Глава 3. Цена Свободы. Часть 1. Неуправляемый

Цитадель Шао Кана. Покои наследника. За день до прибытия Лю Кана.       Джун сидел на кровати, окружённый подушками.       Он был маленьким, конечно, не таким маленьким, как до спячки, но все же — слишком маленьким для этого мира, для этой цитадели, для этого отца. Его глаза, такие же, как у матери, были полны слёз. Он сжимал край одеяла и плакал.       Не переставая. Не умолкая.       Уже несколько часов.       Шао Кан стоял над ним, скрестив руки на груди. Его лицо было неподвижным, но в глазах начинала закипать ярость. — Когда он уже перестанет орать? — спросил он, не оборачиваясь.       Шан Цунг, стоявший в углу, развёл руками. — Младенцы, Повелитель… они такие… — Я знаю, какие они! — Шао Кан резко повернулся к сыну. — ХВАТИТ! ЗАТКНИСЬ!       Джун вздрогнул всем телом. Его крик стал ещё громче — от ужаса, от боли, от отчаяния. Он сжался, зажмурился, вжал голову в плечи. Он не хотел видеть этого человека. Не хотел его слышать. Не хотел его чувствовать.       За окнами цитадели выл ветер. Тучи чернели над километрами земель Императора. Дождь с градом и молниями ужасали крестьян. — Буря… — прошептал кто-то. — Император насылает бурю! — За что?! Мы ничего не сделали!       Люди прятались в домах, закрывали ставни, молились, чтоб это поскорее закончилось. Никто не знал, что буря — это не гнев Императора. Это гнев младенца, который хотел к маме.

***

      Шао Кан смотрел в окно. На чёрное небо. На молнии, бьющие одна за другой. На дождь, заливающий улицы. — Колдун, — сказал он, не оборачиваясь. — Заткни его.       Шан Цунг кашлянул. — Может, он есть хочет, Повелитель?       Шао Кан замер. Повернулся к сыну. Вгляделся в его красное от крика лицо, в его сжатые кулачки. — Есть, — повторил он, как будто пробуя слово на вкус. — Да. Покормите.       Через пару минут дверь открылась, и в комнату вошла служанка — бледная, дрожащая, но старающаяся держаться прямо. Она взяла Джуна на руки, держа бутылку с молоком.       Джун захныкал, дёрнулся, и вдруг — замолк. Молоко текло по подбородку, он глотал, не переставая, жадно, будто боялся, что у него отнимут.       Шао Кан выдохнул. — Наконец-то тишина, — сказал он, опускаясь в кресло. — Я уж думал, он никогда не заткнётся. Иначе мне бы пришлось самому его вырубить.       Шан Цунг улыбнулся. — Младенцы, Повелитель… они такие…       Джун насытился.       Он оторвался от бутылки, моргнул, икнул. Служанка вытерла ему подбородок, поправила одеяльце. Малыш смотрел в потолок, на светильники, на тени — и постепенно его взгляд скользнул на отца.       Шао Кан сидел в кресле, смотрел на сына. Ждал. — Ну вот, — сказал он. — Тихо. Нормально. Можно и побыть вместе, без…       Джун вдохнул.       И закричал.       Громче, чем раньше. Отчаяннее, страшнее, бездоннее. Его маленькое лицо побагровело, кулачки сжались, ножки задёргались. Он кричал, не открывая глаз, кричал от ужаса, от бессилия, от того, что мамы нет, а этот большой, страшный человек смотрит на него.       Шао Кан встал. — Да что ж такое?! — рявкнул он.       За окнами небо расколола молния вновь. Гром ударил так, что стены дрогнули.       Служанка попятилась, кланяясь. Шан Цунг прижался к стене. А Джун кричал, и его крик сотрясал цитадель. Шао Кан шагнул к сыну. Протянул руку. — Я сказал — ЗАТКНИСЬ!       Но Джун не слышал. Или слышал — и боялся ещё больше. — Уберите его, — тихо сказал он. — Уберите. Не желаю его видеть!       Служанка взяла Джуна, прижала к себе, выбежала из комнаты. Крик стихал в коридоре, но буря снаружи всё ещё бушевала.       Шао Кан остался один.       Он смотрел в окно, на чёрное небо, на дождь, на молнии. — Он боится меня, — сказал он.       Шан Цунг молчал. — Это пройдёт, — сказал Шао Кан. — Должно пройти. Я его отец. Он должен меня уважать. Должен привыкнуть.       Он повернулся к колдуну. — Проследи, чтобы его покормили. И чтобы он спал. А завтра… завтра мы начнём его обучение. — Слушаюсь, Повелитель.       Шан Цунг вышел.       Шао Кан остался в пустой комнате, где ещё пахло молоком и детскими слезами. — Ты привыкнешь, — тихо сказал он. — У тебя нет выбора.       За окном всё ещё плакал дождь.

