𖤐 Часть 3

Они сидели на кухне с утренним кофе. Солнечные лучи играли в паре, поднимающемся из чашек, но на лице Маши лежала тень усталости. — Мне опять снился тот же сон, — тихо сказала она, глядя в свою чашку. — Та же комната с высокими окнами, тот же запах гари... и на полу лежит эта вещь. Серебряная звезда. Я вроде бы должна её взять, но не могу. — Она посмотрела на сестру. — И я абсолютно точно знаю, что никогда в жизни не видела ничего подобного. Откуда тогда эти образы? Женя, которая уже несколько недель наблюдала, как сестра мучается от бессонницы, нахмурилась. Она положила свою руку поверх руки Маши. — Знаешь, а ведь это может быть не просто сон. Мозг иногда вытаскивает откуда-то обрывки забытых впечатлений. Может, ты видела что-то похожее в фильме, в музее? Или у кого-то из знакомых такое украшение? Маша покачала головой, её взгляд был отрешённым. — Нет... Оно кажется таким старым. И очень важным. Как ключ. — Тогда давай найдём его, — неожиданно предложила Женя. — Если этот образ так тебя преследует, возможно, стоит его найти в реальности. Сделаем запрос в поиске по картинкам. Может, это какое-то известное украшение, исторический артефакт. По крайней мере, мы будем знать, с чем имеем дело. И, может, тогда кошмары отступят. Идея показалась Маше странной, но в то же время заманчивой. Облечь призрачный образ из сна в реальные очертания. Она неуверенно кивнула. — Хорошо. Давай попробуем. ———•𖤐•———• 𓅪𓅫 •———•𖤐•——— Эпоха Чосон Пхеньян пёстрой и шумной рекой разливался у подножия королевского дворца Кёнбоккун. Мира и Джин-хи, две сестры в простых, но опрятных одеждах пробирались сквозь толпу, неся плетёные корзины для закупок. Их статус поварих дворцовой кухни обязывал к скромности, но не мог скрыть природной стати. — Не отставай, — бросила через плечо Мира, старшая. Её лицо, обычно спокойное, сейчас было сосредоточено на списке в уме: рис, соевые бобы, специи. — У нас нет времени на пустое. — Я не отстаю, — отозвалась Джин-хи, её взгляд уже блуждал по прилавкам, задерживаясь на ярких безделушках. Внезапно Мира замерла. Её внимание привлёк заваленный старьём прилавок. Среди потрёпанных лаковых шкатулок и сломанных гребней лежал небольшой серебряный кулон. Пятиконечная звезда. Потускневшая, с потёртыми гранями, она казалась чужеродной в этом мире изогнутых линий и цветочных узоров. — Что ты нашла? — Джин-хи встала рядом. Мира не ответила. Она медленно протянула руку, но не дотронулась, лишь провела пальцем в воздухе над холодным металлом, будто ощущая его тепло. — А, эта диковинка, — проскрипел старый торговец, его морщинистое лицо скрывала тень от широких полей шляпы. — Легенда в моей семье. Мой предок, служивший при дворе в Сеуле ещё во времена правления короля Сукчона, купил её у голодающего чужеземца. Тот был с корабля, что пришёл из-за океана. Говорили, он бормотал что-то о «проклятии» и «вечном обете». Отдал реликвию за миску риса и кусок рыбы. С тех пор она кочует по нашей семье, но никто так и не понял её тайны. Мира отвела руку, будто обожглась. — Сколько? Торговец назвал цену. Для дочерей бедного клана Ким, даже служащих во дворце, она была неподъёмной. — Безумие, — холодно отрезала Мира. — Платить столько за историю о каком-то обезумевшем моряке. Это не острый нож для кухни и не мешок риса. Пойдём, Джин-хи. Она развернулась и пошла прочь, не оглядываясь. Джин-хи на мгновение задержалась, её взгляд прилип к серебряной звезде. В нём было нечто большее, чем простое любопытство — щемящее, необъяснимое чувство, будто зов из глубокого колодца памяти. Закупив всё необходимое, они направились к дворцу. У самых ворот, под строгими взглядами стражников, Джин-хи вдруг остановилась. — Я... я забыла купить имбирь. Иди, я быстро догоню. Мира, отягощённая полными корзинами и мыслями о меню, лишь кивнула, не заподозрив подвоха. Как только старшая сестра скрылась за воротами, Джин-хи рванула обратно вглубь рынка. Она подбежала к прилавку, её грудь вздымалась от быстрого бега. — Я беру его, — выпалила она, с силой разжимая кулак, в котором лежали все её скромные сбережения — несколько монет чон. Торговец с усмешкой взвесил монеты на ладони. — Младшая сестрица оказалась мудрее старшей. Интуиция — великая вещь. — Он протянул ей кулон. Джин-хи схватила его. Металл был холодным, но в её руке он словно излучал смутное тепло. Она сунула его за пазуху и побежала обратно к дворцу, на ходу поправляя одежду. У ворот её догнала Мира. — Где имбирь? — спросила она, заметив пустые руки сестры. Джин-хи встретила её взгляд, и в её глазах плескалось странное возбуждение. — ...