А виноват - Я

Закатилось уж давно солнце красное за свод небесный. Темнота не пугала, она была пристанищем. Один. Темно. Есть в жизни некоторые константы. Но закономерность эта не столько расстраивала, сколько успокаивала. Темно. Но никто не тронет. Никто не кричит, не молчит громче бури. Ты просто есть, такой какой уродился. Можно выдохнуть. Однако у погоды были свои планы. С сумерками пришел холод. Когда кончики пальцев начали неметь, богатырь понял, что пора. Все битвы на сегодня проиграны. А начинался день хорошо. Ну… первые полчаса. Потом дозор этот. Финист, вот же пень, страус, идиот. Он, значит, чуть не погиб, потому что страусу скучно, видите ли, стало. А виноват он, даже отец не поверил. С одной стороны, понятно, как ж тут поверишь: главный дружинник у новобранца меч забрал в насмешку. Смешно. Былину можно сложить. Хотя нет, здесь скорее… как там её… небылица. Да небылица. Только отчего то невеселая. Внезапу у ног мелькнуло нечто. Была то соседская кошка Снежка - из купины вышла, круга нагуливавши. С разных краёв доносился хор, да аки певчие лады меж собой не ведали, птах и иной твари . Ветер стужу нёс, да так и не одолевал, коли даже пытался, жар в челе . Было невесело, и в голове до сих пор всплывают слова отца: «Чаял я, что коль не удалого ратника, не оружейника, но хоть воина взрастил я, а нет — ошибся. В сием моя вина», и, наверное, это ранит больше всего. Лучше б ударил, а эти слова, этот взгляд. Чёрт. Он же вот недавно почувствовал каково это иметь отца, что пусть и не понимает, вещи странные говорит, но смотрит с теплотой от которой до сих пор было непривычно... Дурак, думал это навсегда уже. Пальцы как назло начали повторно зудеть. А вот и изба. Что ж, деваться некуда, под землю не провалишься, даже в метро не зайдешь погреться. Взобравшися по знакомым ступеням, кои постанывали, яко чуя недоброе, и, на миг замеревши, отворил Иван дверь. Шаги его, ранее задумчивые, стали будто механическими, аки не он идет, а кто-то за ниточки дергает, словно куклу на нитях. Чуть очи приподняв, что половицы считали, уши навострил он. С порога терема, картина встретила его нежданная: отец стоял посреди светлицы, в окно взирая и в раздумье главу теребя. Получится ли проскочить? Должно ж хоть сейчас повезти. Скрипнула половица. Не повезло. Что ж, бежать некуда. Набегался он, так говориться сегодня, будем тренировать эту вашу смелость безрассудную, точнее — отвагу и стойкость. Но вот отец поворачивает голову. Лицо его суровое, как всегда, но взгляд… какой-то… грустный, что ли. Узрев Ивана, поднялся он; уголки уст его на мгновение дрогнули, аки коснулось их солнце ясное; зинув на половицы, поднял Илья очи. – Иван, – начал он, но внезапу осекся и глас его стал проще. – Я… поглаголить хотел я. Иван сглотнул. Сейчас начнётся разнос за трусость на поле боя, за разговор после, за поведение, за то, что он… он не тот… – Илья Муромец я, – вдруг пророкотал отец, как в былине, – и негоже мне верить наговорам, что сын мой – трус. Не оправдать мне малодушие сего. Не вязалось у меня в душе, что добрый молодец, Финист Ясный Сокол, подставил, да как подло, товарища своего ратного! Иван плавно, ако бы боясь спугнуть сию правду, очи поднял, а затем и главу . Что? Отец… он поверил? Это всё была лишь шутка судьбы?! На лице нервно дернулось подобие улыбки. – Наконец-то ты правильные вещи говоришь, батя, в будущем это будет называться презумпция невиновности, – выдохнул Иван. Илья вздохнул, взор его помрачнел. – Как стали люди правдивые свидетельствовать, да сложилось всё одно к одному, понял я, что не брешешь ты, – рек богатырь. – Свидетели ту же правду вещают. Обдумал я всё. Суду бывать. Ивана аки водой студёной окатили. Смеётся судьба. – Бать…к..какой ещё суд, сам ж сказал, что теперь знаешь, что оружия мне не дали, так как же… Отец пресек слово его, продолжая свой приговор: – За то, что сына княжьего безоружным оставил. Иван выдохнул, отлегло сердце его. Да вот оно что. Пронесло. Да как пронесло — получит этот страус по заслугам, доигрался наконец. Уста его уже хотели в улыбку сложиться, но Иван решил пока что утаить ликование от сей победы. – Справедливо, – твёрдо молвил Иван. Илья лишь закусил губу, очи его на миг помутнились. – А что там мне полагается, будет компенсация морального вреда? Или что у вас, двор подметать заставят, али цветочки сажать, или дозор какой? Илья вскинул очи на него с легким недоумением. – Прости, не разумею я, о чем ты молвишь, да понять постараюсь. Конь пень станция