Прошлое остается в прошлом, но иногда дает о себе знать.

Её губы были прохладными от ночного ветра, но в тот миг, когда он наклонился, в них вспыхнуло летнее тепло. Чан не схватил её, а просто накрыл — его поцелуй был вопросом, на который у неё уже давно был ответ. Мир сузился до шёпота волн, до стука двух сердец, заглушавшего далёкий городской гул. Его пальцы осторожно коснулись её щеки, вбирая в себя дрожь, пробежавшую по её коже. Он оторвался, лишь чтобы перевести дыхание, их лбы соприкоснулись. В его тёмных глазах плясали отражения фонарей, и она видела в них всё ту же нерешительность, тот же страх испортить то, что строилось так долго. — Я должен был сделать это раньше, — его слова, шершавые от эмоций, растворились в воздухе между ними. — Я бы ждала, — призналась Джи, её пальцы вцепились в складки его куртки, притягивая реальность. Запах его парфюма, знакомый до боли на всех съёмочных площадках, теперь пахёл иначе — интимно, как тайна. Его большой палец провёл по её нижней губе, смазывая след их близости. И снова он поцеловал её, уже увереннее, глубже, и в этом движении было всё: годы украдкой брошенных взглядов во время репетиций, приглушённый смех за кулисами, молчаливая поддержка в самые тяжёлые дни. В этом поцелуе был не лидер группы и его режиссёр, а просто мужчина и женщина, нашедшие друг друга в ночном Сеуле. Его руки скользнули вниз, охватив её талию, как будто он боялся, что она ускользнёт, растворится в ночи, как туман над рекой Хан. Джи позволила себе вдохнуть его глубже, её пальцы запутались в его волосах, выбившихся из-под кепки. Его дыхание стало немного прерывистым, но он не отстранялся, словно боялся, что этот момент разрушится, как пузырь на поверхности воды. — Ты всегда была так близко, — прошептал он, его голос был низким, почти хриплым. — Но я не мог… — Не говори, — она прервала его, прижав ладонь к его губам. — Не сейчас. Его губы коснулись её ладони, оставив на ней призрачный след поцелуя. Его пальцы сжали её бедро, подтягивая её ближе, и она почувствовала, как их тела слились воедино, словно две части одной мелодии, наконец нашедшие свою гармонию. — Ты дрожишь, — он улыбнулся, его губы коснулись её виска. — Это не от холода, — ответила она, её голос дрожал, но не от страха, а от чего-то гораздо более глубокого, что пульсировало в ней уже слишком долго. Чан наклонился, его губы нашли её шею, и она непроизвольно запрокинула голову, позволяя ему исследовать каждый сантиметр её кожи. Его дыхание было горячим, как угли, раздуваемые ветром, а его руки двигались уверенно, но с той осторожностью, которую можно было объяснить только годами сдерживания. — Джи… — он прошептал, и в его голосе было столько желания, что она почувствовала, как её тело откликается ему, как будто оно ждало этого всю жизнь. — Я здесь, — она ответила, её пальцы сжали его плечи, когда её губы снова нашли его. Их поцелуй стал глубже, почти болезненным в своей интенсивности, и она почувствовала, как что-то внутри неё сдвинулось, словно лунный прилив, наконец достигший берега. Его руки всё ещё лежали на её талии, но теперь их прикосновение было бережнее, словно он боялся оставить следы. Джи почувствовала, как её сердце бьётся в унисон с его дыханием, но она сделала шаг назад, разрывая эту невидимую нить, что связывала их. — Мы не можем, — прошептала она, её голос был тихим, но твёрдым. Чан закрыл глаза, словно пытаясь отогнать мысли, которые уже начали пульсировать в его голове. — Знаю, — ответил он, его голос звучал почти как эхо. — Контракт… он же не вечен. Джи улыбнулась, но в этой улыбке была горечь, как