Часть 2

Первые грязные и безрадостные лучи утра пробивались сквозь немытое окно, окрашивая комнату в серый цвет. Но Эндрю не видел рассвета. Его беспокоил не свет, а звук. Громкий, навязчивый, бесцеремонный. Дядя Витя вставал. За тонкой стеной гремела посуда, хлопала дверца старого холодильника, раздавались тяжелые, шлепающие шаги. Звукоизоляция здесь оставляла желать лучшего. Эндрю зажмурился, пытаясь вцепиться в остатки сна, в то блаженное небытие, где не было ни вчерашнего позора, ни леденящего холода этой комнаты. Он натянул одеяло на голову, свернулся калачиком, пытаясь хоть как-нибудь укрыться от реальности, которая так настойчиво стучалась в уши. Но это не помогало. Скрип половиц под нетерпеливыми шагами дяди отдавался в висках. Всплеск воды на плите превращался в эхо его собственных вчерашних криков. Он лежал напряженный, каждым нервом ощущая чужое, нежеланное присутствие по ту сторону стены. В конце концов, он сдался. Сон бежал от него, как от прокаженного. С тихим, безнадежным стоном Эндрю перевернулся на спину. Пружины раскладушки взвизгнули в ответ. Он раскинул руки в стороны, ладони уткнулись в холодный пол. Он лежал, глядя в потолок, покрытый паутиной и трещинами, и позволил воспоминаниям накрыть себя с головой. Это было похоже на падение в черную дыру. Ум безжалостно прокручивал последние события. Яркий свет монитора. Собственный хриплый крик: «Вон из моей комнаты!» Спина Айвана в дверном проеме. Оглушительный хлопок, от которого содрогнулся весь мир. И затем ледяная тишина. Он попытался найти оправдание. «Я был не в себе. Я устал. Дедлайн. Он не понимает, каково это!» Но эти мысли были фальшью. Из глубины памяти всплыло другое — лицо Айвана. Не в момент ссоры, а раньше. Улыбающееся, увлеченное, когда они вместе придумывали концепт игры, рисуя каракули в том самом блокноте… Том самом, что он смахнул на пол в приступе ярости. И тогда, в сером утреннем свете чужой квартиры, до Эндрю наконец дошла вся глубина его падения. Он сжег все доказательства того, что был любим, что был кому-то нужен просто как человек, а не разработчик. Как Эндрю. Он сглотнул комок, вставший в горле, и медленно поднялся. Холодный воздух заставил его вздрогнуть. Он сидел на краю раскладушки, босые ноги касались липкого от холода линолеума. В груди была пустота. Вчерашний гнев и гордыня выгорели дотла, оставив после себя только тяжелый, унылый пепел сожаления. Что ему теперь делать? Вернуться? Ползти на коленях? Но слова «Не нужен мне твой дом» уже были произнесены. Остаться здесь? Смириться с участью «мотылька», доживающего свой век под насмешливым, усталым взглядом дяди? Он посмотрел на свой рюкзак, все еще стоявший у двери с ноутбуком внутри. Мысль о том, чтобы открыть его, вызывала тошноту. Впервые за многие месяцы проект, игра, мечта всей его жизни казалась ему абсолютно бессмысленной. Эндрю пролежал еще неизвестно сколько, наблюдая, как солнечные пятна на потолке медленно смещаются, отмечая ход времени, которое он тратил впустую. В горле стоял ком. Наконец, с тихим стоном, вырвавшимся помимо его воли, он поднялся. Ноги были ватными. Парень побрел в сторону кухни, на ходу пытаясь привести в порядок спутанные волосы и помятые от сна вещи. На кухне пахло дешевым растворимым кофе и жареным салом. Дядя Витя, уже одетый, стоял у плиты. Его взгляд скользнул по Эндрю — бледному, невыспавшемуся, в той же вчерашней одежде. — Красавец, нечего сказать. — сипло проворчал он, переворачивая яичницу на сковороде. — Спал, как сурок? Здесь тебе не пятизвездочный отель, чтобы до обеда нежиться в постели. Эндрю ничего не ответил. Он молча подошел к столу и опустился на стул, положив ладони на холодную пластиковую поверхность столешницы. Он чувствовал себя призраком, неспособным даже на простейшее взаимодействие с миром. Дядя поставил перед ним тарелку с яичницей и куском хлеба. — Ешь. А то сдуешься, как муха. Они ели в гробовом молчании, нарушаемом лишь звоном вилки о тарелку. Эндрю механически прожевывал пищу, не чувствуя вкуса. Еда казалась безвкусной. Дядя Витя отпил глоток кофе и тяжко вздохнул, отставив кружку. — Ну что, — начал он с новой, давящей настойчивостью. — Рассказывай по порядку. Что за цирк был вчера, что ты, как бомж, под мою дверь в полночь подкатил? Эндрю нехотя, сбивчиво, проглатывая самые горькие и унизительные моменты, начал рассказывать. О проекте. О своих ночных бдениях. О том, как Айван пытался помочь. О своей чудовищной вспышке гнева. О хлопнувшей двери. О тех словах, что он кричал, и о тех, что кричали ему в ответ. Он говорил тихо, уставившись в свою тарелку, и его голос временами срывался, когда он доходил до кульминации ссоры. Мужчина слушал, не перебивая. Когда племянник замолчал, в комнате повисла тяжелая пауза. — Дурак. — без всякого предисловия вынес вердикт дядя. — Самый настоящий дурак. Ну, ладно, поссорились. Мир