Глава 2. Наследие Бури. Часть 11. Буря страха

Цитадель Шао Кана. Внутренние покои Шан Цунга.       В центре комнаты, в чаше из чёрного обсидиана, клубился магический дым, отражая в своих потоках звёзды и искажённые образы далёких миров. Шан Цунг склонился над чашей, его хищное лицо было искажено сосредоточенным вниманием. Его длинные, костлявые пальцы водили над дымом, вычерчивая сложные символы, которые светились ядовито-зелёным светом.       Он искал. Искал след — не физический, а энергетический отпечаток той самой вспышки, след гнева Рейдена. Но там, где он должен был быть, зияла… пустота. Идеальная, ненатуральная тишина. След был не просто скрыт — он был стерт, словно его никогда и не существовало. Это раздражало и настораживало. Такое под силу лишь силам, равным старшим богам, или древним, забытым искусствам.       Внезапно его брови взметнулись вверх. В дыме чаши, на периферии его поисков, забилось что-то иное. Не след Рейдена, а… отголосок. Искажённый, дикий, полный чистой, неконтролируемой боли и страха. Он не был похож на привычные магические сигнатуры. Это была не магия в привычном смысле. Это была буря. Но не та, что рождается в недрах планеты или в гневной воле божества. Эта буря была… живой. Одушевлённой. Она плакала, металась, боялась. И от этого её энергетический след был аномально ярким, сильным и… уязвимым. - Что за диковинка… Это не Рейден. Это… младенец? Он должен был уже родиться. Но какая мощь… Какая нестабильность…       Он углубился в изучение, отфильтровывая шумы. Да, там был страх. Отчаяние. И в центре — пульсирующее ядро невероятной, сырой, стихийной силы, сплетённой с эмоциями так тесно, что они были неотделимы. Это была не выученная магия. Это была сама природа, воплощённая в хрупкой, чувствующей оболочке.       Именно в этот момент тяжёлые двери покоев распахнулись, и внутрь вошёл Шао Кан. Его массивная фигура заполнила проём, а взгляд, полный нетерпения и подозрения, упал на колдуна. - Шан Цунг! - прогремел Император. - Ты нашёл след? Где прячется Рейден со своей шайкой?       Шан Цунг не отрывался от чаши, лишь слегка склонил голову в подобии поклона. - След Рейдена… - тихо говорит колдун. - Скрыт искусно. Кем-то или чем-то, обладающим знанием, закрывающим божественные отголоски. — Он сделал паузу для драматизма, зная, что тиран ненавидит неудачи. — Но… я обнаружил кое-что куда более интересное.       Шао Кан сделал несколько шагов вперёд, его взгляд приковался к чаше: «Говори». - Там, где мы предполагали вспышку силы Рейдена, разразилась буря. Но не обычная. — Его пальцы сделали пасс, и в дыме проступил искажённый образ: неистовые ветра, молнии, бьющие в такт какому-то невидимому ритму, град, смешанный со слезами дождя. — Её энергетическая подпись… аномальна. Она не принадлежит ни одному известному богу стихий или магу. Она… живая. Чувствующая. И, судя по всему… молодая. Очень молодая. В ней смешаны невероятная мощь и… детская паника.       Он посмотрел на Шао Кана, и в его глазах зажёгся холодный, расчётливый огонь. - Она была вызвана не для атаки и не для защиты территории. Она была… реакцией. Реакцией на боль. На страх. Кто-то или что-то, обладающее титанической силой, связанной с самой природой, было загнано в угол и ответило бегством, обернувшимся стихийным бедствием. И этот «кто-то»... Где-то в горах. И он напуган. Одинок. И, возможно, не контролирует то, что носит внутри.       Шао Кан замер. Его собственные поиски Гэ Чхоль и её плода… неуловимость Рейдена… а теперь — аномальная, «живая» буря, порождённая страхом.       Его губы растянулись в медленной, хищной улыбке. Глаза загорелись не яростью, а одержимостью охотника, почуявшего не просто добычу, а легендарную, уникальную дичь. - Ребёнок… — прошипел он. — Мой ребёнок. Он жив. И его сила… она пробудилась. Не в битве, не в триумфе… в страхе. — Он засмеялся, низко и зловеще. — Идеально. Испуганное животное легче поймать. Испуганное оружие — легче сломать и перековать.       Он повернулся к Шан Цунгу. - Брось всё. Все ресурсы. Всех шпионов. Ищи не Рейдена. Ищи бурю. Ищи это энергетическое эхо страха и боли. Найди её источник. Найди моего сына. — Его голос стал тише, но от этого лишь страшнее. — Он вырвался на свободу. Но свобода, как я вижу, оказалась для него… холодной и одинокой. Пора вернуть его домой. В руки отца, который научит его не бояться своей силы… а наслаждаться ею.       