Часть 10

Все пошло наперекосяк с самого начала. Это была ловушка. Их окружили в полуразрушенном небоскребе. Враг использовал не только оружие, но и способных, чьи силы были направлены на разделение и уничтожение. Дазай и Чуя оказались отрезаны друг от друга на разных этажах. Связь прервалась. Чуя, окутанный алым сиянием, пробивался сквозь ряды наемников. Он был яростью, воплощенной в плоти. Но в его голове стучала одна мысль: «Где он? Жив ли?» Внезапно его рация, заглушенная помехами, прошипела. Сквозь треск пробился голос Дазай. — ...Чуя... если ты... слышишь... — голос был прерывистым, с хрипотцой. — Я... никогда не ненавидел тебя... Никогда. И эфир снова заполонили помехи. Чуя застыл, сердце его упало. Это звучало как прощание. Дазай оказался в ловушке. Его окружили, и его способность была бесполезна против чистой огневой мощи. Он знал, что это конец. И в этот момент он принял решение. Если ему суждено умереть, он сделает это, обеспечив Чуе путь к отступлению. Он активировал заранее заложенные взрывчатки на нижних этажах, создавая отвлекающий маневр. Он знал, что этим обрекает себя. Но это был его последний, отчаянный акт любви. Чуя услышал взрывы. Он почувствовал сердцем, что это дело рук Дазай. И его охватила слепая, всепоглощающая ярость. «Проклятый вихрь» вышел из-под контроля, превратившись в ураган разрушения. Он снес все на своем пути, не разбирая своих и чужих. Ему было плевать на задание, на приказы, на собственную жизнь. Ему нужно было только одно — добраться до него Когда пыль улеглась, Чуя стоял среди обломков. Он пробился. Но цена была ужасна. Его способность, вырвавшаяся на свободу, опустошила его. Он едва держался на ногах, его тело было измотано до предела. И он увидел Дазай. Тот стоял, прислонившись к стене, с окровавленным боком, но с улыбкой на лице. — Я знал, что ты придешь, — сказал Дазай. В этот момент из-за обломков поднялся последний, тяжелораненый наемник. Его рука с пистолетом дрогнула. Выстрел. Все произошло за долю секунды. Чуя, движимый инстинктом, бросился вперед. Он был быстрее пули. Но он был на пределе. Его знаменитая скорость подвела его. Он не успел оттолкнуть Дазай. Он успел только встать у него на пути. Пуля вошла точно в грудь, чуть левее центра. Грохот боя стих. Воцарилась оглушительная тишина. Чуя медленно, как в замедленной съемке, опустился на колени. Дазай поймал его, не давая упасть. — Зачем? — прошептал Дазай, его голос был полон неподдельного ужаса. Его пальцы дрожали, прижимаясь к ране, из которой хлестала кровь. — Я... я не просил тебя меня спасать! Чуя кашлянул, на его губах выступила алая пена. — Молчи... идиот... — его голос был едва слышен. — Ты... всегда... делал только то, что хотел... Теперь... моя очередь. Дазай прижал его к себе, отчаянно пытаясь заткнуть рану. Но он знал. Он знал, что это бесполезно. — Держись, Чуя. Пожалуйста. Я... я не могу без тебя. Я никогда не мог. Чуя слабо улыбнулся. Его синие глаза, всегда такие ясные и холодные, помутнели. — Знаю... — прошептал он. — Я... тоже... Он не договорил. Но Дазай все понял. Впервые за долгие годы по его щекам потекли настоящие, не наигранные слезы. Они капали на бледное лицо Чуи, смешиваясь с его кровью. Чуя закрыл глаза. Его тело обмякло в объятиях Дазай. Тишина, наступившая после его последнего вздоха, была громче любого взрыва. Она заполнила собой все пространство, всю вселенную Дазай. Он сидел на коленях среди руин, держа на руках самое дорогое, что у него когда-либо было, и самое безвозвратно потерянное. Его собственная рана ничего не значила. Боль, которую он чувствовал сейчас, была в тысячу раз хуже. Он принес тело Чуи в штаб-квартиру Маффии. Он шел по коридорам, не видя ничего перед собой. Бойцы Маффии расступались, глядя на него с ужасом и жалостью. Он был похож на призрака. Мори встретил его молчаливым кивком. В его глазах не было ни удивления, ни печали. Лишь холодное удовлетворение. Слабость была устранена. Его пес пал, выполнив свой долг. А его самый ценный инструмент... был выкован заново, в горниле страдания. Дазай остался в Маффии. Но что-то в нем окончательно сломалось. Он больше не шутил. Не улыбался. Он стал идеальным исполнителем — холодным, расчетливым, безжалостным. Он был машиной, следующей приказам. Он жил в золотой клетке, которую сам для себя и выбрал. Но теперь в этой клетке не было того, кто делал невыносимое существование — жизнью. Прошло несколько месяцев. Однажды ночью Дазай стоял на том самом пирсе, где все и началось. В руках он сжимал смятый конверт — последнее неотправленное письмо, которое он когда-то начал писать Чуе. В нем было всего три слова: «Прости меня. Люблю». Он смотрел на темные, холодные воды залива. Раньше он искал в них легкую смерть, игру. Теперь он видел в них единственное возможное освобождение от боли, которая пожирала его изнутри. Он сделал шаг вперед. Но он остановился. Не потому, что испугался. А потому, что вспомнил последнюю просьбу Чуи, высказанную в их последний момент вместе: «Живи. Это будет твоим наказанием». Дазай отшатнулся от края. Он повернулся спиной к воде и пошел прочь, вглубь города, в гнетущую тьму ночи. Луна, холодная и равнодушная, освещала его одинокую фигуру. Он был жив. Но его сердце, наконец-то нашедшее любовь, было похоронено в могиле вместе с человеком в черном пальто и глазами цвета неба. Он был обречен нести свое бессмертие как вечное проклятие. Как самую долгую и мучительную форму самоубийства. И в этом была его плохая концовка.