не без идиотов. А что теперь делать собираешься? Сидеть у меня на шее и смотреть в потолок? — Не знаю… — честно прошептал Эндрю. — Работать иди! — дядя стукнул ладонью по столу, заставив тарелки задребезжать. — Найди себе нормальную работу, а не эти свои игрушки! Но прежде всего… — он прищурился и ткнул в воздух пальцем в сторону окна, будто туда, где осталась квартира Айвана. — Прежде всего, к этому своему дружку иди и извиняйся. Сегодня же. Эндрю резко поднял на него взгляд. — Но я не могу. — Это еще почему? — голос дяди снова стал грозным. — Слишком стыдно… — выдавил Эндрю, и его собственный голос прозвучал жалко. — Ты не понимаешь… Я сказал ему… Я сказал, что не нужен мне его дом. После всего, что он для меня сделал. Я не могу просто прийти и… — А ты не гордись своим стыдом! — внезапно рявкнул мужчина, переходя на крик. — Ты думаешь, я не вижу? Ты не можешь, потому что твоя дурацкая гордость тебе даже вздохнуть спокойно не дает! Легко было кричать, когда нервы сдали, а теперь: «Ой, стыдно!» Ты ему что, не друг был? Не жил у него, как сыр в масле катался? Так иди и признай, что был не прав! Что наговорил лишнего! Или ты и впрямь хочешь остаться тем мотыльком, что все испортил и теперь будет кружить над помойкой? Извиниться — это не слабость, дурак ты малолетний! Это по-мужски! Крик повис в спертом воздухе кухни. Эндрю съежился, будто от удара. Плечи сгорбились еще сильнее, а взгляд прилип к крошкам на столе. Внутри все сжалось в тугой, болезненный ком. — Он наверняка теперь меня ненавидит. — прошипел он в стол. — Ты не слышал, что я ему сказал. Это извинением не исправить. Такое не прощают. — А ты и не прощения проси! — дядя Витя не унимался, но его крик сменился на жесткое, наставительное шипение. Он придвинулся ближе. — Ты пойми, балбес, дело не в том, простят тебя или нет. Дело в том, чтобы ты сам перед собой не остался дураком, который сбежал, хлопнув дверью. Ты думаешь, мне в жизни не приходилось гадости говорить тем, кто мне дорог был? Приходилось. И знаешь, что хуже всего? Не та ссора, а тишина после. Та самая, в которой ты сейчас варишься. Годы идут, с ними ты вспоминаешь и думаешь: вот, был шанс все исправить, но гордыня помешала. И шанс этот сгнивает. А вместе с ним и кусок души. Эндрю молчал, сжимая кулаки под столом. Слова дяди били прямо в цель, разбивая в щепки последние жалкие оправдания. В голове с мучительной ясностью всплыло лицо Айвана в ту самую секунду, когда прозвучали слова о «крыше над головой». Это было лицо человека, которому нанесли удар ниже пояса, лицо, на котором обида и боль смешались с полным недоумением. «Как ты мог?» — будто говорили его глаза. И Эндрю не знал ответа. Не знал тогда, не знал и сейчас. — Я даже не знаю, что сказать… — наконец выдавил он, и это была чистая правда. Его ум, всегда такой быстрый, теперь был пуст и беспомощен. — «Извини?» Это звучит как насмешка после всего. — Скажи, что был ослом. — практически выплюнул дядя. — Скажи, что не думал, что наговорил. Скажи, что благодарен за все, что он для тебя сделал. Это же правда? Или ты уже и ее в своей гордыне похоронил? Этот прямой и беспощадный вопрос заставил Эндрю вздрогнуть. Правда ли это? Да. Черт возьми, да. Благодарность, которую он так тщательно прятал под маской независимости и раздражения, вдруг хлынула наружу, обжигая и душа. Воспоминания о бесчисленных ужинах, о тихом терпении Айвана, о его попытках вникнуть в то, в чем он разбирался не так уж и хорошо, как хотелось бы, лишь чтобы поддержать… Все это обрушилось на него с такой силой, что перехватило дыхание. — Правда… — прошептал он. Мужчина тяжело вздохнул, отодвинулся и допил свой кофе, громко поставив кружку на стол. — Ну вот и хорошо. Полегчало? А теперь слушай сюда. Весь сегодняшний день ты у меня работаешь. Квартиру помогаешь прибирать, дела делать. А вечером идешь сам знаешь куда. И не возвращайся сюда, пока не поговоришь. Понял? Он не ждал ответа. Поднялся, отчего стул громко заскрипел, и, шлепая тапками, вышел из кухни, оставив Эндрю наедине с остывшей яичницей, пустой кружкой и кашей в голове, которая понемногу начинала принимать форму единственного, страшного и необходимого решения. Парень не тронулся с места. Он сидел, глядя в запотевшее окно, за которым копошилась чужая, безразличная жизнь. Страх сжимал горло ледяной петлей. Идти. Говорить. Смотреть в глаза тому, кого он предал. Это казалось задачей на порядок сложнее, чем любой дедлайн или ошибка в коде. Но где-то глубоко, под толщей стыда и страха, шевельнулось что-то твердое. Что-то, что было похоже на остатки того самого хрупкого, но яркого мотылька, который еще не до конца сгорел. Он просто обжег крылья. Но чтобы лететь дальше — или просто чтобы не сгнить тут, на этой кухне, — ему предстояло найти в себе силы оторваться от пламени и сделать шаг. Первый шаг назад.