Слова Шан Цунга об аномалии, о «живой буре», родившейся из детского страха, не просто заинтересовали Шао Кана. Они зажгли в нем что-то, что было ярче жажды мести, сильнее простого желания наследника. В его глазах, обычно полных ярости или холодного расчета, вспыхнул огненный, апокалиптический восторг.       Он видел. Видел будущее, нарисованное не на пергаменте, а на клубящемся дыме его собственных амбиций, ожившем от этой новости. - Если он… будучи младенцем… устроил бурю… своим плачем… - прогудел Шао Кан, чуть ли не сходя на шепот.       Он замер, обводя взглядом покои, но видя не камни и драконьи шкуры, а видение.       Он видел не рыдающего ребёнка в пелёнках. Он видел юношу, стоящего на зубцах самой высокой башни его цитадели. Не в доспехах — они ему не нужны. В простых одеждах, развевающихся на ветру, который подчиняется его вздоху. Лицо спокойное, глаза — те самые, что сейчас полны слёз, — теперь холодные, как ледники, отражающие молнии, которые пляшут по его пальцам, как послушные змейки. - …то… какой он будет в будущем!       Он выкрикнул это не как вопрос, а как гимн, как провозглашение. Его кулак с грохотом обрушился на каменный стол, расколов его пополам. Но это был не гнев. Это был восторг. - Не воин с молотом, пробивающий стены! Не маг, читающий пыльные свитки! НЕТ! — Он заходил по комнате, его шаги сотрясали пол. — Он будет… живым катаклизмом! Его гнев будет ураганом, сметающим армии! Его печаль — потопом, топящим целые царства! Его одна лишь скука — вечной мерзлотой, сковывающей надежды врагов!       Он остановился, повернувшись к Шан Цунгу, и в его взгляде горела одержимость пророка, увидевшего мессию. - Держащий в страхе не замок, не город… весь Внешний Мир! — Его рука описала широкую дугу, будто охватывая горизонты. — Они не будут бояться его армий. Они будут бояться неба. Просыпаться и смотреть на облака с ужасом: «Какое у него сегодня настроение? Солнце… или кровавый град?». Они будут молиться не богам, а его милости! Платить дань не золотом, лишь бы погода оставалась спокойной для урожая!       Он засмеялся. Звук был леденящим, лишённым всякой человечности. Это был смех архитектора, нашедшего идеальный, вечный фундамент для своей пирамиды из костей. - Шан Цунг… ты понимаешь? Я мечтал покорить миры силой. А он… он сможет сделать так, что сами миры будут ползать у его ног, умоляя о погоде, пригодной для жизни. Он — не орудие войны. Он — само условие существования. Новый, живой, капризный бог Внешнего Мира. И он будет моей плотью и кровью. Моим величайшим творением.       В его голосе прозвучала почти отеческая гордость, извращённая и чудовищная. Он видел в Джуне не сына, а апофеоз своего тиранического наследия. Саму идею абсолютной, неоспоримой власти, вписанную в законы природы.       Шан Цунг наблюдал за этим экстатическим прозрением с холодным, расчётливым одобрением. Он видел в этом не только мощь, но и нестабильность. Идеальное оружие — и идеальная угроза. Но сейчас важно было подыграть. - Ваше прозрение безгранично, Повелитель, - педантично заявил колдун. - Такой силы не знали даже древние боги. Но сначала… его нужно найти. И… воспитать. Направить его страх… в нужное русло. Превратить детские слёзы… в гнев миров.       Шао Кан кивнул, его взгляд снова стал острым, как клинок. - Да. Воспитать. Он сейчас напуган. Одинок. Мягок. — Он произнёс это слово с отвращением. — Мы найдём его. И покажем ему… что его страх — это сила. Что его слёзы — это оружие. Что весь этот мир… его должен не любить, а бояться. И тот, кто даст ему эту силу… будет его истинным отцом. Тот, кто научит его не прятаться от бури внутри… а выпускать её наружу.       Охота обрела новый, грандиозный смысл. Это была уже не просто поимка беглецов. Это был захват будущего бога. Шао Кан видел в далёкой, аномальной буре не угрозу, а зов своей судьбы. Зов крови. И он был намерен ответить на этот зов, чтобы превратить плач младенца в рёв властелина миров, который будет эхом повторять его собственное, титаническое имя.