передумала. Решила, что и без него обойдёмся. ———•𖤐•———• 𓅪𓅫 •———•𖤐•——— Их комната в служебном флигеле дворца была крошечной и аскетичной: циновки на полу, низкий столик да два аккуратно свёрнутых матраса для ночного отдыха. После долгого дня на шумной кухне здесь было их тихое убежище. Вечерний свет мягко струился через оконную решётку, окрашивая комнату в тёплые тона. Мира, уставшая, но довольная, расставляла на столике их скромные личные покупки: пакетик с ароматными сушёными хризантемами для чая, баночку густого мёда — редкую роскошь, и несколько спелых хурм, купленных у старухи на окраине рынка. — Всё-таки хорошо, что мы взяли хурму, — сказала Мира, разрезая один оранжевый плод и протягивая половинку сестре. — Сладкая. Джин-хи взяла хурму, но ела её рассеянно, её пальцы нервно перебирали складки чима. Она смотрела, как сестра аккуратно раскладывает свои сокровища, и в её сердце копилось тёплое, нетерпеливое волнение. — Он был прав, — вдруг тихо начала Джин-хи, заставляя Миру поднять взгляд. — Кто? — Тот старик на рынке. Насчёт интуиции. — Джин-хи глубоко вздохнула и потянулась к своему поясу. — Я не покупала имбирь. Она разжала пальцы, и на её ладони лежал тот самый серебряный кулон-звезда. В мягком свете комнаты он казался не потёртым, а древним, и его странная, чужеродная геометрия выглядела загадочно и прекрасно. — Я не могла оставить его там, — Джин-хи говорила быстро, слова путались. — Он был таким... одиноким. И когда я его увидела, я подумала... я подумала о тебе. О том, как ты всё для нас делаешь. И как редко что-то бывает просто для красоты. Она протянула кулон сестре, её глаза сияли смесью надежды и боязни быть отчитанной. Мира замерла, её пальцы, только что державшие хурму, застыли в воздухе. Она смотрела то на сияющие глаза сестры, то на серебряную звезду. Строгость в её чертах растаяла, уступая место нежности и глубочайшей трогательности. Она медленно, почти с благоговением, взяла кулон. — Дуреха, — прошептала она, но в её голосе не было упрёка, только безмерная нежность. Она сжала металл в ладони, чувствуя его прохладу. — Глупая, беспечная девочка. Тратить все свои сбережения на какую-то... — она замолчала, не в силах назвать это «побрякушкой». Потому что это было нечто большее. Она подняла взгляд на Джин-хи, и её глаза блестели. — Спасибо, — просто сказала Мира, и в этом слове был целый мир их сестринской любви. — Это... самая бессмысленная и самая прекрасная вещь, что у меня есть. Но больше так не делай. Деньги нам нужны на жизнь, а не на безделушки. — Обещаю, — тут же согласилась Джин-хи, сияя от счастья, что подарок принят. Она подвинулась ближе, чтобы рассмотреть кулон в руке сестры. — Надень его. Мира уже собиралась приколоть его к своему чхогори, как вдруг снаружи, прямо под их окном, раздался глухой стон, а затем тяжёлый, неприятный звук падения тела. Сестры встрепенулись, взгляды полные тревоги, встретились. Мира жестом велела сидеть тихо и неслышно подкралась к двери, прислушиваясь. Тишина. Она медленно, на один глаз, приоткрыла дверь. На пороге, в темноте, лежал мужчина. Его тёмная одежда сливалась с ночью, но свет из комнаты выхватывал бледное, искажённое болью лицо и тёмное, раскисшее от крови пятно на его боку. Джин-хи, заглянув через плечо сестры, ахнула и тут же рванулась вперёт. — Он ранен! Ему нужна помощь! — Стой! — резко схватила её за руку Мира, её лицо стало маской напряжённой осторожности. — Не трогай его! Мы не знаем, кто он! Может, это разбойник, беглый преступник... Если его найдут здесь, с нами, нам не сносить голов! — Но он умирает, Мира! — в голосе Джин-хи слышались слёзы. — Мы не можем просто оставить его здесь, как собаку! Мы же не звери. Посмотри на него! Мира сжала губы, её взгляд метался от бледного лица незнакомца к полному отчаяния лицу сестры. Её практичный ум кричал об опасности, но сердце, всегда такое твёрдое, не могло устоять перед мольбой Джин-хи. Она не могла позволить сестре одной нести этот риск. — Чёрт с тобой, — сдавленно выдохнула она. — Помоги мне затащить его внутрь. Быстро, пока никто не увидел! Вместе, приложив все силы, они втащили тяжёлое, безвольное тело в комнату и закрыли дверь. Тёплая, уютная атмосфера была разорвана. Теперь в их убежище пахло кровью, пылью и страхом. Мира, всё ещё сжимая в потной ладони серебряный кулон, смотрела на незнакомца, чувствуя, как почва уходит у неё из-под ног. Джин-хи же уже спешно отыскивала чистую ткань и воду, её глаза горели решимостью. Раненый мужчина лежал на циновке, которую они кое-как подстелили. Теперь при свете масляной лампы было видно всё: глубокую рваную рану на боку, грязь на лице, дорогой, но испачканный кровью и пылью чхогори. Он был не простым крестьянином. — Дай сюда воду, — приказала Мира, и её голос прозвучал удивительно спокойно. Весь её страх куда-то испарился, уступив место холодной, практичной решимости. Они уже ввязались в это. Теперь надо было исправлять последствия. Джин-хи подала ей миску с водой и чистые полоски ткани, оторванные от старого чима. Мира, не колеблясь, принялась за работу. Её движения были точными и быстрыми — годы на кухне научили её ловкости и умению обращаться с острыми предметами и нежным тестом, а сейчас эти навыки пригодились, чтобы очистить и промыть рану. Она не была лекарем, но знала основы. Джин-хи, стоя на коленях рядом, подавала ей всё