***

Прошло несколько часов тягостного, молчаливого труда. Эндрю, движимый скорее внутренней необходимостью заглушить голос мыслей, чем искренним желанием помочь, выполнял указания дяди. Они работали в разных комнатах, разделенные не только стенами, но и молчанием, прерываемым лишь скрипом половиц и редкими, отрывистыми фразами. Эндрю стоял на табуретке перед старой этажеркой, заставленной пыльными безделушками. В руках у него была тряпка. Он водил ею по полкам, поднимая целые облака пыли. Его мысли были далеко — в той квартире, где он оставил часть своей души. Он так глубоко ушел в себя, что не рассчитал движения. Резкий взмах локтя. Задетый, маленький фарфоровый олень пошатнулся на краю полки, качнулся и полетел вниз. Ледяной ужас пронзил Эндрю. Он ахнул, инстинктивно бросился, потеряв равновесие на табуретке. Мир накренился. Но его рука, будто сама по себе, метнулась вперед и схватила падающую фигурку за тонкую ножку буквально в сантиметре от гибели на полу. Сердце колотилось, стуча в висках. Он сполз с табуретки, прижимая хрупкую вещь к груди. Только теперь, стоя на твердом полу, он рассмотрел фигурку. Это была изящная, почти невесомая лань, выгнувшая в прыжке свою изогнутую шею. Фарфор был цвета слоновой кости, тончайшей работы, с легкой позолотой на рожках. — Красивая. — негромко, сам себе, выдохнул Эндрю, проводя пальцем по гладкой, холодной поверхности. — Да, красивая. — раздался за его спиной неожиданный, спокойный голос. Эндрю вздрогнул так, что чуть не выронил статуэтку снова. Он резко обернулся. В дверном проеме, прислонившись к косяку, стоял дядя Витя. Сколько он там наблюдал? Минуту? Пять? Его лицо не выражало ни гнева, ни раздражения, лишь какую-то глубинную, старческую усталость. — Весь в отца. — тихо произнес дядя. — Та же неловкость. Тот же порыв. И та же хрупкость внутри, за всей этой упертостью. Эндрю осторожно поставил лань на прежнее место и медленно спустился с табуретки. — Что… Что это значит, дядя? — спросил он, не в силах оторвать взгляд от фарфоровой фигурки. — Про отца. Мужчина вздохнул, прошел в комнату и опустился в старое кожаное кресло. — Брат мой, твой отец, был таким же мотыльком, как и ты. — начал он, глядя куда-то поверх головы племянника. — Только огни у него были другие. Сначала поэзия, потом философия, затем какая-то безумная идея изобрести вечный двигатель в гараже. Красиво говорил, горел ярко, притягивал людей. Женщин особенно. Твоя мама влюбилась в этот огонь. Но мотыльки не меняются, племянник. Они только сгорают. Он так и не остепенился. Не стал надежным даже когда ты родился. Помню, как он носился с тобой, как с самой яркой своей игрушкой, а потом пропадал на дни, оставляя все на нас. Эндрю слушал, не дыша. В его памяти не было ни одного живого образа родителей. Только смутные тени и пара выцветших фотографий. — Я их совсем не помню… — тихо признался он. Дядя Витя беззлобно усмехнулся. — Конечно, ты и не будешь их помнить. Тебе было четыре, когда их не стало. Авария. Бессмысленная, глупая. Мотыльки, знаешь ли, редко умирают в своей постели. Так что воспитывать тебя выпало мне. Смотрел я на тебя, маленького, живого, такого же неугомонного, и думал… «Ну вот, новый виток. Снова полетит на огонь. Снова обожжется». Наступила тишина. Эндрю смотрел на свои руки, которые только что спасли хрупкую красоту от разрушения. Руки, так похожие, оказывается, на руки человека, который не смог удержать свою собственную жизнь. И тогда вопрос вырвался у него сам, необдуманно: — Дядя… А у тебя? Почему у тебя нет своей семьи? Жены, детей? Мужчина замер. Всегда такой острый и колючий взгляд вдруг потускнел, ушел куда-то внутрь. Он долго молчал, глядя в запыленное окно. — После того, как пришлось поднимать чужого мотылька, — наконец произнес он хрипло. — Как-то отбивает охоту заводить своих. Боязно становится, что и их когда-нибудь придется спасать от пламени. Или хоронить в нем. Он тяжело поднялся из кресла. — Ладно, хватит копаться в старье. Доделывай тут. — мужчина махнул рукой, уже снова превращаясь в ворчливого, бытового дядю Витю, и вышел из комнаты. Эндрю остался один на один с фарфоровой ланью, с призраками родителей-мотыльков и с ошеломляющим осознанием: единственный человек, который его поднял, сделал это ценой отказа от собственного возможного счастья. И теперь он, Эндрю, стоял на том же самом краю. Краю, с которого можно либо упасть и разбиться, либо сделать шаг назад и попытаться склеить осколки того, что еще можно спасти.

