны, на которые Догдэй не пришел. Он был слишком занят, громя свою гостиную и утопая в собственном гневе, как на медведицу, так и на самого себя. Ведь именно после похорон всем стало ясно, кто на самом деле был причастен к самоубийству Бобби.       В день проведения собрания по делу Догдэя, пес точно так же, как и в тот самый день, когда он впервые познакомился с живущим внутри него порождением боли и злобы – полностью придался чувствам гнева и ненависти, которые, с тех пор, старался сдерживать. Они одурманили рассудок, вновь взяли вверх, заставляя истинное существо пса вырваться наружу. Он просто не выдержал всего потока мыслей, осуждений со стороны его некогда близких друзей, и осознания, которое было в разы больнее всякого ножа, который очень приглянулся Догдэю.

Скоро, мы очнемся;

      — Догдэй! — Внезапный голос, за которым последовали резкие объятия, вывели Дэя из закоулков его подсознания. Немного приподняв голову, перед псом предстала хорошо знакомая ему фигура фиолетового кота, уткнувшего свою мордочку ему в правое плечо. Сердце ломит говорить:       — Ты в порядке... — тихо, будто пытаясь сдержать подступающие слезы, проговорил Кэтнап.       Догдэй не ожидал, что кто-то извне прознает о происходящей на его этаже революции; а даже если б и знали – вряд ли бы согласились помочь. Но Кэтнап пришел. Он пришел, несмотря на все, что Догдэй наговорил ему всего за несколько дней до случившейся катастрофы. Он пришел, как в ту ночь, когда Догдэй думал, что его состояние аффекта никто не видел. Когда он думал, что всем было безразлично его состояние, от безрассудных действий его спас тот, кто прямо сейчас обнимал его со всей доступной силой, словно от этого зависела чья-то жизнь. Прямо, как той самой ночью.

Никто впредь не спасет.

*«No One Will Save You Now» (instrumental) by: Aviators прекращает играть на 3:04*