необходимое, её глаза были прикованы к бледному лицу незнакомца. — Он выживет? — прошептала она. — Если не умрёт от потери крови и если грязь не попадёт внутрь, — коротко ответила Мира, с усилием перевязывая рану. — И если нас не обнаружат. Это самое главное «если». Она закончила и откинулась назад, вытирая лоб окровавленной рукой. В крошечной комнате повисло тяжёлое молчание, нарушаемое лишь прерывистым дыханием раненого. Прошло несколько часов. Ночь за окном была глухой. Сестры сидели у его изголовья, не в силах заснуть. Вдруг мужчина застонал, его веки затрепетали. Джин-хи тут же встрепенулась, поднесла к его губам ковшик с водой. Он с трудом приоткрыл глаза. Взгляд был мутным, неосознанным, но он увидел склонившееся над ним молодое женское лицо, полное тревоги и сострадания. — Где... — его голос был хриплым шёпотом. — Ты в безопасности, — тихо сказала Джин-хи. — Молчи, береги силы. Он попытался кивнуть, но слабость снова накатила на него, и он погрузился в забытьё. — Видишь? — Джин-хи обернулась к сестре, в её глазах горел огонь. — Он не злодей. Он... он благороден. Я это вижу. — Ты видишь то, что хочешь видеть, — устало возразила Мира. — Мы ничего о нём не знаем. — Но мы спасём его, правда? — в голосе Джин-хи слышалась мольба. — Мы не можем его выбросить теперь. Мира вздохнула. Она посмотрела на сестру, на её наивное, полное веры лицо, а потом на раненого. Её собственная осторожность боролась с чем-то другим — с тем самым чувством, что заставило её впустить его сюда. С долгом. С тем, что бросить его сейчас было бы куда большим злом, чем первоначальный риск. — Да, — наконец сказала она. Ей не оставалось другого выбора. — Мы спасём его. Но, Джин-хи... — она посмотрела сестре прямо в глаза. — Он должен уйти, как только сможет ходить. Никаких вопросов. Никаких имён. Поняла? ———•𖤐•———• 𓅪𓅫 •———•𖤐•——— Королевская кухня представляла собой отдельный, шумный мирок, где в воздухе стоял густой пар, смешанный с ароматами десятков специй, тушеного мяса и свежего риса. В центре, у огромной печи, стояла Мира. Её лицо, обычно спокойное, было напряжено и собрано. Сегодняшний ужин для его величества был её полной ответственностью. — Тангсуйк должен быть идеальным, — её голос, негромкий, но чёткий, заставил поварёнка-помощника выпрямиться. — Мясо должно таять во рту. Огонь убавить, пусть томится дальше. Она сама проверила цвет и консистенцию соуса для янджом — того самого, что готовила Джин-хи. Всё было безупречно. Она двинулась дальше, пробуя кончиком пальца соус для намуля, проверяя упругость свежеприготовленного мука и отдавая распоряжения о сервировке риса. Наступил критический момент — приготовление кви-тхан, прозрачного супа с мясными фрикадельками, блюда, которое король потреблял лично у неё из рук. Мира сама подошла к очагу. Её движения были лишены суеты, полны почти священного ритуала. Она лично проверила бульон, капнув каплю на тыльную сторону ладони. Кивнула. Затем взяла серебряное ситечко и убрала малейшую плёночку жира с поверхности, делая бульон абсолютно прозрачным, как горный хрусталь. — Подача, — объявила она. Начался сложный церемониал. Блюда расставили на столиках-собанах. Мира лично проверила температуру каждого керамического сосуда. Затем она возглавила процессию слуг, несущих еду в королевские покои. Её безупречно чистая белая одежда, тхэнни и чхима, выделялась на фоне тёмных деревянных стен дворца. Войдя в пиршественный зал, она опустилась на колени, коснувшись лбом прохладного каменного пола. Король, восседавший на возвышении, был скрыт от неё ширмой. — Ваше Величество, — её голос прозвучал ясно и почтительно. — Ваши слуги осмеливаются предложить вам эту скромную трапезу. Один из евнухов, Чан-сан, принял из её рук пиалу с супом кви-тхан и, с поклоном, передал её за ширму. Мира оставалась на коленях, не двигаясь, пока не раздался тихий, одобрительный кивок и сдержанные слова благодарности от монарха. Только тогда она позволила себе сделать незаметный выдох. Её долг был исполнен. Но вместо облегчения сердце сжала тяжёлая дума. Где-то в её крошечной комнате лежал незнакомец, чьё присутствие могло в мгновение ока разрушить всё это — её карьеру, её жизнь, жизнь её сестры. И пока ароматы изысканных яств ещё витали в воздухе, в её душе уже поселился холодный, липкий страх. ———•𖤐•———• 𓅪𓅫 •———•𖤐•——— В крошечной комнате за кухней царила непривычная тишина. Джин-хи сидела на полу, склонившись над деревянной ступкой, где она растирала лечебные травы. Ритмичный стук пестика был единственным звуком, нарушающим покой. — Вы всегда так усердны? Голос Ыйчжо, тихий и ещё слабый, заставил её вздрогнуть. Она подняла глаза и встретилась с его взглядом. Он уже не был мутным от боли, а стал ясным, тёмным и невыносимо пристальным. — Только когда от этого зависит чья-то жизнь, — парировала она, стараясь, чтобы голос не дрогнул, и снова уткнулась в ступку. Она чувствовала его взгляд на себе — на своих руках, на склонённой шее, на губах. Это было