будто она знала, что даже когда бумага перестанет их связывать, мир всё равно найдёт способ разлучить их. — Давай просто будем здесь, — предложила она, её пальцы коснулись его руки, но не цеплялись за неё. Он кивнул, его руки опустились, но взгляд остался прикован к её лицу, словно он пытался запомнить каждую черту. — Ты знаешь, что это несправедливо, — произнёс он, его голос был тихим, но в нём слышалась сила. — Жизнь редко бывает справедливой, — ответила Джи, её пальцы коснулись его щеки. — Но иногда достаточно просто знать, что ты здесь. Чан вздохнул, его дыхание смешалось с ночным воздухом, и он почувствовал, как что-то внутри него смиряется, но не сдаётся. — Я не смогу забыть этот момент, — сказал он, его голос дрожал, но не от слабости, а от чего-то более глубокого. — И не нужно, — прошептала она, её губы коснулись его лба, оставляя призрачный след, который будет греть его в самые холодные ночи. Они стояли так, на границе между тем, что могло бы быть, и тем, что пока оставалось невозможным, но в этот момент они были вместе, и этого было достаточно. — Джи, — его голос стал тёплым, как огонь, который нельзя погасить. — А если бы мы могли? Её глаза встретились с его, и в них вспыхнула искра, которую она так долго старалась скрыть. — А если бы? — её шёпот был едва слышен, но он зажёг в нём что-то дикое, неутолимое. Его руки снова нашли её талию, на этот раз уверенно, и он притянул её ближе, пока их тела почти не слились в одно. — Тогда бы я не стал ждать, — прошептал он, его губы оказались в сантиметре от её уха, и она почувствовала, как мурашки пробежали по её коже. Джи замерла, её дыхание участилось, и она знала, что этот момент может изменить всё. — А что если… — её голос дрогнул, но, диалог был прерван звонком на телефон Криса. — Аргх.. Прости, мне нужно ответить. Слушаю... — Джи осталась смотреть на ночной вид: река, ночное небо и яркая луна, освещающая всё в округе. Что это было? Кажется, что она сделала что-то запретное. Так оно и есть, но разве, сердце можно остановить? Прошло всего пару месяцев с момента их знакомства. Но контракт... Им действительно не стоит афишировать своими чувствами, да и слова Хо не дают покоя. Нет, нужно немного притормозить. — Всё в порядке? — Да, но мне придется тебя оставить. Срочно нужно приехать домой, ребята собрались и ждут меня. Прости, я не смогу тебя проводить, но, пожалуйста, напиши как доберешься до дома, ладно? — Конечно. Файтин! — немного растерянно Джи подняла кулак, как бы в поддержку. Что случилось в столь поздний час? Кристофер вызвал такси и быстро направился домой, в то время как Джи решила немного прогуляться по набережной, позвонив Мире.

***

— Чани-хён, ты срочно нужен дома, — голос Чанбина был встревожен. — Всё в порядке? Что у вас стряслось? — Нам нужно обсудить один... неприятный момент. — Она снова приехала? — Да, когда мы вернулись из ресторана, эта.. дрянь, каким-то образом пробралась внутрь дома. — Я понял. Сейчас приеду. Ничего не делайте, — уже со злостью рыкнул Чан. Дорога заняла 30 минут, но они тянулись вечность. Гури снова пришла к ним домой, вроде разобрались во всем, а тут... Восемь месяцев назад... Гури лежала в их постели, её обнажённая спина прижата к груди незнакомого мужчины, чья рука покоилась на её бедре. Воздух был густым от запаха чужих духов и пота. Чан застыл на пороге, ключи холодными брусками впиваясь в ладонь. Он не кричал. Тишина, которую он принёс с собой, была страшнее любого вопля. — Оппа, я клянусь, я не помню, как он тут оказался! — Гури металась, закутавшись в простыню, её глаза блестели