☾════ •⊰❂⊱• ════ ❀

      Догдэй услышал знакомую, очень далекую, но близкую его сердцу мелодию, которая в это же мгновение заставила его глаза широко открыться и повернуть голову в ту сторону, с которой доносилась мелодия. Как сильно его глаза раскрылись после того, что он увидел, нельзя было передать словами, сам Дэй бы точно не смог. Его ладонь разжалась, и предмет, который всего мгновение назад казался чем-то божественным, чем-то, что могло бы спасти от всех мук, рухнул на пол с оглушительным дребезгом холодного металла, приняв форму обыкновенного, кухонного ножа, на лезвии которого виднелись вкрапления алой, засохшей крови.       — Нап…? — было всем, что прошептал пес, глядя на источник родной, детской мелодии, что несла за собой столько теплых воспоминаний, которыми Дэй дорожил больше всего.       Воспоминаний о его детстве.       Сразу вспомнились те самые моменты, когда дети группами собирались вокруг своеобразного костра и использовали фонарик, имитируя его пламя и свет, и рассказывали друг другу всеразличные истории. Догдэй хорошо помнил эти моменты, ведь сам частенько присутствовал на таких, в окружении других детей.       Но эта мелодия у Догдэя ассоциировалась не только с посиделками у костра. Для него она значила ещё кое-что, нечто эмоциональное и родное. Словно когда-то давно, очень-очень давно, пёс уже переживал подобный этому момент. Все те же мысли, все те же лившиеся из глаз слезы и чем-то похожая на эту причина. Словно Догдэй пережил этот момент заново, хоть он и не был уверен наверняка – действительно ли нечто подобное с ним происходило. Со временем память притупляется, из-за чего довольно сложно вспомнить детали, которые могли произойти давно, пусть саму мелодию Догдэй и помнил.       Ритм сердца восстанавливался. Мышцы начали расслабляться, а хватка лап ослабевать, что позволило протереть мокрые от слез глаза. Дыхание ещё было сбитым, однако оно потихоньку начало приходить в норму. Зрение прояснилось, пусть и было всё ещё мутным из-за слез. Голова все ещё болела от многонедельного недосыпа и эмоционального срыва, испытанного им несколько мгновений назад, однако это не мешало ему продолжать слышать ту самую мелодию, которую ему продолжал напевать Кэтнап.       Кот делал это нежно и тихо, своим бархатным голосом распространяя вибрации по всему своему телу, создавая тем самым успокаивающие волны, словно он был обычным котом, лежавшим на груди своего хозяина и пытавшимся его успокоить. Он не обращал внимания на недоумевающий взгляд Догдэя, у которого, в моменте, был не один десяток вопросов; его также не шибко волновало и то, что пес мог о нем подумать. В момент, как он начал петь слова близкие его сердцу, в момент, когда он, впервые за столько лет вновь открылся человеку, который был с ним с самого своего первого появления в Приюте, Нап не испытывал ничего, кроме облегчения.       — Если свет погас вокруг,       Слова песни были простыми, до жути наивными, но такими родными, что Догдэй, будто вновь оказался у себя дома, подле старого папиного кресла, слушая его рассказы с работы и прося вновь что-нибудь спеть.       — Тени замыкают круг,       И эта песня было особенной в его списке. Она имела большое значение для семье, ведь этой песней, когда-то давно отец Догдэя признался его маме в любви. И пусть мамы больше рядом не было, эту песню продолжал петь юному Энтони его отец.       — И пейзаж знакомый вдруг       Эту песню, за пределами его семьи, знал лишь один человек, лишь один ребенок, которому Догдэй, во времена, когда еще не был экспериментом, а был обычным приютским мальчиком, мог доверять.       — Узнаешь едва       Догдэй наконец узнал, кем был Нап на самом деле. Это было сложно принять, он не мог поверить в то, что нечто подобное возможно: Кэтнап, ужасный монстр, являвшийся верным священником Прототипа, ночным кошмаром всех без исключения игрушек на фабрике, Кэтнап, заработавший себе дурную репутацию за счет своего костлявого и непропорционального внешнего вида – являлся лишь маленьким, восьмилетним мальчиком, с которым Догдэй, когда-то давно, любил проводить время.       Последние сомнения в этом отпали, стоило псу увидеть позицию лап кота: они были расположены так, словно он старался играть что-то на гитаре. Для людей со стороны выглядело бы нелепо, но только не для Догдэя, у которого эта позиция рук была выгравирована под сердцем.       — Знай, огонь твоей души        Холодам не потушить.       В тот же миг, все кусочки пазла сложились в одной четкой картине дня, когда пес видел своего друга последний раз, прежде чем их миры изменятся навсегда. Догдэй вспомнил:       «— А ты представь, что есть...».       — Клятва, что мы принесли, жива!       «— Мэри всегда говорила, что если представить, просто представить, то возможно все, что угодно...       Я не верил этим словам. Тео ещё слишком маленький, чтобы понять всю ту боль, что я испытываю сейчас. Он то, даже, возможно родителей своих никогда не видел, он не знает каково это – потерять семью. Быть выброшенным на помойку, словно никому ненужный мусор. Я даже начинаю завидовать ему в том, что он мало чего знает о горечи утраты.       — Это бред, — прямо заявил я, не боясь разрушить маленький, детский мирок Теодора. — Фантазия не поможет решить наши проблемы.       — А ты попробуй, — словно полностью игнорируя что я ему только что сказал, Тео продолжил настаивать на своем. — ...хотя бы ради меня...       Я был поражен способностям Теодора к музыке, однако теперь поражаюсь и его рвению помочь, даже когда моя проблема вовсе не является его проблемой. Именно его искренность стала причиной, по которой я ответил: „Да”.       Услышав мое согласие, он тут же вернулся к настройке своей воображаемой гитары, чтобы позволить мне насладиться мелодией, которой я его учил. Закончив с настройкой, Теодор вновь посмотрел на меня, словно спрашивая: „Не передумал?” Когда я кивнул – он кивнул мне в ответ, после чего принялся играть воображаемую мелодию. Я решил сменить свое положение со стоячего на сидячие, чтобы можно было насладиться этим довольно странным моментом, да и просто отдохнуть.       Подойдя к кровати на которой сидел Тео, я сел на пол, облокотившись о ее край. Прикрыв глаза, чтобы внешний мир не сбивал меня с мыслей, я начал делать именно то, что меня и попросил сделать друг по игре на гитаре – воображать. Все хорошие люди делают то, на что они согласились, а я хороший человек и ни за что не обману своего друга. „Хорошего человек не оставил бы родной отец на произвол судьбы” ,— мелькнула мысль, однако я быстро прогнал ее, сосредоточившись на том, на чем нужно было сосредоточиться в этот момент – звук того, как Тео играл на гитаре. Я представил это: моя комната, которую мне приходится делить с пятью другими мальчиками; шесть кроватей, на одной из которых сидел сам игрок и возле которой, пытаясь расслабиться, сидел я; я представил и тумбы возле каждой кровати, и единственный на всю комнату шкаф, содержащий лишь полотенца, да вещи общего пользования. Я полностью представил это – воссоздал помещение практически точь-в-точь, каким оно было в реальности. Однако, к моему большому удивлению, это не помогло. Как я не пытался представить этот момент, здесь и сейчас – это не помогало. Я не слышал мелодии, которую играл Теодор; я не мог насладиться моментом в полной мере. „Так я и думал, — подумал я, — это не работает”. Слова Мэри о силе фантазии были глупы и бессмысленны, по крайней мере, для меня. Как бы сильно я не хотел, как бы сильно не желал услышать хотя бы пару нот той мелодии, которой я учил Тео – я не мог, даже несмотря на то, что знал её практически наизусть. Все что мне оставалось, так это открыть глаза и наблюдать, как Тео, следуя совету который ему и всем остальным сиротам часто давала Мэри, был полностью погружен в свою воображаемую игру на гитаре».       — Не забудь – с тобою во тьме я.       Но теперь, Догдэй сумел испытать то, чему его и всех остальных учила Мэри.       Теперь, когда он вновь оказался на самом дне, его друг, мальчик, столь маленький и наивный, чтобы понять всю сложность ситуации, в которой оказался Дэй, вновь пришел ему на помощь, за тем исключением, что теперь он уже не был маленьким и наивным. Этот мальчик, как и сам пес, повидал такого, чего ни один ребенок не должен был никогда видеть. Теперь, этот мальчик и сам набрался мудрости, теперь он вырос и стал совершенно иной личностью, сохранив былое сострадание, за которое его, в свое время, полюбил пес.       Даже когда в его лапы попали документы кота, Догдэй отказался читать самую первую страницу, где хранилась личная информация об испытуемом: его имя, фамилия, возраст и фотография. Это было не столь важно в тот момент, ведь Догдэй искал информацию о красном дыме, теперь же, после выступления кота, после строк и мелодии той песни, все встало на свои места.       