***

Вечер начинал сгущался за окнами. Эндрю стоял в тесной, пропахшей сыростью и старым мылом ванной и с отрешенным видом смотрел, как струйка холодной воды смывает с его рук серую пыль. Мысли гудели навязчивым, тревожным роем. Каждое слово дяди об отце, о мотыльках — все это крутилось в голове, складываясь в горькую, неудобную картину. Он был так погружен в этот внутренний хаос, что не услышал шагов. — Эй. Резкий слог прозвучал прямо у него за спиной. Эндрю вздрогнул всем телом так сильно, что локтем ударился о кран, застонал от внезапной боли и едва не поскользнулся на мокром кафеле. Сердце провалилось куда-то в пятки, а затем заколотилось с бешеной силой. Он обернулся, широко раскрыв глаза. В дверном проеме, заложив руки за спину, стоял дядя Витя. Он смотрел на племянника с выражением глубочайшего, почти театрального раздражения. — Ну чего ты как перепуганный заяц целый день шарахаешься даже от собственной тени? — проворчал он, закатив глаза так, что стали видны желтоватые белки. — Пятый раз за день подпрыгиваешь. Слуха что ли лишился, пока в своих компьютерах ковырялся? Эндрю, все еще давясь учащенным дыханием, прижал ладонь к ушибленному локтю. Адреналин медленно отступал, оставляя после себя жгучую неловкость. — Я… Просто задумался… — пробормотал он, отводя взгляд к потрескавшейся плитке на полу. — Не слышал. — Задумался. — с нескрываемым скепсисом повторил мужчина. Он помолчал, изучая Эндрю — его ссутуленные плечи, тень под глазами, нервное подрагивание пальцев. Ворчливость в голосе вдруг сменилась на что-то другое — на усталую, почти что деловитую прямоту. — Ладно. Хватит тут воду мутить. Пора. Эндрю замер. Одно короткое слово срезало под корень все его попытки оттянуть момент, все надежды, что дядя вдруг забудет или передумает. — Прямо… Сейчас? — его голос прозвучал слабо, почти детски. — А когда, по-твоему? Завтра утром? Через неделю? — мужчина фыркнул. — Чем дольше тянуть, тем труднее будет. Одевайся и иди. Он не стал ждать возражений. Развернулся и зашлепал по коридору обратно на кухню, оставив дверь в ванную открытой. Эндрю остался один. Звук капающей воды в раковине вдруг стал оглушительно громким. Он медленно вытер руки об потертые, грубые полотенца, висевшие на греющей трубе. В зеркале на него смотрел незнакомец — бледный, с ввалившимися щеками и глазами, в которых горели последние угольки сопротивления, готовые вот-вот погаснуть. Он натянул свое помятое пальто. Каждый шаг из ванной в прихожую давался с трудом. Дядя Витя ждал его у входной двери, держа в руке старый свитер. — Держи, надень. На улице холодно, я не собираюсь с тобой нянчиться, если заболеешь. Эндрю молча взял свитер с колючей шерстью. — И слушай сюда. — дядя пристально посмотрел на него. — Только не скуля. Ты не на эшафот идешь, а на разговор. Понял? Парень кивнул, не в силах выговорить ни слова. Ком в горле стал размером с кулак. Мужчина открыл перед ним дверь. В проем хлынул холодный, вечерний воздух. — Ну, давай. И смотри под ноги. Эндрю сделал шаг за порог. За спиной щелкнул замок, оставив его наедине с надвигающейся ночью и долгой дорогой назад, к тому месту, откуда он так позорно сбежал.