искренним, отточенным до блеска ужасом. Именно тогда в дверь спальни робко постучали. Вошла Сохи, её лицо было бледным. Она не смотрела на подругу. — Чан-оппа, прости, — её голос был тонким, как лезвие. — Я больше не могу. Она… она так делала всегда. С тех пор, как ты уехал в ту командировку полтора года назад. Тот парень... твой коллега из отдела маркетинга… Она говорила, что ты слишком погружён в работу. Что это просто… компенсация. Чан медленно повернулся к Сохи. Он доверял ей. Она была тихой, верной подругой Чана и Гури, часто ночевала у них, пила с ним чай, обсуждала его проекты. Она улыбалась ему, брала у него деньги передать Гури, когда та «забывала» кошелёк. Она смотрела ему в глаза и ни разу не дрогнула. — Почему сейчас? — спросил он, и его собственный голос прозвучал чужим. — Потому что сегодня… она попросила меня солгать тебе снова. Сказать, что мы были вдвоём в кино. Но я видела, как она вела в дом этого… — Сохи кивнула на растерянного мужчину, который спешно натягивал джинсы. — И я поняла, что становлюсь частью этой лжи. Частью всего, что тебя разрушает. И это было хуже, чем измена. Измена была ножом в спину от любимой девушки и близкой подруги. А это — тихое, ежедневное соучастие от того, кого он считал почти сестрой. Его мир рассыпался не из-за одного предательства, а из-за тысяч мелких, молчаливых одобрений, которые длились месяцами. Доверие умерло не громко, а с тихим шепотом сообщницы, которая наконец-то решила сбросить маску. Ладонь Чана разжалась, и ключи с глухим стуком упали на паркет. Звук эхом отозвался в ледяной тишине комнаты. Он смотрел не на Гури, а на Сохи, видя в её опущенных глазах не раскаяние, а страшную, выстраданную усталость. — Всё это время, — прошептал он, и каждое слово обжигало горло, — ты подавала мне чай. Спрашивала, как дела. Улыбалась. Гури вздрогнула, будто от удара. Её пальцы вцепились в простынь так, что костяшки побелели. Она издала резкий, истеричный звук, рванувшись с кровати. Простыня сползла, обнажив синяк-отпечаток на бедре — след чужой руки. — Она врёт! Она всегда завидовала нам! — крикнула она, но её голос уже не имел власти. Он был просто шумом, фоном к тихой катастрофе. Чан сделал шаг вперёд, не к любимой, а к предательнице, которая оказалась честнее всех. Он почувствовал запах духов Гури — тот самый, что она покупала, вернувшись с «девичника» Сохи. Всё было спектаклем. Каждое «люблю» — репликой. Каждое его достижение — поводом для её тайного торжества с кем-то другим. Незнакомец, наконец одетый, робко пробирался к выходу, но Чан даже не повернул головы. Его вселенная сузилась до двух женщин: одна — воплощение лжи, в которую он вложил душу, другая — горькое зеркало, показавшее ему всю глубину его слепоты. — Кто ещё знал? — спросил Чан, и в его тоне появилась сталь. — Тот коллега из маркетинга… он смеялся со мной над «трудностями отношений». Он тоже был в курсе? Сохи молча кивнула, и этот кивок добил его окончательно. Он был не просто обманутым. Он был дураком, окружённым зрителями, наблюдающими за его личной трагедией. Гури, увидев его взгляд, наконец замолчала. В её глазах мелькнул не ужас, а холодный, стремительный расчёт — она искала новую ложь, новую уловку. Но Чан уже видел механизм за кулисами. Видел, как двигаются шестерёнки её обмана. Он медленно повернулся и вышел в гостиную, где на полке стояла их совместная фотография в рамке. Он взял её в руки. Его пальцы скользнули по стеклу, за которым улыбались два счастливых призрака. Воздух вокруг сгущался, наполняясь невысказанным вопросом: что теперь? Месть? Исход? Или тихое, методичное разбирательство