Когда-то давно, очень давно, до Больших Тел, до Часа Радости, до всей боли и страданий – двое мальчиков частенько проводили вечера в классе музыки. Первый – старший и опытный, учил второго – младшего и неопытного, игре на гитаре. Про последнего нельзя было сказать, что он был активным или же имел рвение хоть к чему-то, кроме тишины и умиротворения. Однако старший смог разглядеть нечто за образом, который младший старался выставить напоказ; нечто, что пряталось за его неуверенностью и страхом – желание научиться играть на гитаре. Огонек горел в глазах мальчика так ярко, что старший удивился: почему другие сироты и воспитатели не сумели разглядеть его? Было ли это из-за отстранённости младшего или из-за его странных повадок – ответить он не мог, хотя это было и не столь важно. Все, чего хотел старший, это чтобы пылавший огонёк в душе его ученика не потух, просто потому, что другие обитатели Приюта не были способны смотреть дальше показываемого. То, что он был застенчив, несговорчив и временами разговаривал сам с собой, вовсе не означало, что это все его нутро. Младший талантлив, на удивление очень умён и знает много интересных фактов как о выживании в диких условиях, так и о строении Приюта. Он очень добр – не способен обидеть даже заползшего в столовую паука, которого многие девочки испугались и сразу же попросили избавиться от него. А ещё у него просто великолепный голос, пусть и не подходящий мальчику по возрасту. Он низкий, местами хриплый из-за редкого использования, но идеально подходящий для того, чтобы брать низкие ноты. Если с возрастом голос младшего не сломается, а укрепиться и станет ещё лучше, то, при правильном наставлении, он сможет построить себе карьеру певца. Ему просто нужен толчок в нужном направлении.       Этим маленьким мальчиком, стеснительным и известным всем своими странностями и скрытностью, являлся Теодор Грамбелл – ученик и друг Энтони Дэйбрейка, который, в будущем, станет Догдэем.       В это было сложно поверить, это было трудно принять, но вот он, Теодор, сидит прямо сейчас перед Догдэем и смотрит своими белыми, яркими глазами в его, испытывая легкое волнение и дискомфорт – ровно так же, как когда-то в приюте. И вот Догдэй, сидит рядом с Кэтнапом, все еще думая, что держит в лапах нож, который уже давно упал на пол и сейчас лежит возле его ног.       — Тео... — прошептал Дэй, смотря в глаза тому, кто уже успел стать дальним воспоминанием.       — Тони, — прошептал со слабой улыбкой, Кэтнап.       Более никто из них не сказал ни слова. Они так и сидели в тишине, рассматривая мордочки друг друга, вспоминая каждый момент, который когда-то провели вместе. Догдэю было сложно принять факт того, что тот Нап, который сейчас сидел перед ним и вяло улыбался, который спел ему песню и остановил от совершения непоправимого, мог быть тем, кто в свое время лишил его ног и оставил в полном одиночестве в тюремной камере, не скупясь играть на его чувстве вины и испытываемом горе. Догдэй и поверить не мог, как сильно все изменилось, как он сам изменился: ведь теперь именно Догдэй был по ту сторону камеры, смотря на своих друзей с гордой ухмылкой победившего в погоне за добычей хищника, но на деле же потерявшего все, что любил. «Иронично, — думал про себя Догдэй, — что как бы сильно я не старался избавиться от Напа, демонизировать, в конечном итоге, он все еще сидит здесь, улыбается, будто не испытывая никакой злости за то, что я с ним сделал. Он всегда был сильнее, что в приюте, что сейчас».       — Тео,  я… — робко начал Догдэй, отвернувшись от сидящего рядом с ним кота. — Прости меня. За все прости. Я не должен был так поступать с тобой, ни в приюте, ни здесь.       Кэтнап удивился, услышав такое откровенное признание от пса. Он впервые за долгие десять лет слышит извинения от него, как за то, что от него не зависело, так и то, в чем он был полностью виноват.       Нап ничего не ответил, лишь молча дал понять, что готов выслушать пса, за что Догдэй был ему, в глубине души, очень благодарен:       — Мне не следовало тогда так поступать с тобой, оставлять одного на произвол судьбы. Вы ведь все были моими друзьями и я должен был о вас заботиться, но вместо этого, подвел. Ты не заслужил такого отношения, Кэтнап, не заслужил быть изгоем. Но даже после того, как все это закончилось, я продолжал делать то, что не должен был.       После этих слов, с глаз Догдэя вновь начали капать слезы.       — И я снова тебя подвел, всех подвел. Я был ужасным лидером, прости меня за это… за все прости, — вновь повторил он.       Кэтнап продолжал слушать, внимательно изучая мордочку Дэя. Он впервые за время нахождения в После Смерти видел пса таким подавленным, таким… собой. Ведь сей час перед Напом был вовсе не образ сильного и умного лидера, а Тони – тот Тони, с которым Нап когда-то любил проводить свое свободное время: эмоциональный, местами неуверенный, Тони.       Кот пододвинулся ближе к Дэю, положив одну из своих лап тому на плечо. Пес дернулся, но лапу кота не отбросил, продолжив тихо сидеть, смотря в противоположную от кота сторону.       Так они просидели несколько минут, пока Догдэй, внезапно, не заговорил: — Я монстр, да?       Кэтнап, на мгновение убрал с плеча Дэя лапу, немного отстранившись. Ему было больно слышать что-то подобное от него, от Догдэя, из всех игрушек.       — Нет, — тихо ответил Кэтнап, вернув лапу на плечо Догдэя.       — Сомневаюсь, — со смешком ответил Догдэй. — Я навредил Крафти, Бобби убила себя, потому что я не мог держать язык за зубами. И сейчас, я наговорил всякого и про остальных, и про тебя…       Внезапно, Догдэй повернулся к Напу, сомкнув их взгляды друг на друге, после чего продолжил:       — Ты не должен был приходить, — к удивлению кота, без упрека сказал Дэй, — ты должен был остаться с ними, быть счастлив, ты заслужил это. Не стоит беспокоиться обо мне.       Нап ничего не ответил, лишь молча продолжал смотреть на Догдэя, чуть крепче сжав его плечо. Вздохнув, пес отвернулся от него, переведя взгляд на нож, который лежал подле ног. Если бы не вовремя подоспевший кот, то Догдэй бы сейчас лежал на полу, захлёбываясь собственной кровью. «Возможно, это было бы к лучшему», — пронеслась в голове мысль.       — И всё-таки, почему? — вновь спросил Догдэй, все еще смотря на лежавший на полу нож.       Нап не дал ответа сразу. Вместо этого, он отвернулся от Догдэя, чтобы оглядеть комнату, в которой они сидели: разрушенная мебель, царапины на стенах, разорванная в клочья ткань — картина была удручающей, если бы на нее смотрел кто-то со стороны. Нап же был знаком с ней как никто другой, потому к ней он испытывал отнюдь не разочарование, а сожаление.       — Пришел, потому увидел в тебя себя, — тихо начал Нап.       Это привлекло внимание Догдэя и он в этот же миг перевел свой взгляд на кота.       — Тебе было страшно, там, на заседании; тебе было страшно, потому что твои идеи и взгляды отвергли, осудив за то, что по твоей вине пострадали другие. Я смотрел на это, и видел в тебе себя.       Догдэй не знал, что ответить. Все, что он мог сделать, это молча обнять кота в тот момента, прижимая его к себе, как последнюю вещь, что придавала его жизни смысл. Он чувствовал себя полным идиотом, мразью, которая не замечала очевидного и продолжала, даже спустя время, относиться к Кэтнапу с пренебрежением.       — Ты изменился, — тихо начал Догдэй.       Нап молча обнял Дэя в ответ, кивнув головой. В нос ударил сладковатый запах ванили, по которому кот уже успел соскучиться. Это вызвало слабую улыбку, которая сразуже пропала, как только Дэй продолжил говорить:       — Я не знаю, что мне теперь делать, — честно признался Догдэй.       Кэтнап ответил на это слабым мурчанием, вибрации которого распространились по телу Догдэя, что немного, но успокаивало. Своими лапами, неспешно, Нап стал гладить спину пса, что вызвало удивление у последнего, однако противиться он не стал.       — Все будет хорошо, — начал Кэтнап.       — Я так не думаю, — со слабым смешком ответил Догдэй.       Кэтнап в тот же миг отстранился от Догдэя и выпрямившись, направил свой взгляд строго в глаза Догдэя. Кот был выше пса, из-за чего тому было крайне некомфортно, что на него смотрели сверху вниз серьезным, сверлящим взглядом. Это, обычно, практиковал пес, поэтому испытывать что-то подобное на себе было крайне странно. «Вот что испытывают люди?» — промелькнула мысль.       — Ты облажался, — серьезным тоном начал Кэтнап, — очень сильно. Прощение не исправит содеянного и не вернет Бобби, но еще можно сохранить то, что не сломано. Можно стать лучше, если не для себя, то хотя бы для тех, кому ты навредил.       Нап вновь обнял Дэя, прижимая его ближе к себе.       — Просто… не сдавайся, — закончил он.       Эти объятия, эти теплые и успокаивающие слова вызвали у Догдэя новый поток слез, которые он уже не смог сдержать. Он вжался в тело Напа, уткнувшись в плечо своей мордой, не в силах остановиться.       — Жалок, просто жалок, — говорил про себя, Догдэй.       Кэтнап продолжал обнимать плачущего в его плечо пса, гладя того по спине и напивая ему детскую колыбельную, чтобы успокоить. Так они и просидели до поздней ночи, пока плачь Догдэя не сошел на нет.