***

Холодный вечерний воздух обжигал легкие, но Эндрю почти не чувствовал этого. Он шел неспешным шагом. Мысли в голове стучали с назойливой яростью, пытаясь выстроить хоть какой-то план. Что он скажет? Как постучит? Просто позвонит в дверь и скажет: «Привет. Это я». Нет, слишком глупо. «Айван, нам нужно поговорить». Звучит как дешевая мелодрама. Он представлял себе ту самую дверь, которую захлопнул с такой силой. Представлял, как стоит перед ней, подняв руку к звонку, и не может нажать. А что, если за ней тишина? Та же леденящая, презрительная тишина, что была после его ухода? Что, если Айван не дома? Или… Что, если он дома, услышит звонок, подойдет к глазку, увидит его и просто не откроет? Отвернется и уйдет вглубь квартиры, оставив его стоять на холодной лестничной площадке? — «Тогда… Тогда я просто уйду». — подсказывал трусливый внутренний голос. Но следом приходило осознание: уйти куда? Обратно к дяде? Смириться с участью вечного должника, живущего на краю чужой жизни? Нет. Пути назад не было. Стыд сковывал плечи, заставлял опускать голову. Эндрю вспоминал каждую свою фразу, каждое ворчание, каждый пренебрежительный взгляд на попытки Айвана помочь. Он вспоминал свое искаженное злобой лицо, когда кричал про «опекуна». Как он мог? Как он, Эндрю, позволил себе это? И все же, под толщей этого стыда, пробивался тонкий росток чего-то другого, похожего на отчаянную необходимость. Необходимость посмотреть в глаза тому хаосу, который он устроил. Даже если в ответ он увидит только ненависть или равнодушие. Даже если дверь останется закрытой. Он должен был подойти. Должен был нажать на звонок. Должен был произнести хоть что-то. Парень свернул на свою старую улицу. Сердце заколотилось с новой, болезненной силой. Вот его подъезд. Он остановился перед ним, глядя на желтый свет в окнах квартиры на четвертом этаже. Айван был дома. Тело пронзила слабость. Ноги стали ватными. «Повернись и уйди. Сейчас же. Еще не поздно». — шептал страх. Эндрю закрыл глаза и сделал глубокий, дрожащий вдох. Нет. Поздно. Поздно было уже в ту секунду, когда он вытолкнул Айвана из комнаты. Парень толкнул тяжелую подъездную дверь и шагнул внутрь. Он поднялся на лифте на четвертый этаж и прошел вперед по коридору. Вот она. Та самая дверь. Эндрю стоял перед ней, не дыша, слушая бешеный стук собственного сердца. Рука медленно, против воли, поднялась. Палец замер в сантиметре от кнопки звонка. Пути назад не было. Оставался только путь сквозь огонь своего же позора. Собрав последние крохи решимости, Эндрю нажал на кнопку звонка. Резкий, пронзительный звук разрезал тишину подъезда и тут же угас, не вызвав никакого ответного движения из-за двери. Ни шагов, ни голоса, ни даже тени за матовым стеклом глазка. Только тишина. — «Он не откроет». — пронеслось в голове с леденящей ясностью. Но он не сдался, нажал еще раз. И еще. Каждый раз ответом была тишина. Отчаяние начало подниматься по горлу. Он был прав. Айван не желал его видеть. Не желал слышать. Дверь оставалась закрытой и это был самый красноречивый ответ из всех возможных. С опустошенным видом Эндрю опустил руку. Что ж. Он пытался. Он пришел. Он получил свой ответ. Оставалось только развернуться и уйти в ночь, сгинуть в ней, признать окончательное поражение. Парень уже сделал полшага назад, когда рядом скрипнула дверь. — Кого черт принес и так надрывается? Хочешь, чтобы на тебя управу вызвали? Из соседней квартиры выскочил хмурый и недовольный сосед Айвана — пожилой мужчина в растянутой домашней кофте. Привычно раздраженный взгляд упал на Эндрю. — А… — сипло произнес он. — Компьютерный гений вернулся. Ну что, нашумели вчера, хватило? На весь коридор было слышно! Эндрю съежился. Его ссора, его позор — все это стало публичным достоянием, спектаклем для чужих ушей. — Здравствуйте. — пробормотал он, глядя в пол. — Здоровье не очень. — буркнул сосед, раздраженно поправляя кофту. — И зря ты тут стоишь. Его нет дома. Эндрю поднял взгляд, не веря. — Как нет? Свет в