этого гнилого фундамента, кирпичик за кирпичиком, пока не останется лишь голая, неприкрытая правда? Чан разжал пальцы, и рамка с треском разбилась о каминную решётку, осыпая паркет осколками стекла, похожими на алмазные слёзы. — Ты знала с самого начала? — его голос приобрёл низкую, опасную вибрацию, когда он повернулся к Сохи, блокируя дверь в спальню, где замерла Гури. — Каждый раз, когда ты приходила «поддержать» меня с бутылкой соджу… это была подготовка почвы? Сохи подняла на него влажные глаза, и в них не было страха — только странная, почти болезненная ясность. — Я приходила, чтобы увидеть, насколько глубоко ты утонул в её иллюзии, — прошептала она. — А потом… чтобы убедиться, что ты ещё жив под ней. Из спальни донёсся звук открывающегося шкафа — Гури собирала вещи, её движения были отрывистыми, злыми. Чан проигнорировал это. Он сделал шаг к Сохи, сократив расстояние до полуметра. От неё пахло дождём и старыми книгами, а не дорогими, удушающими духами. — Зачем? — спросил он, сдерживая кулаки, чтобы не разнести здесь всё. — Что тебе с этого? Её дыхание сбилось. — Мне было больно смотреть, как она крадёт твоё дыхание, — призналась Сохи, её слова повисли в воздухе, густые и липкие, как смола. — И однажды я поняла: боль — это всё, что у нас с тобой осталось общего. В дверном проёме материализовалась Гури с дорожной сумкой, её красивое лицо исказила гримаса презрения. — Идиоты. Вы заслужили друг друга, — выплюнула она, направляясь к выходу. — Наслаждайтесь своими дешёвыми страданиями. Дверь захлопнулась с финальным щелчком. Тишина, наступившая после, была иной — тяжёлой, насыщенной, пульсирующей невысказанным. Чан всё ещё смотрел на Сохи. На дрожь её губ. На следы слёз, которые она даже не пыталась стереть. Он протянул руку и коснулся её запястья, чувствуя под пальцами бешеный пульс. — Покажи мне всё, — приказал он тихо, и это не было просьбой. — Каждый её след. Каждую ложь. Я хочу видеть. Сохи вздохнула, и этот звук был похож на освобождение. Её пальцы дрожали, когда она накрыла его руку своей. — Хорошо, — сказала она, и в её глазах вспыхнул тёмный, опасный огонь. — Но будь готов, оппа. Правда… она часто бывает голой. Наше время... — Чан-и, ты должен понять… Гури стояла с мокрыми от слез глазами, ее голос дрожал, словно ветка на ветру. Чан отворачивался, но она схватила его за рукав, цепляясь, как утопающий за соломинку. — Ты должна понять, что я тебе больше не верю, — его голос был холоднее зимнего ветра, глаза тверды, как сталь. Из кухни раздался смешок, и Хёнджин, облокотившись на дверной косяк, бросил: — О, это драма? Я думал, это универсальная комедия. Гури, ты просто решила добавить немного перчика в нашу скучную жизнь? — Хёнджин, заткнись, — Феликс, обычно мягкий, на этот раз был резок. Он смотрел на Гури с сожалением, но его глаза говорили: "Ты сделала свой выбор". Гури взглянула на них, затем быстро повернулась к Чану: — Я знаю, что совершила ошибку, но ты… ты был моей опорой. Я не могу без тебя. — Ой, ну конечно, — вмешался Минхо, все еще держа телефон в руке. — Ты просто решила, что после всех этих ночей с кем-то другим, Чан будет ждать тебя, как верный пес. — Это не так! — Гури закричала, ее голос сорвался. — Я… я была слаба. Чан закрыл глаза, его голос звучал так тихо, что его еле можно было услышать: — Слабость — не оправдание. Гури сделала шаг вперед, ее рука потянулась к его лицу, но Чан отстранился. — Не трогай меня, — прошептал он. — Но я люблю тебя, — она говорила это с такой искренностью, что даже Минхо на мгновение замолчал. — Любовь, которая разбила нас на