☾════ •⊰❂⊱• ════ ❀

      Той ночью он был у него дома. Он был там и видел всё, до мельчайших деталей. Он был там и вместо того, чтобы оставить пса на съедение его собственным сомнениям, непониманию и осознанию – он остался. Он остался, чтобы успокоить Догдэя, чтобы вытереть невольно пролитые слезы, смешавшиеся с косметикой. Он остался, чтобы, воспользовавшись новоприобретёнными навыками, приготовить Догдэю ужин и составить ему компанию за этим же ужином. Он остался и для того, чтобы убедиться в том, что пёс спокойной уснет, что ему и удалось. Дэю тогда ничего не снилось. Он видел лишь мрак: однотонный, холодный, но в то же время спокойный мрак, который хоть и ненадолго, но позволил псу полностью забыть о существовании проблем, преследовавших его в реальном мире. Тьма позволила ему расслабиться и впервые за долгое время, наконец, испытать то самое чувство, которого ему так не хватало – чувство спокойствия и безопасности.       Он должен был чувствовать отвращение, ненависть к самому себе, за то, что позволил себе так сломаться, прямо перед кем-то посторонним. Но Догдэй напротив, чувствовал, что именно этого ему и не хватало, чтобы спокойно уснуть под пристальным надзором своего некогда заклятого врага. С наступлением рассвета и своего пробуждения, Дэй обнаружил мирно спящего Кэтнапа на полу рядом со своей кроватью. Он не покинул пса даже после того, как тот уснул. Это до глубины души тронуло Догдэя, пробудив теплое чувство, которое он не испытывал ещё со времён, когда перестал быть человеком – чувство нужности. Оно своим сладким ручьем разлилось по всему телу Пса, заполняя его чёрно-белую душу золотистыми искрами тепла, которых там не было слишком давно. Хоть разум все ещё оставался холоден, хоть тело было твердо, словно лед, события на собрании и забота, которую к Псу проявил не абы кто, а Кэтнэп, оставили на этой льдине трещину, которая будет лишь расти изо дня в день.       Тот день ознаменовал собой новую арку в жизни Догдэя, которую он, хотел не хотел, но должен был пройти: непонимание, недоверие, интерес, вопросы морального выбора, собственный выбор, раздвоение личности, борьба и отторжение – все это, весь этот длинный путь от приюта, до превращения, от превращения к смерти, от смерти, до новой арки, были лишь для одной простой истинной, которую пёс никогда не мог принять – он облажался.       Облажался сохранить секрет своей личности в приюте; облажался защитить друзей, во время Часа Радости; облажался выбраться из лап поехавшего Священника и был вынужден провести практически десяток лет в тюремной камере; облажался в помощи жителям своего этажа; облажался в сохранении хороших отношений с остальными Улыбашками. Он облажался практически во всем, что он когда-либо делал; подвёл практически всех, кого можно было, лгал и манипулировал чувствами единственных, кто всё ещё был на его стороне, лишь для того, чтобы сейчас он обнаружил себя здесь, в переулке.       Здесь, стоящего буквально на перекрестке своего пути, ненавидимого всеми, окутанного лапами своего некогда злейшего врага, который когда-то пытался завербовать его в культ, пытал и воздействовал на психику, по вине которого он вообще умер, все это было ради этого одного момента, в котором все, что ему оставалось делать это вернуть объятия, возможно единственному существу, которое все ещё питает к нему хоть какие-то теплые чувства. Он обнял кота, также крепко, как и он, прижимая его близко к своей груди, боясь отпустить. Нос сразу же заполнил аромат лаванды, по которому пес уже успел соскучиться. Холод медленно стал уходить, сменяясь теплотой, переходящей в жгучий коктейль из всеразличных эмоций.       Догдэй хотел кричать, кричать так громко, чтобы вылить наружу всю скопившуюся за долгие годы душевную боль, муки и страдания. Он хотел ещё сильнее обнять Кота и ударить его одновременно, но просто не мог себе этого позволить. Только не после того, что этот фиолетовый комочек шерсти сделал для него, через что помог пройти. Однако травма, которую этот же комочек оставил в прошлой жизни, слишком сильна, чтобы ее забыть. Её удастся заглушить только, если кот исчезнет, уйдет или умрет, не иначе. «Он никогда не был чем-то особенным, лишь пешкой в чьих-то когтистых руках, он был...»

*«No One Will Save You Now» (instrumental) by: Aviators продолжает играть с 3:04*

      — Дыши, — раздался низкий, крайне уверенный, и в то же время, бархатный голос.       Пёс знал, кому он принадлежал, знал и о том, что его обладатель, прямо сейчас, находился рядом с ним и пытался успокоить его, точно также, как и в тот злополучный день, когда жизнь пса была разделена на до, сейчас и что будет дальше.       — Глубокий вдох, — слова сопроводил вдох, — несколько секунд... выдох, — эти слова выпроводили выдох, после которого цикл вдохов и выдохов повторился ещё несколько раз.       Догдэй более не слушал темную часть своих мыслей, которые пытались отравить и ослабить его психическое положение. Вместо этого, его внимание было полностью сосредоточено на голосе, который не был похож ни на что связанное с монстром из того ада, что Дэй, и не только он один, долгое время называл домом. Этот голос не был похож на голос твари, вечно окутанной облаком красного дыма и живущей во мраке, пытающейся таким образом скрыть свой уродливый внешний вид. Это не был голос безумного культиста, верующего в своего «спасителя», словно он единственное, за что вообще стоит жить. Это не был и голос убийцы, держащего в страхе практически всех на проклятом заводе.       Это был успокаивающий, низкий, оттого и нежный голос, говорящий ему дышать, чтобы успокоить бурлящую в венах кровь и подавить мысли о причинении вреда кому-либо. Это был голос, который сопровождал его с той самой ночи, с того самого момента, когда он впервые дал волю своим эмоциям перед кем-то посторонним. Это был голос, который не покинул его в ту самую ночь, а остался, чтобы помочь и поддержать; сделать то же, что он делает сейчас – успокоить. Это был голос создания, что осознало свои ошибки и теперь направляло других на осознание и исправление своих. Это был голос кота, который бесил и изводил пса в первый месяц своего попадания в После Смерть, который не позволял ему спать по ночам и заставлял усомниться во многих вещах, вплоть до отношения к самому себе. Сейчас же он не вызывал холода и более не бесил своим присутствием в жизни его и других Зверьков. Сейчас же, пёс лишь желал, чтобы обладатель этого голоса остался рядом, не отходил от него ни на шаг, чтобы продолжал говорить столь короткие, несущие в себе столь мало смысла, но столь важные для самого Дэя слова. Лишь слыша их, он сумел выйти из гипнотического состояния, в которое его вогнали собственные мысли, и вернуться в реальность, только для того, чтобы увидеть обладателя этого голоса. Слушай стук каблуков гордости,       Что-то происходило на заднем плане. Что-то невнятное и нехорошее. Крики, стоны, мольбы о помощи, сопровождавшиеся искаженным ревом какого-то неизвестного существа и чьим-то истошным обращением к Буббе. «Бубба? — внезапно подумал про себя пёс. — Он тоже здесь?»       Раздалось еще больше криков, после чего удар чего-то тяжелого о стену какого-то из домов.       — Бубба! — это был голос Киккина. — Ну сейчас я тебе-       Что-то оборвало его, после чего Дэй услышал душераздирающие крики от боли, которые заставили шерсть по всему его телу встать дыбом. За криками последовал очередной удар, только на этот раз, о землю.

Что бросила тебя гнить.

      Стоило псу открыть глаза, чтобы посмотреть откуда доносились эти звуки, как в тот же миг ему захотелось выблевать всё содержание своего желудка. Лишь участившееся дыхание спасло от рвоты, но это нисколько не помогло, ибо перед глазами у Догдэя все еще стояла картина, которую он уже, больше, не сможет забыть никогда:       Он увидел отрубленную голову Киккина, лежавшую на сырой земле и истекающую кровью.       «Что происходит?» — было всем, что мог выдывать из себя Догдэй, но даже это он не сумел озвучить вслух.       Казалось, мир вокруг рушился прямо у него на глазах: истошные крики, какие-то просили о помощи, какие-то выражали невыносимую боль; темные переулки, что напоминали ему коридоры фабрики, разукрашенные в красные цвета и украшенные телами людей; надоедливый звук сирены, которая вопила, сообщая о происходящем вокруг кошмаре, будто сам дьвол снизошёл на землю, чтобы погрузить ее в хаос – все это слишком сильно напоминало псу раковой день восьмого августа тысяча девятьсот девяносто пятого года – Час Радости. Это было одно из самых травмирующих событий в жизни Дэя, и он поверить не мог, что нечто подобное происходило вновь.       Тело машинально начало дрожать, не понимая, что происходило в данные момент. Перед глазами была какая-то пелена, тело, казалось, не слушалось своего владельца и только неистовая боль в ноге давала понять, что пес все еще был жив, просто находился в непонятном для себя состоянии. Страх окутал его с новой силой, когда на сей раз, он услышал уже новую порцию крикков людей, его людей. Их было слишком много, они были слишком разными: как мужскими так и женскими, но объеденяло их лишь то, что все они выражали спектр из одних и тех же эмоций, которые Догдэй мог не просто слышать, а видеть перед собой, чувствовать, словно это происходило лично с ним самим: страх, смятение, страдания, невыносимые муки от полученных увечий. Никогда не видел темней ночи,       — Что это такое?!       — Спасайтесь!       — Помогите-       «Только не это, только не опять», — паникуя, бормотал про себя Догдэй.       Так продолжалось до тех пор, пока боль в ноге стала настолько невыносимой, что пес не повернул голову в ту сторону, где должна была находиться его правая нога. Насколько сильно его пробрал в момент, как его взгляд упал на его правую ногу, ужас, было не передать словами: нога полностью отсутствовала до самого колена.       Белый ужас пронзил пса до самого кончика уцелевшей ноги, что лишь усилило боль. Свежая кровь сочилась из раны, впитываясь в брюки и пропитывая собой бледную ткань. Насколько сильным было в этот момент его дыхание, пес не знал, но был уверен, что еще чуть чуть, и он потеряет сознание. От понимания этого, пелена с глаз спала, что сделало ситуацию еще хуже, ибо взору Догдэя наконец предстал мир вокруг, которого он более не желал видеть. Он бы с превеликим удовольствием вырвал свои глазные яблоки, если бы такая возможность была и его лапы не были порализованы первородным ужасом.