окне горит. — Свет горит, а дурак не дома! — отрезал сосед, явно довольный своей остротой. — С утра ушел, сумку какую-то взял. И не возвращался. Так что проваливай, нечего тут дверь портить. — А… А куда? — вырвалось у Эндрю, и тут же он пожалел об этом вопросе. Сосед пожал плечами. — Откуда я знаю? В магазин, на работу, в гости к кому-то… Может, от тебя подальше сбежал, умный человек. Приходи завтра. Или не приходи. Мне все равно. С этими словами он фыркнул, развернулся и скрылся в своей квартире, с силой прихлопнув дверь. Эндрю остался один в опустевшем подъезде. Последняя шаткая надежда рухнула. Айван ушел. Сумку взял. Надолго ли? Возможно, тоже сбежал. От него. От воспоминаний. От всего этого. «Приходи завтра». Но что ждет его завтра? Та же закрытая дверь? Та же пустота? Теперь, когда не было даже цели в виде этой двери, его отчаянное путешествие «обратно» превратилось в блуждание по тупику. Он медленно направится обратно к лифту, спустился на первый этаж и вышел на улицу. Холодный ветер мгновенно облепил его. Куда идти? Обратно к дяде? Сказать: «Он не открыл, его нет дома»? Дядя лишь хмыкнет: «Значит, не дозвонился. И пусть это послужит тебе уроком на всю оставшуюся жизнь». Эндрю замер на тротуаре, не в силах сделать ни шагу в каком бы то ни было направлении. Возвращаться к дяде сейчас, с опущенной головой и пустыми руками, с признанием «меня даже не впустили» было выше его сил. Стыд, и без того разъедающий изнутри, стал бы совсем невыносимым под молчаливым взглядом дяди. Его усмешка застряла бы в горле у Эндрю навсегда. Поэтому, почти не отдавая себе отчета, ноги сами понесли его прочь от подъезда, прочь от этого района, куда угодно, лишь бы двигаться. Он свернул в сторону небольшого сквера, в котором они с Айваном иногда летом покупали мороженое и спорили о геймдизайне, сидя на скамейке. Теперь сквер был пустынным и безрадостным. Он шел, не разбирая дороги, глубоко засунув руки в карманы. Холод постепенно пробирался сквозь одежду, но это было ничем по сравнению с внутренним морозом. Он провалился. Провалился окончательно. Он собрал всю свою волю, преодолел страх и унижение, пришел к двери, а за ней оказалась пустота. Айван даже не был там, чтобы его отвергнуть. Парень нашел ту самую скамейку, смахнул с нее иней рукавом и сел. К кому и куда Айван мог уйти с сумкой на целый день? У него не было других близких друзей, о которых знал бы Эндрю. Может… Может, он просто не смог оставаться в квартире, где все напоминало о нем? Может, он ушел в отель или просто бродит по городу, как и он сейчас, пытаясь убежать от мыслей? Юноша закрыл глаза, и перед ним снова возникло лицо Айвана из вчерашней ссоры. Но теперь он видел не злость, а изумленную боль от предательства, причиной которой стал он сам. Эндрю выжег в другом человеке чувство безопасности, доверия, дома. И теперь тот человек просто исчез. Внезапно его собственный стыд и страх перед лицом Айвана показались мелкими и эгоцентричными. Он думал о том, как ему будет неловко, как его не примут. Но что чувствовал сейчас Айван? Один в пустой или, что хуже, в наполненной мучительными воспоминаниями квартире? Или один в незнакомом месте? Он сидел на холодной скамейке, и постепенно леденящее отчаяние начало сменяться осознанием глубины причиненного вреда. Теперь его попытка все исправить выглядела жалкой и запоздалой. Даже если Эндрю найдет Айвана завтра, что он сможет предложить? Слова? Слова были обычной дешевкой, которую он сам же и обесценил своими криками. Ветер усилился, пробираясь под одежду. Эндрю не шевельнулся. Физический дискомфорт был хоть каким-то отвлечением от душевной агонии. Он смотрел на черное небо между ветвями и понимал, что у него нет плана. Нет дома. Нет друга. Нет даже ясного понимания, как жить дальше. Есть только этот холодный парк, эта скамейка и невыносимая тяжесть вины, которую не с кем разделить. Теперь ему некуда было деваться. Только сидеть и ждать, пока пепел от сожженной дружбы окончательно остынет.