осколки, — Чан улыбнулся, но это была улыбка боли. — Уходи, Гури. Она стояла, дрожа, как лист на ветру, прежде чем медленно повернулась к двери. Но перед тем как уйти, она бросила последний взгляд на Чана, и в ее глазах читалась непоколебимая решимость. — Это еще не конец. Дверь закрылась, оставив комнату в тишине, нарушаемой лишь тяжелым дыханием Чана. — Почему она вообще пришла? — взорвался Хёнджин, бросая диванную подушку в стену. — Она же знала, что ты ее не примешь. — Ликс пытался собрать пазл воедино и понять, что ей нужно сейчас. — Может, думала, что ты снова смягчишься, — пробормотал Минхо, не отрывая взгляда от телефона, но его глаза скользнули в сторону Чана, словно ища подтверждение своим догадкам. — Но она ошибается. — Не смягчусь, — сказал Чан, его голос был ровным, но в нем дрожали нотки гнева. — Она для меня мертва. — Ну да, — хихикнул Феликс, но его смех звучал фальшиво. — Мертва, пока она снова не появится и не начнет рыдать, что любит тебя. — Она не любила меня. Она любила мои деньги, — Чан резко встал, его кулаки сжались. — Она знала, что я ничего для нее не пожалею. И строила империю из собственной лжи. Комната напряглась. Ребята обменялись взглядами, но никто не осмелился продолжить. — А ты? — неожиданно прервал молчание Минхо, его голос звучал тихо, но резко. — Ты ей что-то сказал? — Что? — Чан нахмурился, не понимая. — Ты ей не сказал, что у тебя есть… кто-то другой? — Минхо поднял глаза на Чана, их взгляды встретились, и в воздухе повисло напряжение. — О чем ты вообще? — вмешался Хёнджин, но Чан молчал. — Я не дурак, Чан-и, — Минхо улыбнулся, но это была улыбка, полная тайны. — Я вижу, как ты смотришь на... Кхм. — Что? — Феликс и Хёнджин хором повернулись к Чану, их глаза расширились. — Это не то, о чем вы думаете, — быстро сказал Чан, но его голос дрогнул. — О, это именно то, о чем я думаю, — Минхо усмехнулся. — О чем ты думаешь? Нам нельзя допустить новый скандал. Чан чувствовал, как его сердце бьется быстрее. Он хотел сказать что-то, но тут в дверь постучали. Все замерли. — Она вернулась? — прошептал Феликс. — Нет, это Джи, — сказал Минхо, не отрывая взгляда от Чана. — Впустишь ее? Чан замер, его разум металился между страхом и желанием. Стук повторился — настойчивый, но негромкий, будто Джи сомневалась в своем праве беспокоить. Чан почувствовал, как все взгляды в комнате впились в него, жгучие и требовательные. Воздух сгустился, наполнился невысказанным. — Ну? — Минхо поднял бровь, его улыбка стала шире, почти хищной. — Она ждет. Чан медленно двинулся к двери, каждый шаг отдавался гулко в тишине. Рука сама потянулась к ручке, холодный металл прижался к ладони. Он открыл. Джи стояла на пороге, закутанная в слишком собственный бомбер, пахнущий дождем и ночным городом. Ее глаза, широкие и темные, мгновенно нашли его, проскользнули по его лицу, будто читая каждую морщинку напряжения. — Я… помешала? — ее голос был тише шелеста листьев. Он не ответил, просто отступил, давая ей войти. Она переступила порог, и пространство комнаты будто сжалось, сместив фокус. Феликс замер, прикусив губу, Хёнджин откашлялся, отводя взгляд. Только Минхо наблюдал, облокотившись на спинку кресла, с видом зрителя в первом ряду. — Мы как раз… обсуждали кое-что, — сказал Минхо, и его слова повисли в воздухе намеренно двусмысленно. Джи посмотрела на Чана, потом на остальных. Она почувствовала напряжение, электрический разряд недоговоренностей, бьющий между ними. — Простите, что так поздно. Мне звонил Юнсу, — из спортивного зала вышли Чанбин, Сынмин, Хан и Чонин. — Не стой на пороге, проходи, — Феликс