На улицах мертвецов.

      Стены домов в переулке были покрыты свежей кровью, которая сочилась из тел убитых людей. Их было много и самых разных полов и возрастов: женщин, мужчин, парней и девушек. В руках некоторых были вилы или топоры, от чего Догдэй сразу узнал в этих людях своих преследователей, которые всего мгновение назад хотели оторвать псу голову, а сейчас, уже многие из них остались без голов, и не только голов, что привлекло внимание пса: у большинства также отсутствовали ноги. Они были разбросаны по всей дороге, красуясь не только покраям, но и в центре.       — Ч-что происходит?.. — наконец, дрожащим голосом, проговорил Догдэй.       — Тише, все будет хорошо, — незамедлительно, пришел ответ.       Глаза Догдэя ракрылись в еще большем шоке, пока он не почувствовал пару лап, что обняла его, крепко прижав к чему-то мягкому. В нос в тот же миг ударил приятный запах лаванды, перебивая собой холодный и противны запах металла и начавших гнить частей тел.       — Н-нап…?       — Не с-смотри туда, — было всем, что ответил кот, прежде чем прижать пса к себе еще сильнее.       — Нап, что-       — НЕ СМОТРИ! — истошно выкрикнул Нап, прежде, чем Догдэй наконец увидел, о чем говорил кот. Не сдержать мне зверя в моих венах,       Огромная фигура стояла в дальнем конце переулка, смотря прямо на Догдэя, не отрывая от него своих белых, теперь уже, человеческих глаз ни на секунду. По телу пса вновь пробежали мурашки, а ладони, которми, не осознавая, Дэй обнял Напа, затряслись. Фигура была во много раз больше как Дэя, так и Кэтнапа вместе взятых, своими размерами тягаясь разве что с двухэтажным домом. Ее габариты занимали собой практически весь переулок, оставляя лишь узкие щели между ней и стенами. Она находилась во тьме, из-за чего ничего, кроме глаз, не было видно, однако стоило ей лишь немного показаться из тени, как Догдэй в этот же миг, машинально, вернул контроль над своим телом и отбросил Напа в сторону, начав быстро отползать назад. Перед глазами застыла лишь картина существа с белыми, человеческими глазами, которое медленно и непренужденное, начало подбираться к нему, с каждым шагом становясь все ближе и ближе. Оно было до ужаса худым, из-за чего из его тела буквально торчали ребра, которые лишь немного скрывала черная и густая шерсть. Лапы были непропорционально длинными, и казалось, могли сгибаться в нескольких места, вместо одного, как у нормальных людей. Уши существа, напоминавшие чем-то собственные уши Догдэя, были натсолько длинными, что их нижняя часть соприкасалась с землей, что нисколько не смущало монстра. Но жутким было не это, нет; для Догдэя был жутким факт того, что рот существа был раскрыт в широкой, неествественно длинной улыбке, которя практически полностью составляла морду твари. Для глаз были отведены лишь маленькие глазницы, которые, из-за своих размеров, словно нарочно растянули вверх, что придавало им эффект натянутости и искусственности. Все это слишком напоминало псу Кэтнапа – того Кэтнапа, который лишил его ног и оставил умирать в сырой камере, который долгое время издевался и мучал его и который даже после смерти не готов отпустить прошлое, приняв облик искаженной, черной собаки, медленно приближавшейся к псу в этот момент. — «Потом она… перекусывает шею!» —       Вдали раздался звук хруста а затем сходящих на нет криков какого-то бедного парня.

Что искажает мой сон.

— «…а затем раздирает в клочья грудь! И вырывает сердце!» —       Догдэй почувствовал, как его собственное сердце вырывают из груди и пожирают прямо на его глазах. Ироничным было то, что в Приюте он не верил, что кто-то способен на такое, но вот она, эта тварь, медленно подбирается к беззащитному псу, чтобы вырвать его сердце. — «Потому что у нее самой этого нет!» —       Потому что самому Догдэю оно ни к чему. Если бы не его страх и желания,  которые он боялся признать, ничего бы этого не было. Если бы не его собственное «виденье» себя, ничего: ни пожара, ни смертей, ни Черной собаки – не было бы. Все это продукт его раненных сердца и души, что стрались всеми силами скрыть самую темную часть себя, которая, рано или поздно, должна была вырываться наружу и поглотить все, что Догдэй так сильно любил. И вот этот момент настал – быть съеденным своим же собственным творением, в лучших традициях Плейтайм Ко., от которых, теперь, Догдэй ничем не отличался. Не изменит судьбы раскаянье, Под глазами райских врат.       Или он так думал.       К его большому удивлению, когда казалось, что надежда была потеряна, темный образ перед его глазами загородила та, кого Догдэй никак не ожидал здесь увидеть:       — Слышь, ты! — обратился звонкий, женский голос к приближавшемуся, шаг за шагом, существу. — Если ты хоть пальцем тронешь его, клянусь Тором, раздроблю твой череп в щепки!       Догдэй в этот же миг открыл глаза, но встретил его, отнюдь не холодный свет бледно-белых глаз. Его встретила спина покрытая мощным слоем металлической брони, из которой выглядывало двое кроличьих ушей.       — Хоппи...? — тихо пробормотал Догдэй.       — Не стой как истукан, БЕГИ! — с этими словами, она призвала электрическое копье и бросилась на существо, не испытывая и доли сомнения, смотря на его поистине монструозный внешний вид.

Я сжёг твой мир дотла.

      Завязался не маленький бой: Хоппи пыталась наносить колющие удари своим копьем в слабые части тела существа: в шею, грудь и глаза. Однако существо с удивительной ловкостью блокировало любые удары, умудряясь наносить их в ответ. На пальцах лап собаки были длинные и острые как бритва когти, что позволяло ей с легкостью оставлять порезы на стенах домов и земле, показывая тем самым, что на крольчихе и мокрого места не останется, если она пропустит хотя бы один сильный удар. Погрузив душу в хаос.       До поры до времени ей удавалось сдерживать плотный натиск атак противника, она, все же, свирепый воин, проведший, как в тренировочном зале, так и на настоящем ринге, не мало времени. Однако она никогда до этого не сталкивалась с противником таких размеров и такой силы, поэтому стоило ей заблокировать копьем одну из лап существа, как откуда-то из под земли вылезла уже другая и отправила крольчиху в непродолжительный полет в сторону, где лежал Догдэй и смотрел за поединком.

Оставил одного с почившей мамулей...