за вред моральный. Али ты про города заморские? Иван чуть улыбнувшись, начал изъяснять: – Темнота. Моральный вред — это когда за то, что мне пришлось страдать, мне положено выплатить денежку там. Но ты не переживай, у нас тоже не все судьи слова такие знают, а ты хоть пытаешься. Однако попытка направить диалог в русло желаемое успеха не поимела. Лик Ильи вновь помрачнел. – Какие деньги, чтоб откупился он, а дальше что? Руки за спиной у вас свяжет, дабы духу прибавилось? Али ноги, дабы не убежали, куда не следует? – В очах отца замелькали искры гнева. – Не откупиться он, а за дело ответит. Горько это… да что ж осталось… Коль голова не работает у него, так ничего, вразумим и другим в назидание будет. Иван, явно не чаявший столь бурной речи, молвил осторожнее: – Хорошо, без морального вреда так без морального. А что? Дворы он мести там будет? Гнев, что пылал в очах, на миг сменился в лице отца глухим недоумением. – Дворы? – рёк он, аки бы слово сие услыхал впервые – Какие дворы? Товарища он чуть не убил своей глупостью, да даже не глупостью … Алёшка-то даже, и тот понял, что не дело Финист учудил. Видя, что чадо его, понять то пытается, да не дошло ещё, Илья еще более нахмурился; тучи сгущалися. – Али забыл, что ль, ты устав дружины? Всё то ты ведаешь, а… Илья вновь пресёк себя, взор его на миг метнулся к оконцу. – Знаешь ты, да молвить боишься, многие бояться, а я не побоюсь скажу, чего бояться, — переветника , что ли. – Не договорив, Илья испустил тяжкий вздох. Лик его исказила горькая усмешка, воззрившись куда-то вправо, он продолжил: – А знаешь, ведал Финист устав, при мне вот глаголил статию седьмую, слово в слово, да вот запамятовал в дозоре — за это и ответит. Завтра это будет, на рассвете. Иван, силясь не явить, что не учил номера статей, слегка кивнул. Но огонек в его очах уже не плясал так радостно и свободно. Интрига? Выжидание. И холодок аки иней. – Будет суд? – Суд старейшин, а после, ибо мало будет одного слова нашего, суд народа, на площади. Прежде высекут его до полусмерти, дабы плоть искупила вину и видел всяк, что равны мы все, и не боялся народ правду молвить, и опосля предстанет он. – Илья гневен был: персты в пясть сжатые, тёмный взгляд, да гласу, грохотавшему, аки сталь али гром поднебесный, словно еле хватало силы-матушки. – Но гадать-то неча, сам он ведает, кара в статье лишь одна. Поэтому к тому времени и виселицу уж сколотят. Жаль… – могучий богатырь словно обжегся сем словом, да, вздохнув тягостно, продолжил: – что не уберегли… парнишку. Потерпевший вдруг очи поднял на Илью, тщательно выискивая намёк на шутку. Но отец смотрел на него тяжелым взглядом. Серьёзно. Грозя подобным наказанием, он говорил так, будто сообщал о том, что сегодня будут заморозки. Как же, он здесь уже больше двух лет и ни разу не слышал о подобных зрелищах. Это должно быть шуткой. Это абсурдно. А потом ударило по-настоящему. Он представил себе не верёвку, не кнут, а человека, что кричит от боли на глазах у всех, а потом стоит, ожидая свой последний вдох, и всё; вечером он уже не перебросится с ним колкостями, он никогда больше не услышит его, его больше не будет. Но стоп, это ж Финист, задира эдакая, из-за него, чёрт возьми... Но нет, то, что должно было помочь, бесповоротно выбило землю из-под ног. Финист, чьё лицо всегда надменное, лежит и кричит. Вокруг толпа. Во взгляде богатыря погасла гордость, но осталось ли там что-то? Картинка меркнет, остается леденящая пустота. Сердце стучало, словно пытаясь отбить дневную норму, и будто нагоняло в голову столько крови, что было невозможно думать. В голове всплыла фраза: «Они боль свою на тебя вылили, не умеют они по-другому». Персты сжались в кулаки. И… стали белыми; ноги стояли на тех же половицах, отбрасывая тень от пламени в печке, от которого исходило тепло и приятный треск. Сквозь пелену стали различимы слова Ильи: – … сынок, тяжелее дело предстоит. Ведаю – о многом прошу. Не смыть его вину, но оттого и горечь в сердце нашем — товарища не уберегли. Так коли осознает он своё дело и не захочет умирать с ним, он может попросить с тобой встретиться, дабы покаяться. Не прошу я тебя его прощать, но внемли. Яко воин — воина. Без колкостей, без шуток, без злобы — стерпи сей миг, ведь скоро некого будет терпеть. Он… заслужил, заслужил этот разговор, и ты это знаешь. Дай ему слово молвить перед концом. Отпусти его с миром. Веско это. Для него и для тебя тоже. Коли невмоготу, представь, что даёшь дар последний, что превратится иначе в камень.