Глава 9 «Время — это всё»

Южный Уэльс. Осень 1973 года. Подвал поместья Лестрейнджей не освещали факелы. Здесь горели свечи — десятки, сотни, вплавленные в тяжёлые подсвечники, расставленные по каменным стенам, свисающие с низкого потолка на ржавых цепях. Их огонь не давал тепла. Только свет — жёлтый, маслянистый, выхватывающий из тьмы лишь то, что нужно, и оставляющий остальное в густой, дышащей мгле. Помещения Джерома и Рудольфуса не были лабораторией в том смысле, какой вкладывали в это слово в Святом Мунго. Здесь не было стерильных белых халатов, ровных рядов пробирок и мягкого света чар. Здесь пахло железом, старой кровью и чем-то сладковато-приторным — тем самым запахом, который въедается в поры, когда долго работаешь с живым материалом. Стол был массивным, дубовым, с тёмными разводами на столешнице, которые не вытирались никакими заклинаниями. На столе — мензурки, тигли, ступки. Но не те изящные стеклянные приборы, что любила Флоренс Тредгуд. Здесь была грубая керамика, тяжёлые металлические ёмкости, и в одной из них, на медленном огне, булькала густая, маслянистая жидкость цвета старой бронзы. Рудольфус Лестрейндж стоял у стола, склонившись над ступкой. Он растирал что-то — мерными, выверенными движениями, без спешки. Его пальцы, длинные и бледные, двигались с той же плавной точностью, с какой дирижёр ведёт оркестр. Он не носил перчаток. Ему нечего было бояться. — Ты стал аккуратнее, мой друг, — произнёс голос из темноты. — Яд стабилизируется, — ответил Рудольфус, не поднимая головы. — Следующая партия будет устойчивее к нейтрализатору Ордена. Я почти нашёл уязвимость в их формуле. Тишина. Только бульканье жидкости в колбе и далёкий, едва слышный стон откуда-то из глубины комнаты. Голос приходил из темноты. Не из кресла — из воздуха, из самой тьмы, которая сгустилась у дальней стены. Он был низким, бархатным, обволакивающим. В нём не было угрозы. Было обещание. Обещание того, что если ты продолжишь говорить, то услышишь нечто такое, что изменит твою жизнь навсегда. Беллатриса стояла у стены, в тени, и не могла отвести взгляд. Она слышала этот голос раньше — на собраниях, на казнях, в моменты, когда Лорд дарил своим верным частицу своего величия. Но сейчас, в этой полутьме, когда он говорил с Рудольфусом как равный с равным, она понимала, что это и есть настоящий Господин. Не тот, кто мечет проклятия. Не тот, кто заставляет трепетать. А тот, кто плетёт мысли, как французское кружево. Тот, кто может заглянуть в твою душу и найти там то, о чём ты сама не догадывалась. Тот, чьё молчание тяжелее любого крика. Она ловила каждое его движение. Как он чуть наклоняет голову, когда слушает. Как его пальцы — длинные, белые — касаются подлокотника кресла, которого она не видела, но знала, что оно там. Как в голосе появляется лёгкая хрипотца, когда он говорит о пороках. Она хотела быть такой. Хотела впитать это, стать продолжением этой воли. Она не замечала, что её собственная поза повторяет его позу. Что её пальцы, сжимающие палочку, расслаблены так же, как его. Что она дышит в его ритме. Господин повернулся к ней. Не спеша. Небрежно. Так, будто только что заметил. — Беллатриса. Она вздрогнула. Не от страха. От восторга. — Мой Лорд. — Ты хочешь быть полезной. Не вопрос. Утверждение. — Да, мой Лорд. — Голос не дрожал. Она не позволяла себе дрожи. — Тогда слушай. Не только ушами. Всем существом. Потому что то, что я говорю сейчас, не для всех. Это для тех, кто способен понять. Она кивнула. И замерла, превратившись в слух. — Ты знаешь, что такое служение, Рудольфус? — голос из темноты стал тише, интимнее. — Не рабство. Не страх. Не торг, где ты даёшь свою верность, а я даю тебе власть. Расскажи мне о пороках. Рудольфус замер. На секунду его пальцы остановились. — Милорд? — Ты слышал. Пороки. Что это для тебя? Слабость? Грех? Или... необходимость? В комнате стало тихо. Даже далёкий