      Не теряя ни секунды, Хоппи крикнула: «Беги, идиот!» — после чего, призвав уже два электрических копья, ринулась в бой со зверем, который, даже не потратив хотя бы долю сил, своей левой лапой прижал крольчиху к одной из стен домов, а после чего, взяв ее уже правой лапой, ударил Хоппи сначала о землю, затем о другую стену, затем снова о землю, и так снова и снова, пока, наконец, ему не надоело и он не швырнул противника к ногам Догдэя, словно это был кусок мяса, не стоявший даже минуты внимания. Все, на чем был сосредоточен взгляд этой до мерзости противной псины, был сам Догдэй, у которого уже кончились силы, чтобы отползать назад. Не плачь, как сгинет свет       — Т-ты не тронешь его! — Раздался на этот раз уже голос Напа, который точно так же, как и Хоппи, встал между Догдэем и существом.       Это не возымело никакого эффекта и монстр в том же темпе продолжал подбираться все ближе.       — Ты не тронешь его! — Уже более уверенно сказал Нап.

Вскоре мы очнемся...

      Существо остановилось, полностью замерев. Оно простояло так несколько секунд, пока не сделало резкий рывок вперед, что сбило Кэтнапа с ног. Сердце ломит говорить: Никто впредь не спасет.       — Кэтнап! — попытавшись встать закричал Догдэй, но в тот же миг упал, вспомнив, у него отсутствовала одна нога. Острая боль разлилась по телу пса в этот момент, будто ему вновь пытаются отпилить часть ноги. Он был беспомощен в таком положении, он не был в силах помочь ни Хоппи, которая неподвижно продолжала лежать возле него, ни Напу, над которым прямо сейчас нависала огромная черная тень, пристально смотря прямо на свою новую жертву.       «Беги, — раздался эхом мрачный и холодный тон чужего голоса в голове пса. — Спасай свою жалкую и никчемную жизнь, ведь только это ты и можешь делать – бежать».       И догэй прекрасно понимал, как жалок и никчемен он был. Он только и умел, что бежать, бежать от проблем и от последствий, которые сам же и создал. Что в Приюте он бежал от последствий своего выбора, сначала от Прототипа, затем и от Поппи; что здесь, как от Бобби, как от Крафти, а вскоре и от всех остальных. Был ли у него выбор теперь? Возможно. Он лежал возле все еще живой крольчихи, светясь желтыми искрами, что манили так же сильно, как и тот металлический объект в ту самую ночь. Но это было не то притяжение, которое пес испытывал тогда, нет, это было нечто большее, нечто, что прорывалось сквозь весь тот страх и ужас, которые в моменте испытывал пес – надежда. Надежда на то, что всему этому кошмару можно положить конец, раз и навсегжа покончив с тем, что тревожило и мучало Догдэя это долгое десятилетие.       Недолго думая, он протянул свою лапу к искрившемуся предмету и взял его, ощутив в лапах легкое покалывание. Объект пульсировал в его лапе, от чего пес сжал свою хватку еще сильнее, словно надеясь избавить себя от страха и неуверенности в своем выборе. «Возможно я и трус, — начал внутренний диалог сам с собой, Догдэй, — но я не дам тебе вредить моим друзьям, ни сейчас, ни потом».       Эти слова привлекли внимание существа и оно отвело взгляд от кота, переключив свое внимание на Догдэя. Зрачки монстра сузились, а по телу пробежал самый настоящий ужас, стоило ему увидеть то, как Дэй подносит острый наконечник копья к своему горлу. Это привлекло и внимание Кэтнапа, который повернул вою голову в сторону, куда смотрело существо. Из его уст вырывалось тихое «нет», стоило его глазам упасть на сцену, которой ужаснулся и сам монстр.       — Прости, — тихо промолвил Догдэй, смотря на Кэтнапа.       Огромная тварь, что прижала Кэтнапа к земле и что была выше и сильнее любого из Зверят, и возможно, других игрушек, завопила громким и оглушительным воем, что вызывал в ушах Кэтнапа острое и крайне неприятной покалывание, от чего он прикрыл уши лапами, глядя на то, как черная как сажа псина отшатнулась в сторону, встав на двое задних лап, держась двумя передними за шею. Монстр издавал спектр самых разных звуков, что напоминали больше сломанный динамик, что отчаянно пытался издать хотя бы один внятный и четкий звук. Из шеи монстра фонтаном лилась черная и склизкая жидкость, заливая стены и землю, пачкая собой и черную шерсть существа. Тварь извивалась, билась своим телом о дома и хаотично перебирала ногами, что чем-то напоминало потуги маленького ребенка танцевать.       Зрение прояснилось, копье, теперь уже утратившее свечение, камнем рухнуло на землю, издав характерный металлический лязг. Нога, которая раньше была отрублена до колена, внезапно оказалась на своем законом месте, без признаков того, что ее кто-то трогал. Мрачные и сгнившие стены перулка, напоминавшие чем-то стены фабрики из прошлого, приобрели обычные, серые тона, ставшие уже родными для пса. И лишь извивающийся в агонии монстр был реален, что не приносило ни капли облегчения, ведь Догдэй начал терять сознание, утопая в хриплых звуках, которые он сам же и издавал.       В моменте он почувствовал чье-то прикосновение – мягкое и неуверенное, затем увидел фиолетовую шерсть, а после и мордочку – милую, но грустную, очень-очень грустную.       — Догдэй... — прошептал обладатель мордочки. — Прошу, не уходи...       Захотелось взять говорящего за щеку, прошептать, что все будет хорошо, но из губ вырвался лишь хриплый стон, после которого, мир стал терять краски. Все стало серым, таким же серым, как и стены домов: его собственное пальто, небо, дым вокруг, фиолетовая шерсть и глаза увядавшего из поля зрения кота. Все приобрело тускло-серый облик, который с каждой секундой становился все тусклее и тусклее, пока в один миг, полностью не сошел в черный. Краски окончательно покинули его глаза – мир вокруг исчез, уходя темной дымкой куда-то в небеса. В ушах раздался слабый ритм, становившийся все сильнее с каждой прошедшей секундой. Шерсть ощутила слабый ветер, от чего на губах появилась слабая улыбка.       «Ветер...»       Догдэй любил ветер. Еще с самого своего детсва он любил его за то чувство покоя, что он приносил с собой. Он любил его за ту непердаваемую легкость, которую испытывал, когда прохладное дыхание вечера играло с его волосами, нежно щекотало лицо и брало за руки, ведя в совершенно неизведанный мир природы и волшебства. Эта магия исчезла, когда Догдэй стал увлекаться наукой и читать книги о природе. Выяснилось, что наслаждаться природой как прежде более было нельзя, поскольку теперь она казалась ему чем-то скучным и весьма предсказуемым явлением, о котором было интреснее читать, чем-то чувствовать. Как же он пожалел об этом, когда на следующие четырнадцать лет застрял в Приюте, где из ветра были лишь система вентиляции, что создавала иллюзию настоящего ветра. И как же Догдэй был счастлив, когда, уже после смерти, наконец ощутил на своей шкуре настоящий ветер, не искусственный. И этот ветер, который он ощущал на своей коже сейчас, тоже не казался чем-то искусственным, более чем натуральным. Хотелось утонуть в его потоках, раствориться в том спокойствии, которое он предлагал. Но этого не давал сделать странный, пульсирующий звук, который ритмично постукивал каждую секунду, что начинало раздражать.       Это вынудило пса открыть глаза, однако увиденная в тот же миг картина, заставила его желать закрыть их снова. Он увидел невероятно огромных размеров сердце, висящее, как казалось, в абсолютной пустоте. Оно билось, издавая характерный звук, только в сотни раз громче того, который человеческое ухо привыкло слышать. Его вены пульсировали, исходя артериями в разные стороны, уходя далеко-далеко во мрак, однако периодически напоминая о себе, неспешно извиваясь, словно змея. Само сердце, хоть и имело характерные крови багровые тона, не выглядело как что-то, что могло бы функционировать корректно: левая часть его ткани либо полностью отсутствовала, либо была покрыта чем-то очень и очень черным, настолько, что нельзя было точно сказать, было ли на месте этой тьмы хоть что-то. В некоторых местах ткань имела нездоровый бледно-алый цвет, а артерии, исходившие в разные стороны, либо так же полностью, либо лишь частично были покрыты той же чернотой, что и само сердце. «Оно умирало», — было первым, что приходило в голову, глядя на эту крайне удручающую картину.       — Где я? — невзначай спросил Дэй, сам удивившись от звука собственного голоса.       Он в тот же миг поднес лапы к газам, чтобы разглядеть их, однако на месте лап были простые человеческие руки, тонкие пальцы которых немного дрожали. Их у Дэя снова было пять, как когда-то, когда он еще был человеком. С этим осознанием пришла мимолетная радость, затем тихий ужас. Он спешно начал ощупывать, сначала лицо, потом ноги, которые, хвала всем Богам, были на месте.       — Я снова... человек?       Он и вправду им был – снова, однако более не тем ребенком, который был помещен в игрушку. Конечности были длиннее, а голос хоть и был слегка грубее, сохранил былую красоту, за которую его и звали петь в хоре. Однако открытие своего новоприобретённого, или вернее будет сказать, нововозвращенного тела, не пришло с открытием другого, куда более удручающего факта – Дэй умер. Погиб от своих собственных рук, в попытке остановить то, за что сам был в ответе. Получилось ли? – Догдэй не знал; он вообще мало что понимал, особенно после того, как увидел огромный пульсирующий объект во мраке.       — Надеюсь Хоппи и Нап в безопасности, — проговорил юноша, глядя на свои же собственные руки.       — Вот дурак, дурак, дурак. Зачем ты это сделал? Кто тебя просил?! Должен же был быть другой выход, ДОЛЖЕН же был быть...       На момент, все вокруг стихло. Лишь звук биения сердце оставался неизменно громким и четким, продолжая настукивать нагнетающую мелодию.       — Был ведь, верно?..       Ответа на этот вопрос, как и на тот, в безопасности ли его друзья, Догдэй не знал. Он вообще мало что знал, теперь, по крайней мере. Вина сжирала его изнутри, но и чувство того, что он все сделал правильно, никуда не испарялось.        — Если бы не я что-то не предпринял, монстр бы убил и Хоппи, и Напа. Да, я бы выжил, но они... — парень выдохнул. — Я-я просто надеюсь, что у них все хорошо.       Догдэю было жалко Киккина, однако была ли и его голова, как и все те крики, иллюзией – он не знал; мог лишь надеяться, что так оно и было, и что существо не утянуло и их вслед за собой. Другие Зверята и так достаточно настрадались в свое время, они заслужили тихую и спокойную жизнь на своих этажах, но Догдэй просто не мог все не испортить, подвергнув не только себя, но и всех их опасности.       — Без меня им будет лучше, — сам для себя заключил он, отводя взгляд в сторону, подальше от своих человеческих рук.       Пусть мысль и была успокаивающей, Дэй прекрасно понимал, что за его выбор будет отвечать вовсе не он сам, нет; он был уже мертв, а потому как бы сильно он не кричал, сколько бы слез не лил сейчас и как бы жалостно не умолял – все без толку. Тот, кого он обрек нести последствия этого выбора, кого бросил самым гнусным из возможных способов – был самым близким ему существом, что можно было по-настоящему назвать другом, и даже больше – семьей. Он единственный принял ошибки пса, помог вернуться на истинную дорогу и увидеть то, что было не видно всю жизнь – ответственности за свой выбор. И пусть этот выбор казался самым лучшим из возможных, был тот, кого он обрек на еще более мучительные страдания, чем физическая боль. Хоть его мнение и вряд ли будет учитываться, ибо всегда выбор ложиться в пользу большинства.