***

      Шан Цунг вышел в коридор, сделал несколько шагов подальше от комнаты, где находится Повелитель и остановился. Прислонился спиной к холодной каменной стене. Закрыл глаза.       И рассмеялся.       Тихо сначала — сдавленно, сквозь зубы, будто боролся с собой. Но потом громче, свободнее, уже не сдерживаясь. — О боги… Ха-ха-ха… — прошептал он, вытирая выступившие слёзы. — О великие боги…       Он оттолкнулся от стены, прошёлся по коридору туда-обратно, всё ещё посмеиваясь. В голове крутилась одна и та же картина: Император, Властелин Внешнего Мира, тиран, перед которым трепещут вселенные, стоит над младенцем и орёт: «ЗАТКНИСЬ!». А младенец орёт ещё громче. — Неслыханно, — прошептал Шан Цунг, качая головой. — Неслыханно.       Он знал, что это опасно. Знал, что если Шао Кан узнает — не поздоровится. Но ничего не мог с собой поделать.       Он едва сдержал смех, когда принц, только что насытившийся и успокоившийся, поднял глаза на отца — и закричал снова. Просто от того, что увидел его лицо.       Он посмотрел на улицу. Там всё ещё бушевала буря, вызванная детским плачем. Люди прятались по домам, крестились, молились. — Если бы они знали, — тихо сказал Шан Цунг. — Если бы они только знали.       Он снова рассмеялся — тише, спокойнее, почти ласково. — Великий Шао Кан, — прошептал он, глядя в потолок. — Покоритель миров. Убийца богов. Повелитель вселенной. И его побеждает… младенец. Который просто хочет к маме.       Он покачал головой. — Никто бы не поверил. Я сам не поверил бы, если бы не видел своими глазами.       Шан Цунг отлепился от подоконника и пошёл дальше по коридору, теперь уже улыбаясь открыто, не скрываясь.       Он сделал себе мысленную заметку: никогда не забыть этот день. День, когда он впервые увидел Императора побеждённым.

***

Цитадель Шао Кана. Клетка Гэ Чхоль. Вечер.       Она слышала его.       Каждый крик. Каждый всхлип. Каждый вздох.       Джун плакал — не умолкая, уже несколько часов. Его голос доносился откуда-то сверху, сквозь толстые стены, сквозь магические барьеры, сквозь камень и железо.       Мать слышит своего ребёнка. Всегда. Везде. Через любые преграды. — Джун… — прошептала Гэ Чхоль, прижимаясь лбом к холодной стене. — Малыш… я здесь… я здесь…       Он не слышал. Или слышал — но не понимал.       Она рванула цепи.       Металл зазвенел, но не поддался. Магические оковы засветились, отбрасывая её обратно. Она упала на колени, ударившись о каменный пол, но тут же вскочила снова. — ДЖУН!!! — закричала она. — МАМА ЗДЕСЬ!!!       Бесполезно. В прошлый раз ей помогла Живая Молния, но, похоже Шао Кан учел эту переменную и усилил эти цепи. Она больше не могла их расплавить.       Гэ Чхоль опустилась на пол. Она смотрела на свои руки — на тонкие запястья, обмотанные магическими цепями. На бледную кожу, на синие вены. Она была слаба. Без грозы, без энергии, без сил. Силы ей придавал только находящийся там в плену сын. — Я не оставлю тебя, — прошептала она. — Я никогда тебя не оставлю.       И в этот момент дверь открылась. Шао Кан вошёл без стука.       Он остановился на пороге, окинул взглядом комнату. Увидел Гэ Чхоль — на полу, с растрёпанными волосами, с горящими глазами. Цепи натянуты до предела. Стена исцарапана ногтями. Он усмехнулся. — Пытаешься сбежать, буря?       Гэ Чхоль подняла голову. В её глазах горела ненависть. — ГДЕ МОЙ СЫН?! — закричала она. — ЧТО ТЫ С НИМ СДЕЛАЛ?!       Шао Кан медленно подошёл к ней, скрестив руки на груди. Он смотрел на неё сверху вниз, как на зверька в клетке. — Он плачет, — сказал он. — Всё время. Не переставая. — Ты его пугаешь! — закричала воительница. — Ты сам знаешь! Он хочет к маме!       Гэ Чхоль смотрела ему в глаза, тяжело дыша. Её грудь вздымалась, слёзы текли по лицу, но голос был твёрд. — У него нет матери, — холодно ответил Шао Кан. — Ты ему никто. Его воспитывать буду я. Он принадлежит мне. — ОН НЕ ВЕЩЬ!!!       Она снова рванулась вперёд. Цепи натянулись, заскрипели, но выдержали. Шао Кан наклонился к ней. — Ты никогда его не получишь, — сказал он тихо. — Он будет расти здесь. Будет ненавидеть тебя. Будет называть отцом меня. — НЕТ!!! — Уже да, — он выпрямился. — Смирись, буря. Ты проиграла. Лучше бы ты никогда не приходила и не позорила меня. Хотя… Так тоже сойдет. Теперь у меня есть сын.       Он повернулся к двери. — Шао Кан! — крикнула Гэ Чхоль. — ШАО КАН!!!       Он остановился. Не обернулся. — Если ты сделаешь ему больно, — сказала она, задыхаясь от слёз, — я убью тебя. Клянусь всеми грозами мира. Я убью тебя.       Шао Кан усмехнулся. — Ты даже не можешь пошевелиться в цепях, буря. О какой мести ты говоришь? Ты изначально была лишь наглой девчонкой. Такой и сгниëшь здесь.       Он вышел. Дверь закрылась с глухим стуком.       Гэ Чхоль осталась одна.       Она смотрела на дверь, за которой исчез Император. Слушала плач сына, который всё ещё доносился сквозь стены. — Я клянусь, — прошептала она, сжигая каждое слово в сердце. — Я убью тебя. Я вырвусь. Я верну его. И ты умрёшь. Я заберу тебя с собой в могилу, если на то пойдет!       Цепи звенели.       Джун плакал.