стон из глубины, где на цепи сидел тот, кого привели сегодня утром, стих — будто и он прислушивался. Рудольфус не выпрямился, наоборот — словно ушёл в себя ещё глубже. Он посмотрел в темноту, и в его глазах — пустых, светлых, как у хищной птицы — мелькнуло что-то живое. — Порок — это попытка быть счастливым в мире, где счастье не заслужено, — сказал он медленно. — Слабые предаются ему, потому что не могут подняться выше. Сильные... используют его. Как инструмент. Чтобы понять, на что способен человек. Чтобы сломать его или сделать вечным должником. — Хорошо, — голос из темноты стал тише, интимнее. — А величие? — Величие — это когда ты смотришь на мир и видишь, как он несовершенен. Как он гниёт. Как слабые правят сильными, потому что сильные спят. И ты говоришь себе: «Я разбужу их. Я заставлю их увидеть». Но сначала ты должен разбудить себя. Тишина. Только бульканье жидкости в колбе. — А чистота служения? Рудольфус не ответил сразу. Он поднял голову, и впервые за этот вечер его взгляд встретился с темнотой. — Чистота служения, милорд... это когда ты перестаёшь спрашивать «зачем». Ты просто делаешь. Потому что знаешь — то, что ты делаешь, правильно. Не для тебя. Для мира, который придёт после. Джером говорит, что служение — это милость, дарованная сильным, но я с ним не согласен. Голос из темноты мягко рассмеялся — без насмешки, с удовлетворением. — Ты понимаешь. Это редкость, Рудольфус. Большинство не понимает. Они думают, что служат мне. А на самом деле они служат своим страхам. Своей жадности. Своей трусости. Но ты... ты служишь идее. И это бесценно. — Я служу, — сказал Лестрейндж. Его голос был ровным, но в нём проступило что-то новое — не гордость, нет. Удовлетворение. — Я нашёл то, что искал. Я почти разгадал их антидот. У него крайне нестандартная конфигурация. Это как играть в шахматы по совиной почте, милорд. — Почти, — повторил голос. В нём не было насмешки. Было размышление. — Что тебе нужно? Рудольфус посмотрел в темноту, туда, где стоял Лорд, и сказал, чётко, без тени сомнения: — Материалы. И время. Джером считает, что мы на правильном пути. Ещё одна партия образцов — и я смогу не только нейтрализовать их антидот, но и создать нечто, против чего у них не будет защиты. Те чертежи, что были доставлены из бункера Гриндевальда... Джером смог прочитать большую часть, он прекрасно знает немецкий. Антонин оказался бесценен в некоторых заметках. Полезно иметь помощников, когда часть исследований Гриндевальда проводили алхимики в Советском Союзе и Германии. — Джером, — голос из темноты произнёс это имя медленно, смакуя каждый звук. — Передай ему мою благодарность. Его знания... бесценны. Рудольфус чуть склонил голову — жест, который можно было принять за поклон. Или за то, что он прислушивается к кому-то, кого в комнате больше никто не видел кроме него и Лорда. — Джером доволен, милорд, — сказал он после паузы. — Он говорит, что работа с вами — это привилегия. И что те, кто пытался вас остановить... они просто не понимали, с кем имеют дело. — Старая гвардия, — голос Лорда стал холоднее, потерял бархатистость. — Они помнят меня мальчишкой. Тёмный Лорд? — он усмехнулся — коротко, безрадостно. — Они видели, как я просил. Как я ждал у дверей. Как я доказывал, что достоин сидеть с ними за одним столом. А теперь... теперь они смотрят на меня и видят того же мальчишку. И не могут простить, что он вырос. Он замолчал. В тишине было слышно, как потрескивают свечи. — Огастус Лестрейндж, — продолжил Лорд, и в его голосе появилось что-то новое — не гнев, а скорее разочарование старого учителя, чей ученик провалил экзамен. — Он пытался предупредить Абраксаса Малфоя. О чём-то. О чём-то, что, по его мнению, должно было нас остановить. Старость, Рудольфус. Она делает с людьми странные вещи. Они начинают верить, что их опыт важнее, чем моё видение. Рудольфус медленно повернулся к дальнему