***

      Лю Кан, едва стоявший на ногах, прикрываясь рукой от ледяных хлесток, с ужасом смотрел в небо. - Эта погода… это он?! - повелитель огня был в ужасе.       Его сердце сжалось. Он не видел в этом проявлении силы. Он видел крик. Немой, вселенский крик ребёнка, чья боль и страх вырвались наружу, обернувшись концом света в миниатюре.       Рядом, как скала в этом хаосе, стоял Рейден. Он не пытался усмирить бурю. Он просто стоял, вглядываясь в её сердцевину, туда, откуда, как он чувствовал, шла эта волна отчаяния. Его плащ бешено рвал ветер, но его самого, казалось, не могло сдвинуть с места.       Рейден повернул к Лю Кану голову, и его голос, хоть и негромкий, был слышен сквозь все раскаты грома, будто вложенный прямо в сознание: - Да, Лю Кан. Это он. И это… моя вина.       Он сказал это без колебаний, приняв на себя ответственность за этот апокалипсис в зачаточном состоянии. Он придерживал шляпу, но не для того, чтобы она не слетела — этот жест был символом его попытки сохранить хоть каплю достоинства и контроля в ситуации, которую он сам запустил. - Я должен найти их. И вернуть. Не как пленников. Как… тех, кому я причинил боль и кого оставил без защиты. — Он бросил взгляд на неистовое небо. — Хотя бы для того, чтобы до них не добрался Шао Кан. Такую погоду… трудно не заметить.       Это была холодная, стратегическая правда, от которой стало ещё горше. Буря, рождённая страданием Джуна, была маяком, зовущим самого страшного хищника. Рейден должен был спешить, чтобы его раскаяние не превратилось в их смертный приговор от руки настоящего монстра.       Он повернулся к Китане, её лицо было бледным, но решительным. - Лю Кан, Китана, останетесь здесь. По возможности… начните эвакуацию. Если сюда явится Шао Кан… в такую погоду будет тяжело отбиться.       Он не приказывал. Он просил. Он доверял им самое ценное — безопасность их общего дома и людей. Он знал, что в этой буре любая битва будет кошмаром. Эвакуация под градом и ураганом была немыслима, но и оставаться — самоубийство. Он оставлял им право выбора.       Лю Кан кивнул, его юношеское лицо было сурово, как у ветерана. Он понимал. Это была не трусость. Это была необходимость. - Хорошо, Лорд Рейден. Мы не подведём. — Он бросил взгляд на хаос вокруг. — Открою портал… чтобы уйти из этой бури.       Портал в такую погоду был огромным риском, но это был единственный шанс. Лю Кан уже не был просто учеником. Он был лидером в условиях катастрофы, которую учитель сам и спровоцировал.       Рейден посмотрел на него, и в его глазах, помимо вины и тревоги, промелькнула гордость. Гордость за того, кого он воспитал. Того, кто не сломался, когда сломался он сам. - Хорошо. Я вас найду. Не беспокойтесь.       Эти слова были не просто обещанием. Это была клятва. Клятва того, кто уходит в самую сердцевину бури, которую сам вызвал, чтобы вернуть тех, кого потерял, и исправить то, что сломал. Он должен был найти мать и сына не просто ради спасения, а ради искупления. И он знал, что эта охота будет не против стихии, а против собственной вины, страха ребёнка и безжалостной охоты его настоящего отца.       Он не попрощался. Просто развернулся и шагнул в стену дождя и ветра. Его фигура на мгновение растворилась в серой мгле, а затем озарилась изнутри вспышкой его собственной, сконцентрированной, контролируемой молнии — знаком того, что Бог Грома идёт навстречу Буре, которую сам же породил. Он шёл не как завоеватель, а как кающийся, чтобы предложить не защиту силой, а защиту пониманием. Если, конечно, не будет уже слишком поздно — и для них, и для него, и для всех миров, на которые теперь упала тень этой детской, всепоглощающей бури.