***

      Цитадель Шао Кана. Покои наследника. Вечер.       Джун не плакал.       Он просто лежал на кровати, бледный, тихий, с пустыми глазами. Рядом стояла служанка. На одеяле, на её платье, на полу — следы рвоты. Молоко, которое он с таким трудом пил час назад, вышло обратно. — Повелитель… — прошептала она, когда дверь открылась.       Шао Кан вошёл в комнату и замер.       Он смотрел на сына — бледного, вялого, почти не дышащего. На пятна на одеяле. На перепуганную служанку. — Что случилось? — Я не знаю, Повелитель! — служанка рухнула на колени. — Он выпил молоко, уснул, а потом… потом его вырвало. Всё вышло. Он не может держать пить молоко.       Шао Кан шагнул к кровати. Наклонился над сыном.       Джун открыл глаза — жёлтые, мамины, полные слёз. Он не кричал, не плакал. Просто смотрел на отца и дрожал. Он не ел нормально несколько часов. — Он вообще ничего не ест? — спросил Шао Кан. — Мы… мы пытались кормить его, Повелитель. Овечьим молоком. Козьим. Питательными отварами. Он всё выплёвывает. Или вырывает. — Почему ты мне сразу не сказала?!       Служанка вжала голову в плечи. — Я боялась…       Шао Кан выпрямился. Провёл рукой по лицу — жест усталости, который он редко себе позволял. — Молоко матери, — тихо сказал он. — Похоже, ему нужно молоко матери.       Он повернулся и вышел из комнаты.