одновременно и тревожно, и пьяняще. — Ваша сестра… она из тех, кто выживает, — продолжил он, размышляя вслух. — А вы… вы из тех, кто живёт. Джин-хи на мгновение замерла. — Это плохо? — Нет. — В его голосе послышалась лёгкая, едва уловимая улыбка. — Это редкость. В моём мире… в мире, из которого я пришёл, нет места для такой искренности. Она сжигает быстрее, чем пламя. Он попытался приподняться на локте, и лицо его исказилось от боли. Джин-хи тут же забыла о своей работе и подскочила к нему. — Не двигайтесь! Вы снова откроете рану. Она наклонилась, чтобы поправить подушки, и он почувствовал лёгкий запах трав и мыла, исходящий от её волос. Она была так близко. Её пальцы, касающиеся его плеча, были удивительно нежными для рук, знающих тяжёлую работу. — Почему вы рискуете? — вдруг спросил он, уже не скрывая любопытства. — Для незнакомца. Для меня. Джин-хи замерла, её рука всё ещё лежала на его плече. — Потому что никто не заслуживает умирать в одиночестве в грязи, — её ответ был простым и идущим от самого сердца. Она посмотрела на него, и в её глазах не было ни страха, ни расчета, только чистая, безрассудная убеждённость. — И потому что я верю, что в каждом есть свет. Даже в том, кого преследуют тени. Ыйчжо смотрел на неё, и в его обычно холодных, отстранённых глазах что-то надломилось. Он, видевший в жизни лишь предательство, кровь и интриги, не мог понять эту девушку. Она была как ребёнок, держащий в руках зажжённый факел в пороховом погребе, не ведая об опасности. — Вы ошибаетесь, — тихо сказал он, но в его голосе не было прежней твёрдости. Была лишь усталость и странная, несвойственная ему мягкость. — Ваша вера… она может вас погубить. — Тогда пусть, — прошептала Джин-хи, и её пальцы невольно сжали ткань его рубахи. — Лучше погибнуть, веря в людей, чем жить в постоянном страхе перед ними. Их взгляды встретились и замерли в тишине. В воздухе висело невысказанное признание, робкое и опасное. В эту секунду он перестал быть для неё просто раненым незнакомцем. А она для него — просто спасительницей. Между ними протянулась невидимая нить, хрупкая, как утренняя роса, и от того ещё более ценная. Дни слились в череду украденных мгновений. Рана Ыйчжо затягивалась, но невидимая рана — привязанность между ним и Джин-хи — лишь воспалялась. Мира, поглощённая дворцовыми заботами, лишь краем глаза замечала, как меняется сестра. Как та стала чаще улыбаться впустую, как её пальцы тянулись поправить волосы, когда она подходила к их домику. Их мир сузился до четырёх стен. Пока Мира была на кухне, они были одни. Он рассказывал ей о далёких горах, о которых она только слышала, а она — о мечтах, что никогда не осмеливалась поведать сестре. Он учил её распознавать следы зверя по лесу, а она — различать оттенки вкуса в простой похлёбке. В её присутствии его холодная сдержанность таяла, как лёд под лучом солнца. Однажды ночью, когда луна заливала комнату серебристым светом, он не отпустил её руку, когда она передавала ему чашу с водой. — Джин-хи, — произнёс он, и её имя на его устах звучало как клятва. — Я не могу больше лгать тебе. Он рассказал ей всё. Не оправдываясь, без прикрас. О Главном Государственном Советнике Юне. О приказе. Об истинной цели его присутствия во дворце — убить короля. Воздух в комнате застыл. Джин-хи вырвала руку, отшатнувшись, как от ужа. В её глазах читался шок, неверие, страх. — Зачем… зачем ты говоришь мне это? — прошептала она. — Потому что с тех пор, как я узнал тебя, эта миссия стала для меня проклятием, — его голос был хриплым от напряжения. — Потому что я смотрю на тебя и понимаю — я не могу этого сделать. Не теперь. Не после всего. Он снова взял её руку, и на этот раз она не сопротивлялась. — Беги со мной, — страстно выдохнул он. — Как только я выполню то, что должен… нет, я не выполню это. Мы просто исчезнем. Сегодня. Сейчас. Уедем так далеко, где никто не найдёт нас. Где не будет дворцов, заговоров и убийств. Только ты и я. Сердце Джин-хи бешено колотилось. Голос разума, голос Миры, кричал внутри, предупреждая об опасности, о безумии. Но её сердце, ослеплённое первой в жизни страстью, уже сделало выбор. — Да, — прошептала она, и это слово было одновременно и предательством, и обетом. — Я пойду с тобой. ———•𖤐•———• 𓅪𓅫 •———•𖤐•——— Кухня опустела после дневной суеты. В воздухе висели остаточные запасы чеснока, имбиря и кунжутного масла. Сестры мыли огромные медные котлы. Скрип песка и шуршание щёток были единственными звуками, пока Мира не нарушила тягостное молчание. — Он почти здоров, — её голос прозвучал громко в тишине. — Ещё день, максимум два. И он уйдёт. Джин-хи, склонившаяся над котлом, напряглась, но не подняла головы. — Да. Я знаю. — И слава Богам, — Мира с силой протёрла борт котла. — Эта ноша была слишком тяжёлой. Каждую ночь я жду, что стража постучит в нашу дверь. — Он не причинит нам вреда, — тихо возразила Джин-хи. — Ты не можешь этого знать! — Мира резко повернулась к сестре. — Ты ничего о нём не знаешь! Кто