*Начинает играть «Confrontation» из мюзикла «Джекилл и Хайд»*

      Правильности более не было, не было более слез. Лишь скромно стоявший под бьющимся сердцем Догдэй, чей голос был тихим и умеренным, таким, каким он еще никогда не был.

Потерян во мраке, окутанный мглой.

Однажды был день, но теперь ночь…

      Ему было сложно сложить мысли в кучу, слишком много всего происходило, чтобы быть правдой. В существе своем, оно все казалось Догдэю слишком чужим, чтобы это можно было принять за правду.

Я изменюсь, не подведу!

      Пусть его не услышат, пусть эти слова останутся сухим эхом в пустоте, Догдэй хотел, чтобы они покинули его губы и растворились в тьме. Он бы хотел думать, что не смотря на мрак и обманчивую реальность вокруг него, эти слова достигнут того,  кого хотелось увидеть хотя бы в последний раз.

Обещаю, пока не ум-

      Внезапно, что-то тяжелое и твердое ударило Догдэя по голове, не позволяя завершить мысль. Он с треском упал на, теперь уже, твердую, деревянную поверхность, что вовсе не показалось ему чем-то странным, учитывая все то, через что ему пришлось пройти. Держась правой рукой за место удара, Дэй попытался встать, пока не услышал голос – до боли знакомый и мерзкий голос, который он, всеми правдами и неправдами хотел более никогда не услышать, – этот противный, мерзкий голос, что был пропитан ядом и пылающей ненавистью ко, казалось, всму живому, включая и самого мужчину.

Не думал же ты,

Что отпущу тебя вот так?

Не думал, что разум станет чист?

      Голос был полон желчи, которую его обладатель намеренно произносил медленно и постепенно, стараясь придать каждому своему слову вес.

Если так, мне жаль сказать,

Это вовсе не так…

      Обернувшись, перед лицом Догдэя предстал лик – его лик, что отражался о зеркальную поверхность зеркала, появившегося позади него. Однако лик этот был вовсе не его, пусть и отдаленно пытался парадировать его. Вместо лица у существа этого была широкая и неестественно длинная улыбка, которая была разинута до самых глаз и источала слабый, но отчетливо видимый в полумраке свет. Глаза существа были слишком человечны и не подходили его животному облику, который из себя представляло все остальное тело: черные длинные собачьи уши, извивающийся за спиной кошачий хвост, клочки шерсти на лице и лапах – больше походивших на ладони рук, пусть и четырех палых.

От себя нельзя убежать!

      Существо просунуло одну из своих длинных рук через зеркальную поверхность, что заставило Догдэя отползти чуть дальше. Ты - моя тень, лишь мое отражение! Исчезнешь, стоит глаза отвести.       Догдэй уже был сыт погорло этим лицом – этой мордой, что появялась перед ним из разу в раз, когда он чувствовал себя плохо. Его ехидная улыбка, его ядовитые слова и вся та боль, что оно причинило в прошлом и настоящем – были достаточным поводом для ненависти. И само существо это прекрасно понимало, потому продолжало насидать на уши и изливать свое виденье картины:

Я то лицо, что ты в зеркале видишь,

Покуда ты жив, буду рядоми всегда!