***

Ветер в парке гулял свободно, забираясь под пальто и срывая с ветвей последние хрустящие листья. Айван шел по знакомым аллеям, но не видел их. Весь город за день стал для него одним огромным эхом от вчерашнего хлопка двери. Он обошел полгорода, заходил в пустые кафе, бродил вдоль набережной, но мысленный маршрут всегда возвращался в одну точку — в коридор, где стояла та самая кружка, и к лицу Эндрю, искаженному ненавистью, которой, как теперь понимал Айван, на самом деле не было. Были только страх и боль. И Айван ударил в самое больное, выкрикнув то, о чем следовало молчать вечно. Он был так погружен в свои мысли, что не заметил, как тропинка перед ним внезапно преградилась чьей-то плотной фигурой. Столкновение было мягким, но неожиданным. Айван ахнул, пошатнулся, и сумка, болтавшаяся у него на плече, соскользнула, рассыпав по земле пакет с булкой, пачку салфеток и связку ключей. — Ой, простите! Виноват, я не смотрел куда иду! — залепетал он, тут же бросаясь на корточки собирать свои вещи. Перед ним стоял пожилой мужчина в просторной куртке и шапке-ушанке. Его лицо не выражало гнева, а лишь ленивое, добродушное раздражение. — Ничего, ничего, малец. — пробасил он, поправляя шапку. — Глаза-то на что? В облаках витаешь, а под ноги смотреть забыл. Куда так несешься-то? Айван, уже собрав вещи, поднялся, все еще красный от смущения. — Да никуда я не несусь. — сгоряча буркнул он, засовывая пакет обратно в сумку. — Просто голова забита. Поссорился вчера с лучшим другом. Он не планировал вываливать это незнакомцу, но слова вырвались сами. Чтобы как-то замять эту откровенность, он добавил, глядя в сторону: — Меня, кстати, Айван зовут. Наступила короткая пауза. Мужчина внимательно посмотрел на него. В глазах мелькнуло что-то, похожее на узнавание. — Айван… — протянул он. — Так, так… Ну, теперь понятно, почему в облаках. Ссора-то, поди, не из-за пустяков. — Да уж. — горько усмехнулся парень. — Не из-за пустяков. — И друга-то твоего, случаем, не Эндрю зовут? — спросил мужчина с такой непринужденной прямотой, что у Айвана перехватило дыхание. — Вы… Откуда вы знаете? — выпалил он. Мужчина хмыкнул. — Я его дядя. Виктор меня зовут. Живу тут, за парком, в пятиэтажке. Вечерами часто тут гуляю, мысли разгоняю. А про тебя знаю… Ну, как сказать. Он про тебя только и твердил, пока у меня с утра не застрял: «Айван то, Айван се». Пока вчера ночью весь продрогший под мою дверь не подкатился. Айван стоял, уставившись на этого неожиданного родственника своего друга, пытаясь осмыслить информацию. Эндрю ушел к дяде. Он был здесь, рядом. И этот дядя знал о нем. — Садись, что ли. — дядя Витя махнул рукой в сторону ближайшей лавочки. — Стоишь как столб. Айван молча последовал за ним и опустился на холодное дерево. Руки дрожали. Чтобы хоть как-то заглушить дрожь и загладить неловкость, он снова полез в сумку, достал недавно купленную, нетронутую булку и аккуратно разломил ее пополам. — Вот… Извините еще раз, что налетел. — он протянул половину мужчине. — Угощайтесь. Дядя Витя посмотрел на протянутую булку, потом на Айвана. Угощение все-таки взял. — Не за что извиняться. — пробурчал он и затем вздохнул, глядя в темнеющую аллею. — А он, племянник-то мой, к тебе, между прочим, пошел извиняться. Полчаса назад, наверное. Небось, уже у твоей двери топчется, а ты тут по парку бродишь. — Он… Пошел? — только и смог выдохнуть Айван, сжимая в руках вторую половину булки. — Прямо сейчас? — А как же. — мужчина отломил кусок от своей половины и медленно прожевал. — Весь день как на иголках был. Пыль у меня вытирал, чуть не разбил одну безделушку. Нервный весь. Я его и выпер, в конце концов. Сказал: иди и не возвращайся, пока не поговоришь. Так что он, поди, либо у твоего порога мерзнет, либо, если тебя не застал, бродит где-то неподалеку, репейник несчастный. Мысль о том, что Эндрю мог стоять под его дверью, сжимала сердце Айвана. Но тут же всплыла другая, более свежая картина — темный подъезд, тишина за дверью. Никого. Значит, не застал. Они сидели в молчании. Дядя Витя доел свою булку, смахнул крошки с колен и внимательно посмотрел на Айвана. — А ты сильно домой-то торопишься? — спросил он неожиданно. — Или есть дела? Айван покачал головой. — Нет. Я целый день просто ходил. Не мог там оставаться. — Понятное дело. — кивнул мужчина. — Ну, вот что. Если хочешь, пойдем ко мне, чай попьем. Он все равно должен вернуться, вещи-то свои, рюкзак этот чертов, у меня оставил. А там и разберетесь, что к чему. Предложение было настолько простым и логичным, что у Айвана даже не возникло возражений. Куда идти? В свою пустую квартиру? Бродить дальше по городу в надежде случайно наткнуться на Эндрю? Или пойти туда, где тот точно появится и где есть человек, который выгнал его на этот разговор? — Да. — тихо сказал Айван, поднимаясь со скамейки. — Пойдемте. Я хотел бы его дождаться. Мужчина что-то одобрительно хмыкнул себе под нос, тяжело поднялся и двинулся вперед неторопливым шагом. — Вот и хорошо. А то я один старик, скучно. Да и поглядеть интересно, что из всей этой вашей ссоры выйдет. Они пошли по тропинке, ведущей к выходу из парка. Айван шагал рядом, и странное чувство облегчения смешивалось с новой порцией тревоги. Он шел в дом дяди Эндрю. Туда, где сейчас, возможно, сидел или бродил где-то рядом его друг. Впервые за долгие часы в этой тревоге появился слабый лучик надежды.