он? Откуда? Почему его хотели убить? Ты закрываешь глаза на самые важные вопросы, Джин-хи! — Я знаю его достаточно! — вспыхнула Джин-хи, наконец поднимая взгляд. В её глазах горел странный огонь — смесь страха и решимости. — Я знаю, что он не хотел никого убивать! Что его заставили! И что… что он уйдёт. И я уйду с ним. Последние слова повисли в воздухе, тяжёлые и необратимые. Мира застыла, не в силах поверить в услышанное. — Что? — с ужасом выдохнула она. — Я сказала, я ухожу с ним, — повторила Джин-хи, её голос дрожал, но она не отводила взгляда. — Когда он уйдёт, я пойду рядом. Мира сделала шаг вперёд, её лицо исказилось от боли и гнева. — Ты с ума сошла? Ты даже не знаешь, кто он! Ты бросаешь всё — наш дом, наше ремесло, меня — ради незнакомца, которого мы подобрали в канаве? А кто он, Джин-хи? Скажи мне! Кто он, что ты готова предать ради него всю свою жизнь? Джин-хи молчала, губы её дрожали. — ОТВЕЧАЙ! — крикнула Мира, и её голос сорвался, отдаваясь эхом по пустой кухне. — Он наемник! — выкрикнула Джин-хи, и слёзы, наконец, хлынули из её глаз. — Его наняли, чтобы убить короля! Довольна теперь? Да, он убийца! Но он не хотел! Он не злой! И я люблю его! Слова, словно удары кинжала, вонзились в Миру. Она отшатнулась, будто от физического удара. — Убийцу… — прошептала она, глядя на сестру с леденящим душу недоверием. — Ты бросаешь меня ради наёмного убийцы? Ты, которая не могла добить раненого фазана во дворе? Ты хочешь связать свою жизнь с человеком, который за деньги отнимает её у других? — Он не такой! Он… — Он использует тебя! — взревела Мира, теряя последние остатки самообладания. — Ты для него — удобное укрытие, глупая девочка, которая выходила его и влюбилась! Как только ты станешь обузой, он перережет тебе горло и даже не моргнёт! Ты для него — никто! А он для тебя — всё? Ты предаёшь нашу семью, нашу честь, нашу кровь ради того, кто тебя же и убьёт! — Ты ничего не понимаешь! — рыдала Джин-хи. — Ты всегда всё контролируешь! Ты никогда не рискнёшь, не почувствуешь! Я не могу больше дышать в этих стенах! Я хочу жить, а не выживать! — Жить? — Мира застыла, и её гнев внезапно сменился ледяным, всепроникающим отчаянием. — Ты называешь жизнью бегство с преступником, за которым охотится вся страна? Это не жизнь, Джин-хи. Это самоубийство. И ты хочешь совершить его, плюнув в лицо той, которая растирала тебе грудь, когда ты кашляла, которая отдавала тебе свой ужин, когда тебе было голодно, которая всегда была с тобой! Она посмотрела на сестру, и в её глазах стояла такая беспросветная боль, что Джин-хи невольно опустила голову. — Если ты сделаешь этот шаг, — тихо, но очень чётко сказала Мира, — для меня тебя больше не существует. Мы не сёстры. Ты для меня — чужая. Мёртвая. Развернувшись, Мира вышла из кухни, оставив Джин-хи одну среди блестящей посуды и горького запаха разбитой любви. ———•𖤐•———• 𓅪𓅫 •———•𖤐•——— Комната тонула в полумраке, освещённая лишь одной масляной лампой, отбрасывающей длинные, пляшущие тени.  За лакированным письменным столом, на котором лежали свитки с докладами и карты, восседал Главный Государственный Советник Юн. Его лицо, испещрённое морщинами, казалось высеченным из старого желтоватого камня. В его позе не было ни капли напряжения — лишь абсолютная, незыблемая власть, впитывающая пространство вокруг себя. Перед столом, почтительно склонив голову, стоял человек в тёмной, простой одежде и с маской, скрывающей нижнюю часть лица. Его поза была подобострастной, но в напряжённых плечах читалась готовность. — Неудача, — голос Юна был тихим, ровным, без единой нотки гнева, и от этого становилось лишь страшнее. Он не повышал тон. Он констатировал факт, и этот факт был смертным приговором. — Тот, кого я послал, оказался слаб. Слишком мягкосердечен. Он позволил жалости затмить долг. Человек в маске молчал, не смея поднять глаз. — Слабость — это болезнь, что разъедает могущество изнутри, — Юн медленно провёл длинным, костлявым пальцем по полированной поверхности стола, будто стирая невидимую пыль. — И её следует прижигать. Железом и огнём. Ты понимаешь меня? — Понимаю, ваша милость, — голос из-под маски прозвучал глухо и преданно. — Тот, кто потерпел неудачу… он больше не заслуживает моего доверия. Но каждый инструмент должен служить до конца. Его провал открывает новую возможность. Более… изящную. Юн наклонился вперёд, и свет лампы выхватил из тени его холодные, лишённые всякой теплоты глаза. — Яд. Без вкуса, без запаха. Ты подмешаешь его в блюдо, которое главный повар готовит для короля. Лично она. Её сестра укрывала тебя — это идеальная история для евнухов. Месть отвергнутой любовницы. Или заговор. Неважно. Взгляд Юна стал тяжёлым, пронизывающим. — Ты сделаешь это сам. Ты вернёшься в эту конуру, в эту яму, куда тебя бросили, как падаль, и ты доведёшь начатое до конца. Или, — он сделал паузу, давая словам просочиться в самое нутро, — та девчонка, что так трогательно о тебе заботилась, умрёт медленной и мучительной