О боли отчуждения, неестественном рождении и трагедии ребенка.

«Mutter». Этот альбом ознаменовал переход группы к более личному и трагическому звучанию. В моем прошлом был один человек, который, обсуждая со мной творчество Rammstein, сказал мне: «После третьего альбома они уже не те». Дядь, здесь ты был прав. Только это было не падение, а шаг вперед, вглубь. Хотя я по-прежнему нежно люблю первые два альбома и не особо интересуюсь их песнями, начиная с «Mutter» (и что вы мне сделаете, агрессивные фанаты, я в другом городе), нельзя отрицать, что, несмотря на более мягкое звучание, они все еще прекрасны. Они изменились, выросли, но от этого их сила и красота никуда не ушли. В ранних альбомах («Herzeleid», «Sehnsucht») звучание было нарочито агрессивным (за что я их и полюбила), тяжелым и брутальным. Здесь давили музыкой и ее силой. Но, начиная с «Mutter», звучание стало менее провокационным, приобрело трагический оттенок. Теперь Rammstein давят через текст. Опять же — это по-другому, но все еще прекрасно. Квинтэссенцией и самой важной песней альбома, на мой скромный взгляд, является вовсе не «Sonne» (о ней мы поговорим чуть позже, когда соберусь с мыслями), хотя ее важности и величия отрицать я не стану. Ядро и центр боли и лирики заключается в «Mutter», и это — одна из самых значимых, лиричных и болезненных песен во всем творчестве Rammstein. Временами я даже думаю, что в плане пронзительности она может посоперничать с моей любимой «Seemann». Обе песни говорят об отчуждении и одиночестве, но, если «Seemann» — это баллада о расставании, то «Mutter» — это крик без надежды на спасение. Die Tränen greiser Kinderschar Слёзы толпы постаревших детей Ich zieh sie auf ein weises Haar Я нанизываю их на седой волос Это метафора. Здесь речь идет обо всех, кто эмоционально травмирован, о людях, которые лишены детства. Нанизывание на седой волос — это принятие и разделение их горя и боли. Почему седой? Вероятно, это отсылка к усталости, одиночеству и горькой мудрости — тому, что сопутствует старости (не удивляйтесь столь мрачным составляющим, автор очень боится состариться). Werf in die Luft die nasse Kette Бросаю в воздух эту мокрую цепь Und wünsch mir, dass ich eine Mutter hätte И желаю себе, чтобы у меня была мама Попытка отказаться от бремени своего и чужого горя, которое не просто давит — оно уничтожает. Вторая строка — это не просто желание «быть с мамой» а желание подлинной, естественной связи, защиты, тепла и принятия. Keine Sonne die mir scheint Нет солнца, которое мне бы светило Keine Brust hat Milch geweint Нет груди, которая поила молоком Полное отсутствие тепла, радости и надежды в жизни, я так полагаю. Герой живет в эмоциональной темноте и отчуждении, ему отказано в самом естественном и важном праве любого ребенка — праве на мать. In meiner Kehle steckt ein Schlauch В моё горло вставлена трубка Hab keinen Nabel auf dem Bauch На моём животе нет пупка Символы механического существования и главное доказательство неестественного происхождения. Герой — не ребенок, а продукт, результат эксперимента, жизнь которого поддерживается искусственно. Нет пуповины — нет подлинной связи с матерью и миром. Жестко, да? Ich durfte keine Nippel lecken Я не брал в рот грудь матери Und keine Falte zum Verstecken И не мог нигде укрыться Продолжение темы лишения фундаментальной близости и физического контакта, необходимого для развития. Герой уязвим и абсолютно одинок в мире, нет мамы — нет защиты, нет безопасного убежища. Niemand gab mir einen Namen Никто не дал мне имени, Gezeugt in Hast und ohne Samen Рождённому второпях и без семени Отсутствие имени — это отсутствие идентичности и признания, по сути, лишение своего «я». Герой — это никто, ошибка, а не плод любви. Его появление на свет не желанно, а спланировано. И да, разница колоссальная. Der Mutter die mich nie geboren Матери, которая меня никогда не рожала, Hab ich heute Nacht geschworen Я поклялся сегодня ночью, Ich werd ihr eine Krankheit schenken Что подарю ей одну болезнь, Und sie danach im Fluss versenken А потом утоплю её в реке Жуткий момент: мать, которая фактически не является матерью, становится объектом ненависти. Здесь наблюдается переход от скорби к активному действию (месть), которое является зеркальным отражением его собственного «неживого» существования. Важно отметить: речь идет не об убийстве мамы в прямом значении этого слова, так что выдыхайте, моралфаги, сейчас не ваш выход. Поскольку герой был не рожден, а создан как продукт, его жажда убийства — это попытка уничтожить сам факт своего неестественного происхождения. Герой убивает не тело, а ложь и тишину, которые окружали его создание. Это попытка заставить «мать» замолчать о том, что он — ее неестественный продукт. Он возвращает ей свое собственное, болезненное («Подарю ей болезнь») и дефектное существование, которое она ему «дала». Символическое убийство выступает здесь как акт полного разрыва с ложным прошлым, а утопление — как уничтожение и забвение. Mutter Мама И все же, несмотря на боль, горечь и ненависть, он зовет маму, как и всякий ребенок. In ihren Lungen wohnt ein Aal В её лёгких живёт угорь, Auf meiner Stirn ein Muttermal А на моём лбу есть родимое пятно. Угорь — это «дар» героя, его проклятие. Здесь я ОЧЕНЬ не уверена, но, полагаю, «продукт» внедряет в тело «матери» что-то чужеродное, болезненное и скрытое, чтобы сравнять их в категории уродства. Герой больше не одинок в своей дефектности, теперь «мать» несет его часть. Почему именно угорь? Не знаю. Родимое пятно — это единственный физический знак связи с «матерью» и в то же время напоминание о мучительной из-за своей ложности идентичности. Entferne es mit Messers Kuss Я удалю его поцелуем ножа, Auch wenn ich daran sterben muss Даже если мне от этого придётся умереть. Нож — инструмент насилия (неожиданно), поцелуй — ироничное обозначение ласки. Акт насилия становится извращенной попыткой близости. При этом герой готов заплатить смертью за право быть собой. Вероятно, здесь самоуничтожение представляется единственным путем к обретению идентичности. Mutter Мама Здесь Тилль уже переходит на крик, который является отчаянным призывом: «Мама, мама, мама, МАМА!». In ihren Lungen wohnt ein Aal В её лёгких живёт угорь, Auf meiner Stirn ein Muttermal А на моём лбу есть родимое пятно. Entferne es mit Messers Kuss Я удалю его поцелуем ножа, Auch wenn ich verbluten muss Даже если от этого я истеку кровью. Mutter Мама Oh gib mir Kraft О, дай мне силы Это не мольба о милости. Это требование силы. Для чего? Вероятно, для желаемого злодеяния. Или продолжения жизненного пути? Это не просто песня, а крик существа, лишенного права на любовь, ласку и заботу. На самом деле, это жутко. Больно, лирично, красиво (чего стоит одно только гитарное соло), но жутко. И дело вовсе не в метафорах, а в сути — ребенок, оставшийся один, без любви и тепла родной матери. Я слышу здесь чистую, пронзительную боль отчуждения. И, возможно, это может быть горьким напоминанием: иногда, чтобы получить право называть себя человеком, приходится заплатить самую высокую цену — жизнь. Посмотрите клип. Всех обняла.