быстро среагировал, поняв, что на улице еще не наступило лето, а девушка вся промерзла, — давай сюда. Чай или кофе? — он взял ее бомбер и повешал, пока Джи прошла на кухню. — Спасибо, Ликс. Чай, — милая улыбка в знак благодарности озарила эту гнетущуютишину, — Юнсу сказал, точнее, подтвердил, что съемки клипа будут перенесены на... неопределенный срок. — Почему? — Чан не совсем понял, что могло произойти за такой короткий срок. — И почему именно ты решила нам об этом сообщить? Ты что, наш менеджер? — Минхо сказал это грубо. — Хо, — Чанбин положил руку на его плечо, дав понять, что тот произнес фразу слишком грубо. — Я проезжала мимо и решила вам сообщить, так как это связано именно со мной. Мне потребуется неделя, чтобы вернуться в рабочий режим. Простите, — Джи поклонилась в качестве извинений, и уже забыла о чае, собираясь покинуть дом, как рука Чана перехватила ее. — Всё в порядке? — Да, просто... Сейчас так нужно. — Нуна, мы ведь не чужие, — усталый голос Чонина донесся откуда-то из комнаты. Мемберы были знакомы совсем не долго, но частые встречи в офисе породнили их. — Так что нам стоит знать об этом сейчас, — обеспокоенно заявил Джисон. — Что ж... Мы длительное время занимались поисками одного... человека, который был... — Джи чувствовала, как подступают слёзы. Осознание, что этот кошмар становится явью, тоже стало приходить. — Можно мне сахар для чая? Парни сели вместе с девушкой за стол, а Джисон сел рядом, взяв ее за руку. — Ты можешь об этом не говорить сейчас. — Нет, всё в порядке. Когда мы попали в аварию, виновник скрылся с места преступления. Мои родители скончались до приезда скорой помощи и... Сейчас он найден. Это оказался именно тот, кто доставил мне большое количество проблемах во всех сферах. Комнату окутало сильное напряжение, которое чувствовалось во всех углах, в каждой частице этого пространства. — Это был... — Мой бывший молодой человек. Обстоятельства тоже были выявлены — он сделал это намеренно, — голос Джи дрожал, но она держалась, сжимая пальцы Феликса так, будто он был её спасательным кругом. Чан нахмурился, его взгляд стал твёрдым, как сталь. — Он знал, что это были твои родители? — Да, — прошептала она, смотря в пустоту. — Он знал. И он сделал это… из мести. Джисон резко встал, его кулаки сжались до боли. — Месть? За что? За то, что ты бросила его? — Не только, — Джи закрыла глаза, пытаясь собраться с мыслями. — Он… Он был одержим мной. Отношения были тяжелыми для меня как морально, так и физически, — желваки на лице Чана сильно напряглись от услышанного. Он хотел защитить её, — Когда я ушла, он начал следить, угрожать. Я думала, всё закончилось, когда он пропал… — Но он просто ждал своего момента, — тихо сказал Хёнджин, его голос звучал как холодный ветер. — Он ждал, чтобы ударить туда, где больнее всего, — добавил Чанбин, его глаза горели яростью. — Предстоит первое заседание по делу, мне необходимо там присутствовать, а дальше адвокат сделает всё сам. — Прости, что спрашиваю, — Сынмин аккуратно, боясь ранить девушку еще больше, решил спросить, — это та авария в феврале 2019 года? — Да, 12 февраля 2019 года, верно. Это произошло здесь, в Сеуле, поэтому суд тоже будет проходить здесь. Парни поняли о чем спросил Сынмин, ведь это была страшная авария, в которой обе машины были раздроблены. В пострадавшей машине осталось жива только девушка, которая ехала со своими родителями в гости. Руки стали дрожать, успокоительного не было рядом. Разум стал мутнеть и Джи поняла, что ей нужно срочно уезжать, иначе ее сильно накроет. Быстро подорвавшись из-за стола, Джи поспешила