смертью. Её кровь будет на твоих руках. Не на моих. Ыйчжо стоял, не двигаясь. Сердце его бешено колотилось, а внутри всё превращалось в лёд. Перед ним не было выбора. Был приговор. Убить невинную женщину и короля, или обречь на смерть ту, что спасла ему жизнь. Джин-хи. — Я… понял, — выдавил он из себя, голос прозвучал хрипло и чуждо. — Прекрасно, — Юн откинулся на спинку кресла, снова растворяясь в тени. — Ступай. И не вздумай подвести меня снова. Цена будет куда выше. ———•𖤐•———• 𓅪𓅫 •———•𖤐•——— Весна ворвалась в королевский сад буйством красок. Сотни деревьев сакуры стояли, укутанные в облака бледно-розовых и белых цветов. Лепестки, нежные как шёлк, медленно кружились в тёплом воздухе, устилая дорожки живым ковром. Солнце ласково грело, и даже воздух казался сладким. Но для двух сестер, идущих по аллее, эта красота была лишь горьким контрастом. Они шли молча, плечом к плечу, но разделённые пропастью. Мира смотрела прямо перед собой, её лицо было каменной маской. Джин-хи украдкой наблюдала за сестрой, видя, как на её щеке лепесток сакуры задержался на мгновение, словно пытаясь смягчить её суровость. — Ты… ты хорошо спала? — наконец, сорвалось у Джин-хи, и её собственный голос прозвучал неестественно громко в этой тишине. — Достаточно, — сухо ответила Мира, не поворачивая головы. — А… а соус для вчерашнего ччиге… он вышел удачным. — Да. Достаточно. Они снова замолчали. Всё, что нужно было сказать, — «Прости», «Я боюсь», «Не уходи», — застряло комом в горле у каждой, задавленное обидой и гордостью. Они говорили о пустом, потому что всё важное было слишком больно. И тут из-за поворота, словно мрачная туча, набежавшая на ясное небо, появилась королева-мать в окружении свиты. Её лицо, обычно невозмутимое, было искажено холодной яростью. Рядом шла главная королевская наложница, и в её глазах плескался испуг. Свита расступилась, и королева-мать остановилась прямо перед Мирой. — Ты, — её голос был тихим, но он прорезал воздух острее крика. — Главный повар Ким. Мира, ошеломлённая, опустилась в низком поклоне. Джин-хи последовала её примеру, сердце её бешено заколотилось. — Ваше Величество… — начала Мира. Она не успела договорить. Королева-мать с размаху ударила её по лицу. Звук пощечины был коротким и оглушительно громким среди пения птиц и шелеста лепестков. — Предательница! — прошипела королева-мать, её пальцы сжимались в кулаки. — Ты поднесла яд своему королю! Его Величество при смерти! Мир перевернулся. Джин-хи вскрикнула, поднимая голову. Мира, прижимая ладонь к пылающей щеке, смотрела на королеву-мать с абсолютным непониманием. — Я… я не… Ваше Величество, клянусь, я ничего не делала! — Молчи! — приказала королева-мать. — В еде, которую ты лично готовила, был яд. Увести её! В темницу! Стража грубо схватила Миру под руки. Та, не сопротивляясь, смотрела на сестру, и в её глазах был не страх, а отчаянная, безмолвная мольба. — Сестра! — закричала Джин-хи, пытаясь броситься вперёд, но её удержала одна из служанок. — Это ошибка! Она ничего не делала! Но Миру уже уводили прочь. Её белая одежда мелькнула в просвете между деревьями и исчезла. Джин-хи, рыдая, вырвалась и бросилась бежать. Лепестки сакуры прилипали к её мокрому от слёз лицу. Она мчалась через сад, не разбирая дороги, к их крошечному дому, к Ыйчжо. Только он сейчас мог помочь, только он мог что-то сделать! Она ворвалась в комнату, захлёбываясь слезами и криком: — Ыйчжо! Они забрали Миру! Её обвиняют в отравлении короля! Ответом ей была гробовая тишина. Комната была пуста. Циновка, на которой он лежал, аккуратно свернута. Ни его меча, ни его одежды. Ничего. Словно его никогда и не было. Ыйчжо исчез. ———•𖤐•———• 𓅪𓅫 •———•𖤐•——— Воздух в тронном зале был ледяным и тяжёлым, несмотря на позолоту и росписи на стенах. Высокие сановники и евнухи стояли с каменными лицами. В центре, на коленях, с окровавленной спиной и опущенной головой, была Мира. Её медленно, методично избивали бамбуковыми палками, выбивая признание. С каждым ударом она вздрагивала, но не издавала ни звука. Только сжатые в белые кулаки пальцы выдавали нечеловеческую боль. Джин-хи, спрятавшись за колонной, смотрела на это, и её собственное сердце разрывалось на части. Она видела, как сестра, всегда бывшая для неё опорой, гордая и несгибаемая Мира, унижена и сломлена. И виной всему была она. Её доверчивость. Её слепая, глупая любовь к тому, кто оказался змеёй. Образ Ыйчжо, его тёплые глаза и нежные слова, померк, испарился, словно дым. На его месте осталась лишь ледяная пустота и жгучее осознание предательства. Не его предательства — своего собственного. Она предала сестру. Ради призрака. Вот оно, то самое «безумие», о котором кричала Мира. Оно обернулось не романтичным побегом, а вот этим — пытками и позором. Что-то в Джин-хи надломилось. Какая-то внутренняя стена рухнула, сметая гордость, страх и обиду. Осталась лишь одна, пронзительная и ясная мысль: спасти её. Любой ценой. — Хватит! Её крик, сорвавшийся с самых