углу комнаты, туда, где на стуле, прикованный цепями, сидел старик. Огастус Лестрейндж. Отец. Его одежда была в грязи, лицо — в синяках, на щеке запеклась кровь. Он смотрел на сына с таким ужасом, что даже Беллатриса, привыкшая к виду страха, на мгновение отвела взгляд. Старик пытался что-то сказать, но из его горла вырывался только сдавленный хрип — язык распух от жажды, или, может быть, от долгого крика. — Мой отец, — произнёс Рудольфус, и в его голосе не было ни гнева, ни печали. Только констатация. — Он всегда считал, что знает лучше. Что его кровь, его имя, его связи — это щит. Он не понял, что щит работает только против тех, кто боится. — А ты не боишься, — сказал Лорд. Не вопрос. — Я служу, — повторил Рудольфус. — Страх — это для тех, кто сомневается. У меня нет сомнений. Голос из темноты снова стал мягче, почти ласковым. — Огастус, — произнёс Лорд, и старик на стуле дёрнулся, будто его ударили током. — Столько лет дружбы. Ты и Абраксас. Вы пили вместе, вы заключали сделки, вы хоронили своих жён. А теперь... ты пытаешься предупредить его. О чём? О том, что я опасен? Что я иду? Что старый мир рушится? Он сделал паузу. Беллатриса затаила дыхание. Ей казалось, что она слышит, как бьётся сердце свекра гулко, неровно, обречённо. — Но ты забыл, Огастус, — продолжил Лорд, и в его голосе появилась лёгкая, почти ласковая насмешка. — Что я уже здесь. Что старый мир уже рухнул. А вы просто не заметили. Рудольфус взял со стола мензурку с мутной, дымящейся жидкостью. Подошёл к отцу. Наклонился. — Пей, — сказал он тихо. — Это поможет тебе говорить. Ты ведь хотел что-то сказать, отец? Ты хотел предупредить Абраксаса. О чём? Расскажи нам. Огастус смотрел на мензурку с таким ужасом, будто в ней была не жидкость, а сама смерть. Его губы шевелились, но звука не было. — Он слишком стар, — бросил от двери хриплый голос. Долохов сидел на пороге, прислонившись к косяку, и крутил в пальцах незажжённую папиросу. Он не смотрел на старика. Он смотрел на Рудольфуса — оценивающе, спокойно, без страха. — Старость — это не болезнь, — ответил Лорд из темноты. — Это приговор, который человек выносит себе сам. Огастус вынес его давно. Когда решил, что его время прошло, а новое — не для него. — Он хотел увести Малфоя, — сказал Рудольфус, возвращаясь к столу. — Увести от нас. От вас, милорд. Джером узнал об этом из его переписки. Он слишком много писал. Слишком много доверял бумаге. — Люди всегда слишком много доверяют бумаге, — заметил Лорд. — Они думают, что письма — это приватно. Что их никто не читает. Но Джером... Джером читает. Не так ли? Рудольфус кивнул. На его губах появилась тень улыбки — тонкая, почти невидимая. — Джером говорит, что старик слишком много знал. И слишком мало понимал. Его знания можно использовать. Его понимание — увы, нет. — Жаль, — голос Лорда был ровным, лишённым сожаления. — Огастус был полезен. Когда-то. Но верность, которая не обновляется, превращается в привычку. А привычка — это не служение. Он замолчал. Тишина снова наполнила комнату, тяжёлая, давящая. — Что ты думаешь о Люциусе Малфое? — спросил вдруг Лорд. Рудольфус поднял голову, удивлённый сменой темы. — Молодой Малфой? Он... старается. — Ссыкло, — хохотнул Долохов от двери, не скрывая презрения. — Он боится. Всего. Отца. Вас. Собственной тени. Я видел таких. Они предают, когда становится страшно. И возвращаются, когда страшно становится ещё страшнее. — Ты суров, Антонин, — в голосе Лорда послышалась лёгкая насмешка. — Но, возможно, ты прав. Однако у страха есть своя польза. Люциус Малфой — это канал. Деньги. Связи. Доступ туда, куда мы не можем войти с палочкой наголо. — Он Малфой, — Беллатриса, до этого молчавшая, вдруг подала голос. Её тон был ледяным. — Ничего кроме страха и денег. В его жилах течёт не кровь — золото. И оно холодит, когда нужно греть. Лорд повернулся к ней. Она почувствовала его взгляд — тяжёлый, изучающий, словно она была редким экспонатом в его коллекции. — Ты не любишь Малфоев, Беллатриса. — Я не люблю трусов, мой Лорд. — Трусость — это тоже ресурс, — мягко возразил он. — Управляемый. Направляемый. Люциус боится — значит, он будет делать то, что мы скажем. Не потому что верит. А потому что боится последствий. Это надёжнее веры. Вера может иссякнуть. Страх — никогда. Но ты права в одном. Он не воин. И никогда им не станет. Но нам нужны не только воины. Нам нужны те, кто открывает двери. Кто подписывает чеки. Кто смотрит в другую сторону, когда нужно. Люциус Малфой такой. Он полезен. Пока он полезен. С ним потянется молодой Гойл и Нотт. — А потом? — спросил Долохов. — Потом, — Лорд усмехнулся, — посмотрим. Рудольфус вернулся к столу. Его пальцы снова задвигались, растирая что-то в ступке. Жидкость в колбе изменила цвет — с бронзового на густо-малиновый, почти чёрный. — Милорд, — сказал он, не оборачиваясь. — Джером просил передать. Нам нужны новые материалы. Для следующей фазы. «Серая Смерть» требует... доработки. Мы можем сделать её быстрее. Сильнее. Но для этого нужны образцы. Живые. Несколько. Чем дольше они живут, тем точнее результат. В комнате снова стало тихо. — Бери, — сказал Лорд после паузы. — Сколько нужно. — И ещё, — Рудольфус поднял голову, посмотрел в темноту. — Уберите за собой, Антонин. Орден Дамблдора слишком быстро получает наши материалы. Они находят нас раньше, чем мы успеваем завершить эксперимент. Если мы будем оставлять следы, их алхимик — тот, кто делает нейтрализатор — получит новые образцы. И адаптирует антидот. Мы не можем этого допустить. Джером говорит, что чистота эксперимента — это залог чистоты результата. Если мы хотим создать нечто совершенное, мы должны исключить случайности. Случайности — это хаос. А хаос — это враг порядка. Лорд молчал несколько секунд. Потом медленно кивнул, Беллатриса заметила движение его головы в полумраке, а Долохов фыркнул одними ноздрями. Последнее время его мальчики и правда увлеклись. — Хорошо. Я распоряжусь. Чтобы следов было меньше. Чтобы они не знали, откуда мы берём материал. Чтобы их алхимик сидел голодным. — Он не будет сидеть голодным, — возразил Рудольфус. — Он умён. Он найдёт другой путь. Но если мы уберём за собой, мы выиграем время. А время — это всё, милорд. — Ты прав, — Лорд поднялся. Беллатриса почувствовала движение воздуха — он сделал шаг к выходу. — Заканчивай. Мне нужен результат. Джером... пусть продолжает. Его знания нужны. — Да, милорд. Лорд остановился у двери. Его профиль на секунду выхватил свет свечи — идеальный, холодный, как у статуи. — Антонин, — позвал он. Долохов поднялся, стряхнул с колен несуществующую пыль. — Мой Лорд. — Что известно об авторе нейтрализатора? Том, который расшифровал наш яд? Долохов помрачнел. Это было заметно даже в полумраке — как его лицо стало жёстче, а глаза сузились. — Пока ничего, мой Лорд. Дамблдор прячет его хорошо. Все отчёты идут через женщину — Флоренс Тредгуд, она из Святого Мунго. Старая, опытная. Но она не автор. Стиль другой. Слишком... нахальный. Слишком нестандартный. Кто-то, кто мыслит не как старый алхимик. Кто-то, кто не боится экспериментировать. — Найди, — голос Лорда стал ледяным. — Бери людей. Говори с оборотнями. Они видят то, чего не видят другие. Если этот алхимик существует, он где-то рядом. Он не может прятаться вечно. Рано или поздно он ошибётся. И тогда... мы поговорим с ним. Лично. — Слушаюсь, — Долохов склонил голову. Не низко — так, как склоняют голову равные, отдавая дань уважения. Он служил, но не ползал. И Лорд это принимал. — Рудольфус, — Лорд обернулся через плечо. — Ты закончил? — Почти, милорд. Ещё несколько часов. Андромеда, дорогая... — он повернулся к Беллатрисе, и она вздрогнула от этого имени, чужого, не её, — ты проводишь Господина? — Конечно, — её голос был ровным, но внутри всё кипело от ярости.