      Догдэй схватился своими руками за голову, пытаясь изо всех сил не поддаваться словам и лжи, которую это существо изрыгало. Они не были одним и тем же, ни тогда, ни сейчас; какие бы ужасные поступки Дэй не совершал в прошлом – это в прошлом, где оно и должно остаться, ведь теперь он изменился и не имел никакого отношения к тому, что этот монстр из себя представлял. Ты – страшный сон, что конечен в итоге. Все, что ты есть – увядающий крик. И сей кошмар я намерен заверщить.       Мужчина выпрямился, направив свой уверенный взгляд в пылающие пламенем чего-то таинственного глаза существа. То лишь улыбнулось, в один миг оказавшись перед Догдэем. Тот отпрянул, но в тот же миг был притянут обратно длинным хвостом монстра.

Это не твой сон, приятель –

ЭТО твоя суть.

      Слово «это» существо выделило по особому, как бы указывая на себя.       Догдэй попытался отдалисться от существа, но кошачий хвост по-прежнему продолжал удерживать его на месте.

Это вид кошмара, без конца!

      В этот же миг, тело существа словно расплавилось, приняв жидкое состояние, после чего, всей своей черной и вязкой массой, оно наволислось на тело мужчины, проникая своей черной и склизкой нечистью внутрь его организма.

ТЕНЬ ТВОЯ С ТОБОЙ ЧТО БЫ НЕ ПРЕДПРИНИМАЛ!

      Догдэй пытался сопротивляться и ему даже удалось вырваться из оков черной жидкости, но было уже слишком поздно. Тень вошла в его тело и теперь говорила с ним напрямую в его же голове, эхом отражаясь в ушах.

И будет жить в тебе всегда!

Вскоре исчезнешь и мой дух тебя спрячет! Выхода НЕТ! – ты теряешь контроль!       Теперь это была не просто борьба за интересы или виденье мира, это была борьба за тело. Догдэй не позволит этой чуме взять вверх и отнять у него то единственное, что у него осталось.       Конечности болели, голову разрывало на части, но Дэй продолжал стоять, и не думая ослабевать свои попытки избавиться от надоедлевого паразита.

Ты здесь не властен!

Я часть твоей плоти!

Душу сжираю, день ото дня!

Мне ты не нужен, чтоб жить, как тебе я! Станем едины, как солнце и тень! Вздохну спокойно, Как услышу что ты пал!       В ответ на его слова, существо лишь издало оглушительный смех, после чего, с новой силой начало пытаться поработить тело мужчины, взяв его под свой полный контроль.

Я ЖИВУ В ТЕБЕ ВЕЧНОСТЬ!

      Боль была адски невоносима: она пронизывала все тело, от кончиков пальцев на ногах, вплоть до тончайших волокон на голове. Но Дэй продолжал пытаться выкинуть паразита из своего тела, не сдаваясь, не уступая ни секунды: Нет!

С ДЬЯВОЛОМ ВМЕСТЕ СО МНОЙ!

НЕТ!       В отчаянии, Догдэй бросился к все еще стоявшему посреди сцены зеркалу, но в его отражении он обнаружил лишь жуткую, до омерзения противную улыбку монстра, что прямо сейчас пытался захватить контроль над его телом. Оно смотрело на него, своими белыми тусклыми глазами, ни на секунду не отводя их от глаз Дэя.

И знаю во веки веков

Не будут способны

Разделить день и тень!

      После этих слов, Догдэй ударил своей правой рукой по зеркалу, от чего оно разбилось с оглушительным звуком разлетающихся во все стороны осколков. В раме больше не было чужеродного отражения, зато было кое-что, что могло спасти Догдэя от страданий, что-то, что могло помочь ему покончить с этим раз и навсегда. Не видишь ли...       Дэй вытащил из рамы самый большой и острый осколок стекла, который все еще оставался там. Покрепче сжав его в руке, он с увереностью обдумал, что собирается сделать всего через миг: иного выхода просто не было. Если Догдэй сейчас не избавиться от существа – могут пострадать обычные люди, чего он не хотел. Из-за действий пса и так много кто пострадал, так пусть же он совершит хоть что-то, что позволит им спать спокойно и доживать свои дни без нужды бороться за выживание. Все, конец, пора умирать!       Дэй уже хотел было вонзить осколок прямо в свое горло, как внезапно его правую руку остановила другая рука, начав пытаться перехватить осколок.

Нет, не я, только ты!

Сгину я – сгинешь ты!       Борьба продолжилась с новой силой. Теперь, рука пыталась нанести физический вред уже самому Дэю, из раза в раз нанося его лицу не сильные, но увесистые удары, в перерывах между тем не давая мужчине убить себя.

Сгинешь в мне и возьму вверх!

      Наконец, Тени удалось выхватить осколок из руки Догдэя и выкинуть его в сторону, от чего сам Догдэй упал на деревянный пол сцены, начав ползти в сторону уже другого осколка.       Боль в ногах была невыносимой, все тело немело, глаза перестали четко воспринимать окружение. Но Дэй не сдавался. Он продолжал упорно ползти к ближайшему осколку, пытаясь игнорировать то, что ему продолжал твердить монстр. К черту, Тень! Отпусти!

Ты глупец!

Я - ты!

      Нащупав какой-то осколок, Дэй попытался поднять его, но его руку словно ударило электрическим током и он тут же выронил найденый предмет. Нет! В глубине...

Я - ты!

Ты - Тень!

Нет! Не верю!

Да. НАВЕКИ!

      Судорога руки прошла, что позволило Догдэю ударить себя в висок. Это привело к гловокружению, но хватка, в которой паразит держал его тело, ослабла, что позволило Догдэю быстро схавить осколок стекла и вонзить его себе в шею. Иди к черту, Тень! Покинь мой разум и гори в Аду!       Кровь, вместе с чем-то черным и склизким начала покидать тело Догдэя. Оно дрогнуло, наокнец вернув своему хозяину контроль над собой, что, пусть и на тот короткий миг пока Догдэй был в сознании, успокоило и позволило окончательно упасть на деревянный пол сцены. Силы, как и воздух, стремительно покидали плоть, но это не имело больше никакого значения. Все, чему Догдэй был рад сейчас, это тому, что он наконец сделал что-то полезное для своих друзей и людей, что наконец избавился от противного гноя, что отравлял всю его жизнь.

      — Увидимся там, Энтони... — было последним, что Тень произнес, прежде, чем его голос окнчательно испарился из ушей Догдэя, а присутствие в теле чего-то посторонненго перестало ощущаться.       — Все-таки едины, — слабо произнес Дэй, прежде, чем и самому закрыть галза, позволяя тьме вновь забрать восприятие реальности.       В зыбытом театре вновь не было ни души: лишь пустое эхо холодного ветра, где-то вдалеке; пустые места, которым не суждено быть заполненными зрителями, и одинокая сцена, на которой в луже собственной крови лежал мужчина двадцати семи лет, с бледной кожей и вьющимися блондинистыми волосами. Его открыте глаза не двигались, не излучали жизни; все, что в них было изображено, это медленно бьющееся сердце, которое, с каждой секундой билось все медленне и медленне, пока в один миг, оно не остановилось, издав звук старого, ржавого механизма, который, спустя долгие годы безустанной работы, наконец был остановлен, позволяя тишине вокруг взять свое и наполнить стены своей мелодией, убоюкивая их и готовя ко сну длинною в вечность, ведь их покой был вновь восстановлен.       Как и баланс, между сердцем и разумом.

*Музыка для титров: «Behind the Scene» by U-topia*