глубин души, прозвучал оглушительно громко в мрачной тишине зала. Все взгляды устремились на неё. Палач замер с занесённой палкой. Джин-хи, не помня себя, выбежала из-за колонны и бросилась вперёд, падая на колени рядом с истерзанной сестрой. — Ваше Величество! Высокие сановники! — её голос дрожал, но слова были чёткими. — Она невиновна! Это я! Это я подменила ингредиент! Шёпот удивления пронёсся по залу. Мира медленно, с невероятным усилием подняла голову. В её потухших глазах вспыхнула искра ужаса. — Джин-хи… молчи… — прохрипела она. — Нет! — Джин-хи повернулась к ней, и слёзы, наконец, хлынули из её глаз, но это были слёзы не страха, а очищения. — Нет, сестра. Я не позволю тебе умирать за мой проступок. Она снова обратилась к трону. — Ко мне подошёл человек. В маске. Он приказал мне сделать это. Сказал, что если я откажусь, убьёт мою сестру. Я… я воспользовалась её доверием. Я добавила яд в соус, когда она отвернулась. Она ничего не знала! Ни о чём не подозревала! Она говорила с такой искренней, отчаянной убеждённостью, что даже самые строгие лица выразили сомнение. Она не назвала имени Ыйчжо. Не потому что защищала его, а потому что не могла выговорить это имя, ставшее для неё синонимом яда. И потому что её единственной целью сейчас было отвести удар от Миры. Она склонилась в глубоком поклоне, касаясь лбом холодного пола. — Накажите меня. Я виновна. Но она… она невиновна. Прошу вас, отпустите её. Мира смотрела на сестру, на её трясущиеся плечи, и в её собственном разбитом сердце что-то сломалось окончательно. Вся злость, все обиды — всё это исчезло, сметённое одной простой и страшной истиной: её младшая сестра, её глупая, доверчивая Джин-хи, только что подписала себе смертный приговор. Ради неё. ———•𖤐•———• 𓅪𓅫 •———•𖤐•——— Воздух в каменной камере был спёртым и сырым, пах плесенью и отчаянием. Джин-хи сидела на голых камнях, прислонившись к стене. Её руки были скованы, но поза была удивительно спокойной. Сделав свой выбор, она обрела странное, горькое умиротворение. Дверь с скрипом отворилась, пропуская внутрь тень. Это была Мира. Её лицо было бледным, глаза — огромными от пережитого ужаса, но движлась она с прежней, знакомой Джин-хи твёрдостью. Она сунула стражу монету, и тот, кивнув, ненадолго оставил их одних. Сёстры смотрели друг на друга через мрак камеры. Все обиды, все упрёки растаяли в тишине, которая была красноречивее любых слов. Мира опустилась на колени перед сестрой. Её пальцы дрожали, когда она сняла с собственной шеи тонкую кожаную нить с серебряной звездой. — Джин-хи... — её голос сорвался на шёпот. Она взяла руку сестры и с силой вложила в её ладонь кулон. — Возьми. Пожалуйста. Пусть он... пусть он защитит тебя... там. Джин-хи посмотрела на сверкающий в полумраке металл, затем подняла глаза на сестру. На её губах играла горькая, но безмятежная улыбка. Она медленно, очень нежно сомкнула пальцы сестры вокруг кулона, заставляя её взять его обратно. — Нет, — тихо, но непоколебимо сказала Джин-хи. — Он должен остаться с тобой. — Но... — Ты найдешь меня снова, — перебила её Джин-хи, и в её глазах вспыхнула та самая, знакомая Мире с детства, безрассудная вера. — Я знаю, что ты найдешь. В следующей жизни. Или через сто. Ты всегда меня находила. Так возьми его. И... и ищи. Я буду ждать. Она сжала руку Миры, всё ещё зажатую вокруг кулона. Это был не просто отказ. Это было завещание. Обещание, высеченное в вечности. Мира не могла сдержать слёз. Они текли по её лицу беззвучно, оставляя влажные следы на пыльном полу. Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и сжала кулон так, что металл впился ей в ладонь. Снаружи послышались шаги. Время истекло. — Прости меня, — выдохнула Джин-хи. — И ты меня прости, — прошептала Мира. — Я люблю тебя… Она поднялась и, не оглядываясь, вышла из камеры. Дверь захлопнулась, оставив Джин-хи в одиночестве. Но теперь она была не одна. С ней было её обещание. Обещание ждать. ———•𖤐•———• 𓅪𓅫 •———•𖤐•——— Советник Юн стоял у окна, глядя на освещённые огнями крыши дворца. Дело было сделано, король при смерти, виновная казнена. Но на его лице не было торжества. Лишь холодная расчетливость. — Главный повар Ким осталась жива, — произнёс он, обращаясь к тени в углу комнаты. — Её освободили. Она ничего не знает, но... она ключ. В её руках — ниточка, потянув за которую, можно добраться до меня. Ненужный свидетель. Тень в углу шевельнулась. — Приказания, ваша милость? — Она должна исчезнуть. Бесследно, — Юн повернулся, его глаза блеснули в свете лампы. — Как можно скорее. Скажите им, чтобы это выглядело как несчастный случай. Или просто... чтобы её больше никто не видел. ———•𖤐•———• 𓅪𓅫 •———•𖤐•——— Каждый шаг отзывался в теле Миры огненной болью. Спина и плечи, покрытые сплошным сине-багровым синяком, горели так, будто их снова и снова пронзали раскалёнными прутьями. При каждом неосторожном движении, каждом спотыкании о тёмной дороге, она сдерживала стон, впиваясь зубами в губу до крови. Она шла, сгорбившись, как