***

Рудольфус вернулся к столу. Его пальцы снова задвигались, растирая что-то в ступке — мерно, без спешки, как будто ничего не случилось. Как будто его отец не сидел в двух шагах, прикованный к стулу, с мензуркой токсина у ног. Огастус смотрел на сына. В его глазах не было ненависти. Только ужас — чистая, неразбавленная, животная паника перед тем, что он создал. Перед тем, во что превратился его род. Жидкость в колбе изменила цвет — с бронзового на густо-малиновый, почти чёрный. Свечи дрогнули. Сквозняк? Или что-то прошло мимо? В углу, там, где сгущалась тень, на секунду почудилось движение. Долохов, уже взявшийся за дверную ручку, замер. Не обернулся. Но его плечи напряглись так, как напрягаются у зверя, учуявшего опасность. — Рабастан уже знает? — спросил он, не глядя на Рудольфуса. — Ещё бы, — Рудольфус усмехнулся, не поднимая головы. — Как думаешь, почему его здесь нет? Долохов хмыкнул — коротко, без веселья. Толкнул дверь. И в тот самый миг, когда щель между дверью и косяком расширилась, впуская в подвал холодный воздух коридора, пламя свечей качнулось в другую сторону. Странно. Не от сквозняка — от чего-то иного, что двигалось внутри. В свете короткой, ослепительной вспышки из колбы — жидкость дала выброс, белый, как магний, сполох — Долохов увидел. За спиной Огастуса, вжавшегося в стул, блеснул металл. Маска. Не та, что носили Пожиратели на вылазках — грубая, боевая. Другая. Гладкая, полированная. Она отразила свет свечей, на мгновение став живым, светящимся пятном в темноте. Джером. Долохов моргнул. Маска исчезла. Только старик, дрожащий, мокрый от слёз и пота, и тень за его спиной, которая могла быть чем угодно — и ничем. — Джером не любит, когда так смотрят, — Рудольфус говорил спокойно, будто обсуждал погоду. — Он говорит, что вера без доказательств — чище. Сильнее. Если бы вы видели его каждый день, вы бы привыкли. А привычка убивает благоговение. Закрой дверь, Антонин. Сквозняк мешает реакции. Долохов вышел. Дверь закрылась — тяжело, глухо, отрезая подвал от остального мира. В коридоре он остановился, прислонился спиной к холодной стене. Закрыл глаза. Сквозь дерево, сквозь камень, сквозь чары, наложенные поколениями Лестрейнджей, пробивался звук. Тонкий, прерывистый, почти нечеловеческий плач. Огастус Лестрейндж, глава древнего рода, когда-то богатейший человек в Британии, друг министров и советник Лорда, плакал как ребёнок. Тихо. Беспомощно. Так, как плачут, когда знают — никто не придёт. Никто не услышит. Никто не пожалеет. Долохов открыл глаза. Посмотрел на свои руки — спокойные, твёрдые. На них не было крови. Сегодня. Он достал папиросу, закурил прямо в коридоре — нарушая все правила поместья, наплевав на запреты. Выдохнул дым в потолок. — Эх батя, счастье что ты не дожил, — сказал он по-русски, негромко. В подвале свечи продолжали гореть. Рудольфус растирал порошок в ступке. Жидкость в колбе пульсировала малиновым светом, отбрасывая на стены причудливые тени.

***

Лондон. Район Кеннинг Таун. Квартира Флоренс Тредгуд пахла сушёными травами, старой бумагой и чем-то ещё — горьковатым, настойчивым. Полынью. Или, может быть, той особой магией, которая остаётся после долгой работы с ядами. Пластинка на старом проигрывателе чуть шипела и поскрипывала — Чайковский, «Щелкунчик», запись не первой свежести. Флоренс не обращала на это внимания. Музыка была фоном, белым шумом, который помогал сосредоточиться. Она сидела за столом, склонившись над чертежом. Её пальцы — длинные, с идеально короткими ногтями, без капли лака — держали пинцет, которым она вправляла в оправу крошечный сапфир. Линза. Не обычная — магическая. С десяток таких же, на разных стадиях готовности, лежали в бархатных ложементах открытой шкатулки. Работа для тех, у кого есть деньги и нет глаза, — мрачно подумала она. — Скоро это станет самым прибыльным ремеслом в Британии. Дверь в прихожей