***

      Гэ Чхоль сидела на полу, прижавшись спиной к стене.       Она уже не плакала. Не рвалась. Не кричала. Просто сидела, слушала тишину и ждала. Ждала, когда Джун снова заплачет. Ждала, когда её сердце разорвётся на части.       Дверь открылась. — Встань, — сказал Шао Кан. Она подняла голову. Не встала. — Ты пришёл добить меня? — спросила она безжизненно. — Нет, — он подошёл ближе. — Мой сын не ест. Он отвергает любое молоко, кроме твоего.       Гэ Чхоль замерла. В её глазах зажёгся огонь — слабый, но живой. — Джун… — прошептала она. — Он голоден? — Он истощён.       Она попыталась подняться, но цепи дёрнули её назад. — Сними оковы, — сказала она. — Дай мне покормить его.       Шао Кан покачал головой. — Нет. — НО ОН ЖЕ УМРЁТ! — Поэтому я здесь, — он присел на корточки, оказавшись с ней на одном уровне. — Ты будешь кормить его. Здесь. Под моим присмотром. В цепях. — Ты не можешь… — Могу, — перебил он. — Или ты хочешь, чтобы он умер от голода? Выбирай, буря.       Гэ Чхоль смотрела на него, тяжело дыша. Ненависть и отчаяние боролись в её глазах. Но она знала — выбора нет. — Приведи его, — сказала она. — Сейчас же.       Через несколько минут служанка принесла Джуна.       Малыш был бледным, слабым, почти не шевелился. Его глазки слипались, дыхание было поверхностным. Он выглядел так, будто ещё немного — и он просто уйдёт.       Гэ Чхоль протянула руки. — Дай его мне.       Служанка посмотрела на Шао Кана. Тот кивнул. Джун оказался в маминых руках. И мир перевернулся.       Он почувствовал её запах — тот самый, родной, мамин. Её тепло, её дыхание, её руки, которые держали его так осторожно, будто он был сделан из стекла. — Джун… — прошептала Гэ Чхоль, прижимая его к груди. — Маленький… прости меня… прости…       Он открыл глаза. Посмотрел на неё. И не заплакал. Не закричал. Просто — выдохнул. И прижался лицом к её груди, ища то, что было ему нужно. Гэ Чхоль раскрыла ханбок. Приложила сына. Джун присосался. И начал есть.       Шао Кан стоял в дверях, наблюдая. Молоко текло по подбородку Джуна, он глотал с жадностью, вцепившись в мать маленькими пальцами. Гэ Чхоль гладила его по головке, по спинке, что-то шептала — тихо, нежно, так, как умеют только матери. — Ты всё равно не сможешь кормить его вечно, — сказал Шао Кан. — Рано или поздно мы найдём замену. Считай, это будет последний раз, когда ты его увидишь.       Гэ Чхоль не ответила. Она смотрела на сына, и в её глазах было то, что Шао Кан никогда не видел — покой. Впервые за долгое время. — Я буду кормить его, пока он нуждается во мне, — сказала она. — А когда перестанет… ты сделаешь со мной что захочешь… — Умная девочка.       Она подняла голову. — Я не девочка. Я мать. И если ты думаешь, что этот момент близости — твоя победа, ты ошибаешься.       Шао Кан усмехнулся. — Посмотрим, — сказал он и вышел             Дверь закрылась. Гэ Чхоль осталась одна с сыном. — Я тебя не отдам, — прошептала она. — Даже если придётся кормить тебя до старости. Даже если придётся умереть.       Джун чмокнул, засыпая. Гэ Чхоль прижала к себе малыша, легла на каменный пол, сама начала засыпать, делая из себя буквально кроватку для сына.       За окном стихал дождь.