старуха, прижимая к груди узелок — ничтожный свёрток с её сломанной жизнью. Мира не сомневалась ни на секунду, что за ней придут. Она знала слишком много, даже не зная всего. В ушах стоял свист бамбуковых палок и тихий, чёткий голос сестры: «Ты найдёшь меня снова». Эти слова стали единственным лекарством, единственной мантрой, заставлявшей ноги двигаться вперёд сквозь боль и отчаяние. Она нашла заброшенную охотничью хижину. Раздеваясь, чтобы промыть раны росой, она увидела своё отражение в лужице — жёлто-лиловые разводы, вздувшуюся кожу. Омывая спину, она плакала беззвучно, от бессилия и ярости. Но мысль о том, что Джин-хи отдала за неё свою жизнь, не позволяла сдаться. Она украла одежду с чьего-то двора — грубую, как дерюга, но не привлекающую внимания. Деньги, зашитые в подкладку старого чима, стали её единственным шансом. Город кишел жизнью, грубой и чужой. Запах моря, гниющих водорослей и смолы щекотал ноздри. Каждый окрик, каждый резкий звук заставлял её вздрагивать, отзываясь ноющей болью в спине. Она двигалась в толпе, стараясь не встречаться ни с чьим взглядом, её поза — сгорбленная, осторожная — выдавала в ней жертву, а не беглянку. И тут она их увидела. Трое. Они стояли у входа в таверну, и их глаза, холодные и оценивающие, скользнули по ней. Они были не похожи на местных рыбаков или торговцев. В их осанке читалась та же жестокая дисциплина, что и у дворцовой стражи. Один из них кивнул в её сторону. Сердце Миры упало. Она рванула вглубь узких переулков, прижимая узелок к животу. Боль в спине вспыхнула с новой силой, затуманивая сознание. Шаги преследователей звучали всё ближе. Выскочив на главный причал, она увидела его — английский корабль, огромный и непостижимый, как ковчег спасения. У его борта качалась лодка, куда матросы грузили последние бочки. Это был её единственный шанс. Она побежала, хромая, по скользким от рыбьей чешуи доскам. Один из убийц, самый проворный, почти настиг её, его пальцы впились в её плечо именно в то место, где кожа была разорвана палками. Белая, слепящая боль пронзила её. С рычанием, рождённым отчаянием и яростью, она развернулась и с силой толкнула его, целясь локтем в лицо. Он отшатнулся, и этого мгновения хватило. Собрав последние силы, она прыгнула с края причала. Полет показался вечностью. Она тяжело рухнула на дно лодки, и весь мир взорвался алым светом. Боль, острая и всепоглощающая, на мгновение лишила её чувств. Когда сознание вернулось, она услышала грубую английскую речь и почувствовала, как лодка отчаливает от берега. Крики её преследователей терялись в общем шуме порта. Она лежала на влажных досках, всхлипывая от боли и облегчения, и лишь сейчас заметила, что шея её пуста. Цепочка с серебряной звездой порвалась. Она беспомощно смотрела на воду, на расходящиеся круги там, где исчез её залог, её обещание сестре. Она была спасена. Но часть её души, залог её вечного поиска, осталась лежать на илистом дне, уносясь в глубины вместе с её слезами. ———•𖤐•———• 𓅪𓅫 •———•𖤐•——— Волны, уставшие за ночь, лениво накатывали на песок, оставляя пену, обломки ракушек и прочий мусор, выплеснутый океаном. Свет только что взошедшего солнца окрашивал воду в свинцово-розовые тона. По песку, насвистывая какую-то простенькую английскую песенку, шёл молодой парень. На нём были просмоленные штаны и грубая рубаха — обычная одежда матроса с одного из кораблей Ост-Индской компании, что стояли на рейде. Его звали Уилл, и он наслаждался короткой передышкой на суше после долгих недель в море. Его взгляд скользнул по полосе прибоя, выискивая что-нибудь интересное. И вдруг остановился. Среди тины и водорослей что-то слабо блеснуло, подмигнув первому лучу солнца. Он наклонился, сунул руку в прохладную воду и вытащил маленький, мокрый предмет. Это была странная штуковина. Металлическая, потускневшая от долгого пребывания в солёной воде, но явно не железная. Серебро? На ней был вырезан замысловатый узор — будто две звезды наложили друг на друга. Восточная диковинка. Возможно, из тех земель, куда они только что приплыли. — Ну и ну, — пробормотал Уилл, поворачивая находку в пальцах. — Какая-то варварская безделушка. Он потёр её о рубаху, счищая песок и слизь. Под слоем морской грязи металл заиграл тусклым, но несомненно благородным блеском. Никакой практической пользы, конечно. Не монета, которую можно пропить. Но как сувенир, чтобы потом в таверне похвастаться перед товарищами историями о дикарях и их странных украшениях... сойдёт. Может, даже удастся выменять на что-нибудь. Он пожал плечами, равнодушно сунул потрёпанную временем и водой серебряную звезду в глубокий карман своих штанов и побрёл дальше, к лавкам, где продавали сакэ, уже забыв о своей находке. А кулон, переживший огонь и воду, предательство и верность, лежал в кармане грубой ткани, готовый начать своё новое путешествие — в Европу, к новым берегам и новым жизням, где его будут ждать две вечные души, обречённые искать друг друга снова и снова.