хлопнула. Громко. По-хозяйски. Флоренс не обернулась. Шаги. Тяжёлые, неровные — одна нога ступает твёрже, другая мягче, будто хозяин привык беречь левую. Фло знала эту походку. Знала уже пятнадцать лет. Больной сустав, трижды сломанная левая бедренная кость. Она сама лечила его. Он всё равно хромал. — Ты мог бы вытереть ноги, — сказала она, не поднимая головы. Голос ровный, безразличный — таким разговаривают с надоедливыми продавцами «Ежедневного пророка». — Мог бы, — раздался низкий, хриплый голос из темноты коридора. Тяжёлый плащ рухнул на вешалку с такой силой, что та жалобно скрипнула. — Не вытер. — Ты залил мне пол, Аластор. — Флоренс аккуратно опустила пинцет, повернулась на стуле. — Что решил весь Белфаст сюда перетащить? Или это лично твой вклад в озеленение Кеннинг Тауна? Грюм стоял в дверях кухни. Сапоги — тяжёлые, из драконьей кожи, на толстой подошве — оставили на паркете тёмные разводы. Рыжая глина, вперемешку с чем-то чёрным, похожим на угольную крошку. Будто он пришёл прямиком с раскопок, а не с задания. Его лицо, изрезанное ранними морщинами, было непроницаемым. Тяжёлая челюсть, глубоко посаженные глаза — карие, цепкие, как у хищной птицы. Сейчас они смотрели на неё с выражением, которое у других людей называлось бы «я скучал». У Грюма это называлось «ты всё ещё здесь, я рад». — Это Северная Ирландия, — буркнул он, проходя в кухню. — Там весь берег такой. Пока доберёшься... — Он махнул рукой, не заканчивая мысль. — Что у тебя? — Работа, — Флоренс кивнула на стол. — Заказы. Люди теряют глаза, Аластор. Война. — Люди теряют и другое, — он подошёл ближе, заглянул в шкатулку. Взял один из протезов, покрутил в пальцах. Сапфир блеснул в свете лампы — холодный, глубокий, почти живой. — Голубой? — В его голосе прорезалась едкая насмешка. — Ты бы ещё зеркальце в оправу вставила. Для самолюбования. — Голубой лучше считывает магические поля, — парировала Флоренс, забирая протез обратно. — И вообще, я не для тебя стараюсь. У тебя пока оба глаза на месте. — Она сделала паузу, прищурилась. — Надеюсь, надолго. Грюм фыркнул. Прошёл к плите, заглянул в кастрюлю. Крышка звякнула. — Что это? — Не трогай. — Я не трогаю. Я нюхаю. — Он действительно наклонился, втянул носом воздух. — Травы. базилик... Мясо... — Он вдруг замер. — Это не зелье. Это ужин. Фло, драть мою тещу василиском, что эта несчастная курица тебе сделала? — Сюрприз, — Флоренс вернулась к столу, взяла пинцет. — Я иногда ем. И даже готовлю. Хотя для тебя это, наверное, шокирующее открытие. — Для меня шокирующее открытие, — Грюм отодвинул кастрюлю и достал из шкафа тарелку, — что ты до сих пор не отравилась. Он говорил, уже открывая холодильник. Замер. Достал блюдце с чем-то, накрытым салфеткой. — Это что ещё за маггловщина? Флоренс не обернулась. — Сырники. Генри передала его жена. Рейчел. Она чудо. И готовит лучше, чем ты. — Лучше, чем я? — Грюм сдёрнул салфетку, понюхал. — Я вообще не готовлю. Я выживаю. — Вот и выживай дальше. А сырники не трогай. Он уже откусил. Прожевал. Его лицо, обычно непроницаемое, на секунду дрогнуло — удивление? Удовольствие? Флоренс не успела понять. Он снова стал каменным. — Сойдёт, — буркнул он, но тарелка уже опустела наполовину, а пальцы тянулись за следующим куском. — Только маггловской стряпни на моей кухне и не хватало. — На твоей кухне? — Флоренс наконец повернулась к нему. В её голосе появилась лёгкая, почти незаметная насмешка. — Аластор, ты здесь гость. — Гость, который платит за аренду, — парировал он, не прекращая жевать. — Ты ни разу не заплатил. Договор-то на мне. Грюм замер на секунду. Потом усмехнулся — криво, одними уголками губ, и продолжил жевать с ещё большим аппетитом. — Значит, должник. — Он проглотил, облизал пальцы и добавил с видом человека, который только что выиграл в шахматы — И вообще, я не говорил ни о каком договоре. Говоришь — не пиши, написал — не подписывай, подписал — не