***

      Бегство было слепым, инстинктивным. Гэ Чхоль не видела пути, она видела только врага за спиной — не физического, а образ в её памяти: искажённое яростью лицо Рейдена, его глаза, полные ненависти к её сыну. Этот образ гнал её вперёд сквозь хаос, который устроил Джун.       Буря бушевала, как живое, разъярённое существо. Ветви деревьев хлестали её по лицу и рукам, оставляя царапины. Ледяные шарики града больно стучали по плечам и спине, но она лишь плотнее прижимала к груди своё самое ценное, своё проклятие и своё спасение — Джуна. Он уже не плакал истошно. Его рыдания стали прерывистыми, захлёбывающимися, полными физического и душевного истощения. Он дрожал, и не только от холода.       Она бежала, спотыкаясь о корни, по колено в размокшей земле, превратившейся в грязь. Её безупречный синий ханбок был разорван, выпачкан глиной и хвоей, тяжёл от воды. Чёрные волосы растрепались, мокрые пряди лепились к лицу, залезали в глаза и перекрывали обзор. Но она не обращала внимания. Каждый её взгляд, каждое движение было подчинено одной цели: прикрыть сына. Она наклонялась над ним, образуя своим телом живой навес от града, поворачивалась спиной к самому сильному ветру. Она была его единственным щитом в мире, который сам он наполнил яростью стихий.       И вдруг, в сплошной серой стене дождя и тьмы, её отчаянный взгляд выхватил чёрный провал в склоне холма — вход в пещеру. Не раздумывая, собрав последние силы, она рванулась к нему, почти падая от усталости.       Внутри было темно, сыро и пахло мхом и землёй, но это был рай. Здесь не хлестал дождь, не выл ветер, не бил град. Здесь была тишина, нарушаемая лишь эхом бури снаружи, далеко и приглушённо.       Сдавленный стон вырвался из её груди. Она осторожно опустилась на колени на холодный камень, не выпуская Джуна. Только теперь, в относительной безопасности, она позволила себе задрожать — от холода, от напряжения, от страха.       Она попыталась успокоить сына, но её голос сорвался на хриплый шёпот: «Тс-с-с, милый… всё… всё хорошо… мы в безопасности…». Слова звучали фальшиво даже в её собственных ушах. Какой может быть безопасность, когда мир внутри тебя сам превращается в оружие против тебя? Сюда ещё может прийти Шао Кан.       Она прижала его мокрое, горячее от плача личико к своей шее, чувствуя, как его крошечное тельце всё ещё сотрясают судороги. Она была вся мокрая, грязная, измождённая. Её силы, и без того не восстановленные после родов, были на исходе. Но в её жёлтых глазах, мерцающих в темноте пещеры, не было отчаяния. Был холодный, стальной ожог материнской решимости.       Она устроила Джуна поудобнее в складках своего мокрого ханбока, пытаясь согреть его своим дрожащим теплом. Она сидела спиной к входу, готовая в любой момент вскочить и защитить его, даже если придётся встретить в этой норе самого Шао Кана или разгневанного Рейдена.

***

      Рейден не шёл. Он летел. Его тело растворилось в чистой, сконцентрированной энергии, он стал живой молнией, рассекающей неистовую бурю, которую сам же помог разжечь. Он не пробивал грозовые тучи — он плыл в их ядре, его сознание сканировало землю внизу, выискивая не след, не силу, а отсутствие — тихую заводь в этом океане хаоса, где могла укрыться измученная душа.       И в этом полёте, в рёве ветра и непрерывных вспышках света, его разум атаковали не образы врага, а воспоминания. Не те, что гнали его в ярости, а другие. Тихие, тёплые, теперь разрывающие сердце своей контрастностью.       Он видел Гэ Чхоль в той же самой комнате, где сейчас царил его гнев. Но тогда она стояла спокойная, с серьёзным лицом, предлагая свою помощь. Не было хитрости в её глазах. Была тяжесть знания и осторожная надежда, что этот дар поможет заслужить доверие. И он, Рейден, тогда кивнул, приняв её помощь. Она помогла им. Спасла их от немедленного обнаружения. А он что сделал в ответ?       Молния Рейдена на миг сбилась с курса, сверкнув ярче от внутренней боли.       