***

Цитадель Шао Кана. Покои наследника. Утро.       Джун проснулся, когда в комнате ещё было темно.       Он лежал на кровати, укрытый тяжёлым одеялом, и смотрел в потолок. Жёлтые глаза блестели в полумраке. Мамы не было. Опять. Его отобрали у неё, когда они уснули.       Сердце сжалось, дыхание перехватило. — Ма… — прошептал он, хотя ещё не умел говорить. — Ма…       Ответа не было. Джун заплакал.       Сначала тихо, потом громче, потом — навзрыд. Его маленькое тело содрогалось от всхлипов, слёзы текли по щекам, оставляя мокрые дорожки. За окном начал падать снег. Ему было страшно.       Белые хлопья кружились в утреннем небе, оседая на камнях, на крышах, на голых деревьях. Люди в городе поднимали головы, крестились, шептали проклятия. Весна — и вдруг снег опять. Не к добру.       Шао Кан вошёл в комнату, когда Джуна уже отмыли и переодели. Малыш сидел в углу на подушках, сжавшись в комок, и смотрел в пол. Снег за окном всё падал. — Ты, — Император остановился перед сыном, скрестив руки на груди. — Вчера ты начал уничтожать поля на окраинах моего города. А сегодня? Сегодня ты решил всё заморозить к чертям?!       Джун не поднял головы. Он вжал плечи, спрятал лицо в коленях. Его маленькие пальцы сжимали край одеяла. — Я с тобой разговариваю!       Малыш вздрогнул, но не ответил. Он не умел говорить. А если бы умел — что бы он сказал? Что он боится? Что хочет к маме? Что этот большой человек пугает его до смерти?       Снег за окном повалил гуще. — КАК ТЕБЯ ЗАСТАВИТЬ УБРАТЬ ТУЧИ И ВЕРНУТЬ СОЛНЦЕ?! — рявкнул Шао Кан.       Джун заплакал. Тихо, безнадёжно, не переставая. Снег падал на подоконник, засыпая камни белым саваном.       Шан Цунг стоял в углу, наблюдая. Его лицо было непроницаемо, но в глазах мелькали тени. Он был готов смеяться снова, но понимал, что сейчас не время для таких несдержанных эмоций. — Эмоции, Повелитель, — сказал он осторожно. — Его сила зависит от эмоций. Он не будет радоваться… здесь.       Шао Кан резко повернулся к нему. — То есть, чтобы он наконец сделал нормальную погоду, придётся снова отдать его матери? — он усмехнулся, но усмешка вышла злой. — Я планировал изолировать их полностью. Чтобы она осталась там на корм крысам. Или же пока она не сломается и не начнет делать то, что хочу я. Однако, похоже, мы так и не добьёмся от него солнца!       Он прошёлся по комнате, тяжело ступая. — Он не ест без неё. Не спит без неё. Не улыбается без неё. Даже погоду на нормальную не сменит, пока она рядом не будет! — Младенцы, Повелитель… — начал Шан Цунг. — Я знаю про младенцев! — Шао Кан остановился. — Я знаю, что они привязываются. Но я не думал, что это настолько… серьёзно. Что настолько сильна их связь.       Он посмотрел на сына. Джун всё ещё сидел, сжавшись в комок, и плакал.       Снег за окном мешался с дождём. — У меня есть идея, — сказал Шао Кан.       Шан Цунг вопросительно поднял бровь. — Колдун. Усыпи его. И создавай ему нужные сны. — Сны, Повелитель? — Да. Для солнца и хорошей погоды — хорошие сны. Где он с матерью. Где она его обнимает, кормит, улыбается ему.       Шао Кан скрестил руки на груди. — А если нужно направить силу на врагов… пусть во сне видит их. Пусть боится их. Пусть ненавидит. И направляет на них свою ярость.       Шан Цунг медленно кивнул. — Гениально, Повелитель. Он будет спать — и его сила будет работать на нас. — Именно.       Шао Кан подошёл к сыну, наклонился. Джун вжал голову в плечи, затрясся мелкой дрожью. — Спи, малыш, — тихо сказал Император. — Спи и узрей то, что тебе нужно видеть.       Он выпрямился. — Шан Цунг, приступай.       Колдун подошёл к кровати, достал из рукава маленький флакон. Жидкость в нём переливалась зелёным. — Это безвредно, — сказал он, заметив взгляд Шао Кана. — Просто… погружает в сон. И делает его управляемым. — Делай.       Он открыл флакон. Над горлышком поднялся сладковатый дымок. Он дунул в сторону Джуна. Малыш вздохнул. Его веки дрогнули, глаза закрылись. Тело обмякло. Он уснул — быстро, глубоко, без сновидений. Пока что. — Теперь, — сказал Шан Цунг, — я войду в его сон. И создам то, что нужно.       Он закрыл глаза.       Тишина.       Снег за окном перестал падать.

***

      Джун открыл глаза. Он был в лесу. В том самом, где они прятались с мамой. Пахло мхом, влажной землёй, свободой.       Солнце светило ярко. Птицы пели. Где-то журчал ручей. — Малыш, — раздался голос. — Мой маленький.       Джун повернул голову.       Гэ Чхоль сидела на траве, улыбалась, протягивала к нему руки. Она была красивой и радостной, хоть и с маской на лице. — Иди ко мне, — сказала она. — Я соскучилась.       Джун пополз к ней по траве — быстро, радостно, забыв обо всём. Он уткнулся лицом в её колени, обхватил её ноги руками, засмеялся. — Мама… — прошептал он.       Впервые в жизни.       Гэ Чхоль обняла его, погладила по головке. — Я здесь, малыш. Я всегда здесь.       Над лесом светило солнце.       А где-то в реальности, в каменной цитадели, в окно заглянул первый луч весеннего света.       Шао Кан стоял у кровати, глядя на спящего сына. — Работает, — сказал он.       Шан Цунг открыл глаза, вытирая пот со лба. — Работает, Повелитель. Но… это требует сил. — Терпи, — бросил Император. — Твои силы — не моя забота.       Он повернулся к окну. Небо очищалось. Солнце поднималось над цитаделью, разгоняя тучи.       Джун во сне улыбался и обнимал мать.       А настоящая Гэ Чхоль, в цепях, прижималась к холодной стене и чувствовала, как её сердце разрывается от тоски. Она не знала, что её сын сейчас счастлив. Не знала, что его счастье — ненастоящее.       Она просто ждала. И верила.       Что однажды они проснутся. Вместе.

***

      Лю Кан прибыл к цитадели, как только смог. Небо было чёрным. Юноша чувствовал — малыш в гневе или же в ужасе. — Узри силу Принца Внешнего Мира!!! — объявляет Шан Цунг.       И Чемпион Земного Царства попадает в жуткую бурю.