обижайся. Флоренс смотрела на него несколько секунд. Потом медленно покачала головой. — Ты невыносим. — Знаю, — он потянулся за следующим сырником. — Ты мне уже пятнадцать лет об этом говоришь. Он доел сырник, вытер пальцы о штаны — Флоренс поморщилась, но ничего не сказала. Подошёл к столу, навис над её чертежами. От него пахло дымом, потом и тем особым запахом, который остаётся после долгой трансгрессии — озоном и чем-то металлическим. — Ты пришёл не сырники есть, — сказала Флоренс, не поднимая головы. — Что случилось? Грюм помолчал. Его рука — тяжёлая, мозолистая — легла ей на плечо. Коротко. Почти невесомо. Жест, который ничего не значил бы для постороннего, но Флоренс на секунду замерла. — Садись, — сказала она тихо. — И говори. Без хождений. Он не сел. Он прислонился бедром к краю стола, скрестил руки на груди. Взгляд — тяжёлый, цепкий — упёрся в чертежи, но видел, кажется, что-то другое. — По поводу твоего протеже, — начал он. — Кейма. — Что с ним? — У него есть хвост. Флоренс отложила пинцет. Повернулась к нему всем телом. — Кто? — Пока не знаю. Какая-то темная сука крутится вокруг Святого Мунго. Спрашивает. Не прямо — через людей. Через подставных. Хочет понять, кто делает нейтрализатор. — Он ничего не узнает. — Узнает, — Грюм усмехнулся — коротко, безрадостно. — Рано или поздно. Такие, как он, не отступаются. А Кейм... — Он замолчал, подбирая слова. — Он не умеет прятаться. Не по-настоящему. Он думает, что если сидеть тихо в лаборатории и не высовываться, его не заметят. Но его работа говорит сама за себя. — Ты хочешь его убрать из поля? — Я хочу его спрятать. — Грюм поправился. — Мы хотим. Дамблдор согласен. Все отчёты — через тебя. Публичное лицо — ты. Он — тень. Флоренс смотрела на него долго, изучающе. — Ты поэтому пришёл? Сказать то, что я и так знаю? Грюм молчал. Потом его рука снова легла ей на плечо — на этот раз тяжелее, увереннее. — Я пришёл, потому что... — Он запнулся. Флоренс видела это — редкое, почти невидимое замешательство человека, который не привык объяснять свои поступки. — Потому что ты имеешь право знать. — Право? — Она усмехнулась — мягко, без горечи. — Аластор, я имею право на многое. Например, на мужа, который ночует дома чаще, чем раз в месяц. Он не ответил. Только челюсть сжалась — крепче, до хруста. Флоренс вздохнула. Встала, подошла к окну. За стеклом — Лондон, вечерний, серый, в огнях. Где-то там, за этими огнями, Генри Кейм сидел в своей лаборатории и думал, что его главная проблема — это формула стабилизации яда. А не люди, которые уже охотятся за ним. — Ты поэтому к нему привязался? — спросила она не оборачиваясь. — К Кейму? — К кому же ещё. Грюм за её спиной молчал так долго, что она почти забыла о вопросе. Потом он сказал — тихо, хрипло, как будто слова царапали горло: — Он похож на Теофила. Флоренс замерла. Она знала это имя. Знала, но никогда не слышала, чтобы он произносил его вслух. Теофил Грюм. Младший брат. Погиб семь лет назад — в засаде, которую устроили Пожиратели где-то в Йоркшире. Флоренс не была на похоронах. Аластор не позвал. Он вообще никого не позвал. Зарыл брата, вернулся на службу и с тех пор не произносил его имени. До сегодняшнего вечера. — Тот же рост, — продолжал Грюм, и его голос стал ровнее, будто он читал отчёт, а не вскрывал старые раны. — Тот же возраст. Тот же взгляд — когда работает, отключается от всего. Даже почерк похож. Аналитический. Холодный. — Он помолчал. — И так же не умеет просить о помощи. Флоренс медленно повернулась к нему. — Ты поэтому взял его под крыло? Потому что он напоминает тебе о брате? — Я взял его под крыло, — Грюм шагнул к ней, остановился в шаге, — потому что он хорош. Потому что его работа спасает жизни. Потому что без него мы бы уже потеряли половину Уэльса. — Он сделал паузу. — А то, что он похож на Тео... — Он не договорил. Махнул рукой. — Просто совпадение. — Аластор. — Что? Она подошла