Он видел Джуна. Не плачущего, не пугающегося. Видел его первое, неловкое улыбание, обращённое именно к нему, когда он входил в комнату. Эти тёмные глазки, полные бездонного, безоговорочного доверия. Малыш, который ещё не знал слов «бог», «тиран», «опасность». Он знал только: Это большой мужчина, от него пахнет грозой и безопасностью». Джун тянулся к нему, к Лю Кану, к Китане. Он вверял им своё младенческое спокойствие, свой сон, свою первую улыбку. Он полюбил их. Всем своим крошечным, чистым сердцем.       Рёв бури в ушах Рейдена на мгновение превратился в эхо его собственного голоса, кричащего: «Отродье Шао Кана!»       Он содрогнулся, и его молниеносная форма дрогнула, рассыпавшись снопом искр, прежде чем собраться вновь.       Он предал это доверие. Не Гэ Чхоль — её ложь была щитом, пусть и выкованным из страха. Он предал ребёнка. Того, кто не мог защититься, не мог понять. Он увидел в нём не личность, не душу, а только ярлык, клеймо происхождения. «А я его предал», — пронеслось у него в мыслях, и это осознание было горше любого поражения. Шао Кан хотел поработить сына силой. А он, Рейден, сделал хуже — он отверг его человечность. Он дал ему понять, что неважно, как ты улыбаешься, к кому тянешься, что чувствуешь — твоя кровь перечёркивает всё. Ты — «оно».       Теперь эта боль, это отвержение, вырвавшись наружу, крушило лес. Каждый порыв ветра был всхлипом Джуна. Каждый удар грома — его немым криком. Каждая молния — вспышкой его непонимания: «Почему тот, кто был добр, стал злым? Значит, я и правда плохой?»       Рейден летел уже не просто, чтобы найти и спасти. Он летел, чтобы упасть на колени. Чтобы посмотреть в глаза матери, которую он загнал в бега, и ребёнку, чью вселенную он расколол, и найти слова. Не оправдания. Не объяснения о лжи и хрониках. А слова покаяния. Слова, которые, возможно, уже ничего не исправят, но которые должны быть сказаны. Потому что иначе он не Бог Грома, защитник Земного Царства. Он — просто ещё один тиран, сломавший что-то хрупкое и прекрасное, пусть и из лучших, но слепых побуждений.       Его взгляд, острый как молния, выхватил внизу, среди бушующего леса, неестественную тень — вход в пещеру. И вокруг неё… буря бушевала, но казалась чуть более сконцентрированной, словно ярость стихии исходила из этой точки и возвращалась к ней, образуя тёмный, болезненный водоворот энергии.       Они там.       Рейден стремительно понёсся вниз, его энергетическая форма сгустилась, приняла очертания. Он приземлился у входа в пещеру не с громом и вспышкой, а бесшумно, как тень. Дождь хлестал ему в спину, град отскакивал от его доспехов. Он стоял перед чёрным провалом, за которым прятались те, кого он искал.       Он сделал шаг вперёд, в темноту, оставив бурю снаружи. Теперь ему предстояла буря иного рода — тихая, полная боли и страха, которую он должен был усмирить не силой, а тем, чего у него сейчас почти не оставалось, но что было единственным оружием: смирением и просьбой о прощении.       Она не обернулась сразу. Её руки, обнимающие спящего или, скорее, потерявшего сознание от изнеможения Джуна, сжались чуть крепче. Она сидела, превратившись в статую из грязи, мокрой ткани и материнской ярости. - Ты пришёл…       Она не спрашивала. Она констатировала. И в её тоне не было ни страха, ни мольбы. Была только ледяная, окончательная усталость и готовая взорваться отчаянием решимость. - …прошу, уходи.       Это была не просьба о пощаде. Это было последнее предупреждение. Граница, проведенная в темноте пещеры. За ней — война.       И тогда она медленно, словно каждое движение причиняло боль, обернулась. Её жёлтые глаза, мерцающие в полумраке, встретились с силуэтом в дверном проёме. В них не было прежней сложной гаммы чувств — страха перед разоблачением, надежды на принятие, благодарности за помощь. Была только голая, животная защита. И ненависть? Нет, даже не ненависть. Нечто более страшное — полное, безоговорочное отчуждение. Он перестал быть Рейденом, богом, союзником. Он стал Угрозой.       Не выпуская Джуна, её свободная рука скользнула за пояс и вытащила веер. Не сверкнувший молнией, как в бою, а просто раскрывшийся с тихим, угрожающим лязгом стали. Это был не боевой жест, а барьер. Последний, хрупкий барьер между ним и её сыном. - Хочешь убить моего сына?.. За то, кем является его отец, которого он не выбирал?       