надеть бомбер. — Она приехала на мотоцикле. Ей плохо, она не сможет доехать в таком состоянии, — Чан кивнул в сторону двери, а Минхо вылетел за ней. — Ты не поедешь. — голос Минхо срезал воздух, как лезвие. Он уже стоял рядом, выхватив ключи из замка зажигания. — Адрес. Она медленно повернула голову, взгляд мутный, невидящий. — Что? — Больница или дом. Выбирай. — он уже сидел в седле, завёл двигатель. Получив шёпотом номер дома, рванул с места, чувствуя, как её тело непроизвольно прижалось к его спине. В квартире пахло уютом и ванилью, словно их кто-то ждал. Он нашёл таблетки в первом же ящике — наблюдательность была его второй натурой. — Пей, — стакан с водой оказался у неё в руке, его пальцы даже не коснулись её кожи. — Это вне рецепта. Она молча кивнула, глотая таблетку. — Кто-то в курсе? — тон был ровным, как линия горизонта. В ответ — лишь опущенная голова. Щёлканье клавиш телефона нарушило тишину. «Доставил. Буду позже». Сообщение Чану. Телефон исчез в кармане. — Я не информатор, — отрезал он, глядя в окно на тёмные окна соседнего дома. — Твои тайны — твоё дело. Она начала оттаивать через полчаса. Голос приобрёл слабую окраску. — Всего неделя… а вы уже видите меня такой. Спасибо, что не сдали. — Восемь голов, одна проблема. Логично. — Он двинулся на кухню, открыл холодильник. Скудный свет лампочки выхватил полку с одинокой контейнером. — Ты существуешь на доставках? — Иногда. — Пауза. — Часто. Салат можешь взять, если голодный. Он принёс контейнер, поставил перед ней на стол. Вилка легла рядом с математической точностью. — Ешь. Пустой желудок усиливает тревогу. Она взяла вилку, руки дрожали меньше. Он наблюдал, прислонившись к дверному косяку, скрестив руки. Никаких утешений. Только факт его присутствия — тяжёлый, неоспоримый, как гранитная глыба. — Я останусь, пока не убежусь, что ты не потеряешь сознание. Это рационально, — пояснил он, словно отчитывался перед невидимым комитетом. Его тень на стене была неподвижна и чётка. Хо наблюдал, как её пальцы перестают дрожать. Взгляд, прежде стеклянный, медленно фокусировался на тарелке. — Салат несвежий, — его голос, ровный и низкий, разрезал тишину из кухни. — Два дня минимум. Выбросить? — Не надо, — её ответ был больше выдохом. — Я… потом. — «Потом» он протухнет окончательно. Выбрасываю. Послышался мягкий шлёпок содержимого чашки в мусорное ведро. Он вернулся в гостиную, сел в кресло напротив, не снимая куртку. Сидел молча, его присутствие было не давящим, а твёрдым, как стена, о которую можно опереться. — Я не плакала с того дня, — вдруг сказала Джи, глядя в пустоту. — Вообще. Это странно? — Нет. Это защита. Механизм. — Ты говоришь, как учебник по психологии. — Я наблюдаю. Делаю выводы, — он слегка наклонил голову. — Таблетки кончаются. Через три дня. Тебе нужно к врачу. — Не пойду. — Твой выбор. Но тогда найди другой способ. Чай с ромашкой не считается. Уголок её губ дрогнул — не улыбка, но её тень. — Ты такой… ледяной. Но почему тогда помог? — Потому что ты не смотришь на меня жалостливо. И не говоришь «соберись». И… не пытаешься накормить тухлым салатом. — Это было заботой? — Это было рационально. Голодный человек принимает худшие решения. — Он встал. — Теперь ты не голодная. Я ухожу. Он уже был в дверях, когда её голос, тихий, но уже твёрже, остановил его: — Минхо. — Да? — Спасибо. За… за отсутствие слов. — Он лишь кивнул, коротко и резко, и вышел, тихо прикрыв дверь. Джи осталась сидеть, прислушиваясь к отдалённому гулу машин. Впервые за неделю в её груди было не выжженное пустырей отчаяние, а холодная, чистая тишина. Как лёд после бури.