к нему. Положила ладонь ему на грудь — туда, где под тканью мантии билось сердце. Быстро. Неровно. Так, как бьётся только у тех, кто слишком долго прятал то, что чувствует. — Ты боишься, — сказала она тихо. — Боишься, что его убьют. Как Теофила. Он не ответил. Не отстранился. Не подтвердил. Но его рука накрыла её ладонь — грубо, по-своему, с той неуклюжей нежностью, которая была ему свойственна. — Я никого не боюсь, — сказал он. — Я принимаю меры предосторожности. Флоренс усмехнулась — на этот раз тепло, по-настоящему. — Тот же ответ. Те же слова. Ты ни капли не изменился за пятнадцать лет, Аластор Грюм. — Зачем менять то, что работает? — Он наклонился, и его лоб коснулся её лба. Жест, который был интимнее любого поцелуя. — Кейма нужно прятать. Не только от Пожирателей. От него самого. Он не понимает своей ценности. Думает, что его можно заменить. А его нельзя. — Знаю, — Флоренс закрыла глаза. — Поэтому я здесь. Поэтому я подписываю его отчёты своим именем. Поэтому я... — Она замолчала, собираясь с мыслями. — Аластор, они уже копают. Под молодых учёных. Я слышала разговоры в Министерстве. Темные ищут таланты. Для своих экспериментов. — Знаю. — Если они узнают, что Кейм — автор нейтрализатора... — Не узнают. — Его голос стал жёстким, командирским. — Я не допущу. — Ты не можешь быть везде, — возразила она. — У тебя одна операция за другой. Ты спишь по три часа в сутки. Ты... — Фло, — перебил он. — Хватит. Она замолчала. Открыла глаза. Посмотрела на него — на его жёсткое, изрезанное лицо, на ранние морщины, на седину, которая уже пробивалась у висков. Ему было тридцать пять. Выглядел на все пятьдесят. — Ты тоже не вечен, — сказала она. — Я живучий, — усмехнулся он. — Меня даже Круциатус не берёт. — Ты просто не хочешь проверять. Он ничего не сказал. Только притянул её ближе — резко, по-своему, так, что она уткнулась носом в его ключицу. И замер. Они стояли так несколько мгновений — в тишине, нарушаемой только шипением пластинки и далёким шумом Лондона за окном. — Оставь сырники, — сказала она наконец в его грудь. — Рейчел напекла целую гору. Генри передал. Сказал, жена волнуется, что вы голодаете. — Я не голодаю. — Ты питаешься тем, что найдёшь в карманах. — Это называется «полевая кухня». — Это называется «жрать на бегу». — Она отстранилась, посмотрела на него снизу вверх. — Сядь. Я разогрею ужин. И ты расскажешь мне всё, что знаешь об их поисках. Без утайки. — А если я не хочу? — Аластор. — Ладно, — он сдался. Неохотно, с видом человека, которого лишают последней радости. — Но сначала кофе. Тот, который ты варишь. С кардамоном. — С кардамоном я варю только по воскресеньям. — Сегодня воскресенье. — Сегодня вторник. — Значит, сделаем исключение. Он фыркнул. Сел за стол. Положил перед собой карту — ту самую, с которой пришёл. Развернул, придавил края кружкой и солонкой. — Смотри, — сказал он, возвращаясь к деловому тону. — Вот здесь они были в прошлый раз. А здесь — неделю назад. Смещаются к северу. Если Кейм не закончит нейтрализатор до конца месяца... — Он закончит. — Откуда такая уверенность? Флоренс поставила перед ним тарелку. Сырники — горячие, румяные, пахнущие творогом и ванилью. — Потому что он — гений, — сказала она просто. — И потому что у него есть ради кого стараться. Жена. Дочь. Второй ребёнок на подходе. Он не сдастся. Грюм смотрел на тарелку несколько секунд. Потом взял вилку. — Ты тоже не сдалась, — сказал он тихо. — Пятнадцать лет. С этим... — Он кивнул на её руки, на стол, на всю её жизнь, которую она выстроила вокруг его отсутствия. — Я не сдаюсь, — ответила Флоренс, садясь напротив. — Я просто жду. Когда ты наиграешься в войну. — Я не играю. — Знаю. — Она взяла свою кружку — белую, с отбитым краем. — Поэтому и жду. Он не ответил. Но его нога под столом — тяжёлый сапог, перепачканный рыжей глиной — осторожно коснулся её тапочка. Флоренс сделала вид, что не заметила.