Она не ждала ответа. Она знала его. Видела его в его глазах тогда, в лагере. - Сначала попробуй убить меня.       Она сказала это без вызова, без гордости. С холодной, практичной ясностью. Она была готова. Готова принять смерть, лишь бы выиграть для Джуна лишние секунды, шанс, призрачную возможность. Её тело, истощённое, мокрое и грязное, напряглось, готовое броситься вперёд не для победы, а для жертвы. - Но я не оставлю сына тебе на растерзание.       В этих словах был весь её путь. Вся её ложь, её бегство, её страх — всё это было не для того, чтобы спасти свою жизнь. Это было для этой секунды. Чтобы стоять здесь, в этой вонючей, тёмной норе, с последним оружием в дрожащей руке, и сказать Богу Грома: «Через мой труп».       Рейден не двинулся с места. Его фигура в проёме, очерченная свинцовым светом бури снаружи, казалась монументальной и тяжёлой, но не от мощи — от той же усталости, что гнула плечи Гэ Чхоль. Он смотрел на неё. Не на веер, не на угрозу в её позе. Смотрел на её глаза, в которых буря погасла, оставив лишь холодные угли обречённости.       Когда он заговорил, его голос был не громовым раскатом, а низким, приглушённым гулом, похожим на отдалённый стон земли. В нём не было ярости, которую она ожидала. Не было и праведного гнева бога, обманутого смертной. - Убить его? Я пришёл не для этого, Гэ Чхоль.       Он сделал шаг вперёд, один-единственный, медленный и осторожный, будто приближался к загнанному зверю, а не к женщине с оружием. Шляпа скрывала верхнюю часть его лица, но в свете, падающем из входа, стало видно напряжённую линию его скул и тень под глазами. - Ты думаешь, я не видел?.. Как ты смотрела на него. Не как на оружие. Не как на наследника тирана. Как на сына.       Его голос дрогнул. Не от гнева. От чего-то большего, более древнего и тяжёлого — от понимания. От того самого понимания, которое пришло к нему слишком поздно, когда уже прозвучали обвинения и в лагере запахло страхом.       Рейден зазвучал тише, почти шёпотом, обращаясь больше к себе, чем к ней: - Я видел страх в его глазах. Не перед силой… передо мной. И тогда я понял, что стал для него тем же, чем Шао Кан был для тебя. Угрозой.       Гэ Чхоль не шелохнулась, но её взгляд, пристальный и недоверчивый, смягчился немного. Веер в её руке не опустился, но дрожь в пальцах стала заметнее. - Я не изгонял вас. Я… прогнал. От страха. От мысли, что всё, за что мы боролись, может быть уничтожено его кровью. От собственной слабости.       Он сделал ещё один шаг, сократив расстояние. Теперь они были в нескольких шагах друг от друга. - Это была моя ошибка. Моя трусость. И она чуть не стоила вам жизни.       Его взгляд упал на Джуна. - Он не виноват в том, чья кровь течёт в его жилах. Так же, как Китана не виновата в том, кто её растил. Я… забыл об этом. Позволил старой вражде ослепить меня. Я не заберу его у тебя, Гэ Чхоль. И не причиню ему вреда. Клянусь молнией, что служит мне, и памятью о… о тех, кого я не сумел защитить.       Он протянул руку — не к Джун, не к вееру. Пустую, открытую ладонь, в которой не было ничего, кроме следов битв и немого вопроса. - Но я не могу позволить тебе уйти одной. Эта буря… она не утихнет. Шао Кан уже знает. Он будет искать. И ты, даже будучи грозой, не сможешь вечно быть и щитом, и мечом для него одна. Он смотрел прямо в её глаза, сбрасывая последние остатки божественной маски, обнажая усталость, сомнения и ту самую боль, которую он так тщательно скрывал. - Я предложу тебе сделку, но не такую, как Шао Кан. Не ультиматум. Не шантаж. Просто… убежище. Мою защиту. Для тебя и для него. Не как бога-хранителя. Как… как союзника. Как того, кто тоже хочет исправить свою ошибку.       Он не просил прощения. Не оправдывался. Он предлагал путь вперёд из этой тёмной, холодной пещеры — путь, на котором им не придётся сражаться друг с другом, пока настоящий враг ждёт в темноте. - Доверься мне в последний раз. Не ради меня. Ради него. Чтобы ему не пришлось спать в грязи, пока его мать держит веер наготове, ожидая удара в спину.