***

Холод въелся в кости Эндрю, но физический дискомфорт был лишь слабым эхом того, что творилось у него внутри. Путь назад к дому дяди казался втрое длиннее. В голове прокручивался предстоящий разговор. Он видел, как переступает порог, снимает промерзшие ботинки. Слышал шлепающие шаги дяди из кухни. Видел его вопросительный, уже заранее неодобрительный взгляд. — «Ну что?» — спросит тот, даже не глядя на племянника. — «Его не было дома». — пробормочет Эндрю, уставившись в пол. Пауза. Затем резкий, раздражительный вздох. — «Как это «не было?» Свет-то горел!» — «Сосед сказал, он ушел с утра с сумкой». И тогда дядя наконец-то обернется. — «Все-таки сбежал от тебя мальчишка. Ну и ладно. Значит, не очень-то и нужен ты ему был, если при первой же ссоре убежал. А ты что стоишь? Иди делом займись, раз твои извинения никому не нужны». Или, что еще хуже, дядя просто молча покачает головой, но так, что этот молчаливый укор будет в тысячу раз тяжелее любой ругани. Этот сценарий казался Эндрю неизбежным. Он сам во всем виноват. Он довел Айвана до того, что тот не смог оставаться в собственном доме. — «Но все же… — слабо протестовала загнанная в угол часть его души. — Я же пытался. Я пришел. Я звонил. Это что, не считается?» К сожалению, голос здравого смысла, звучавший в голове усталым басом дяди Вити, тут же глушил этот ропот: — «Считается. За попытку отдельное спасибо. Но результат-то какой? Его нет. Ты даже извиниться нормально не смог. Недотепа». Он подошел к знакомой пятиэтажке. Окно на пятом этаже светилось желтым светом. Дядя дома. Ждет. Возможно, даже смотрит сейчас в окно, высматривая его на дороге. Эндрю остановился, вбирая в себя последние секунды перед тем, как снова окунуться в атмосферу молчаливого осуждения и собственной никчемности. Он понимал, что заслужил каждую крупицу как дядиного презрения, так и своего собственного, но от этого осознания не становилось легче. От этого лишь сильнее сжималась грудная клетка. Эндрю сделал последний шаг к подъезду. Пути назад не было. Впереди только холодная квартира, ворчание дяди и бесконечная ночь с мыслью о том, что он полностью и бесповоротно остался один. Подъем по лестнице стал для Эндрю последним кругом ада. Перед знакомой, облезлой дверью на пятом этаже он замер, как вкопанный. Рука снова, как тогда у двери Айвана, непроизвольно поднялась и застыла в сантиметре от звонка. Он закрыл глаза, собрал последние крохи решимости, которые не успел растратить за этот бесконечный день, и нажал. За дверью, на кухне, дядя Витя, услышав звонок, перевел взгляд с Айвана на коридор. — Ну, явился, наконец. — произнес он негромко, больше для себя. Мужчина поднялся из-за стола, костяшками пальцев стукнул по столешнице перед Айваном. — Ты тут посиди. Не высовывайся пока. Пусть войдет, разденется, руки помоет. Увидит сам. Айван кивнул, под столом сжимая ладони в кулаки, ставшие вдруг влажными. Он сидел спиной к входу в кухню, но каждым нервом чувствовал пространство за спиной. Дядя Витя распахнул дверь. В проеме, освещенном тусклым светом из прихожей, стоял бледный, с пустым, потухшим взглядом, Эндрю. — Ну? — коротко бросил мужчина, отступая, чтобы впустить его. Никаких вопросов, никаких «как прошло?». Он просто ждал. Эндрю молча переступил порог, потупив взгляд. Запах чужого дома — тушенки, чая и пыли — снова обволок его. Он с трудом снял промерзшие ботинки и повесил колючий свитер на крючок. — Его не было дома. — глухо произнес он, все еще не глядя на дядю. — Сосед сказал, ушел с утра. Сумку взял. Свет просто забыл выключить. Он ждал. Ждал ворчания, саркастического комментария, тяжелого вздоха разочарования. Но мужчина лишь хмыкнул. — Руки помой и проходи в кухню, чай горячий есть. — сказал он неожиданно обыденно и, развернувшись, зашлепал по коридору обратно, оставив дверь в кухню открытой. Это отсутствие реакции сбило Эндрю с толку еще сильнее, чем ожидаемая буря. Он прошел в крошечную ванную, включил воду. Ледяная струя обожгла кожу, но он терпел, смотря, как грязь смывается с его пальцев. Он утирался грубым полотенцем, глядя в потрескавшееся зеркало на свое жалкое отражение. Потом, сделав глубокий вдох, парень направился на кухню. Его взгляд медленно пополз от порога — по полу, по ножкам стола, заставленного чашками… И остановился. На стуле, спиной к окну, сидел Айван. Он сидел, сжав руки на коленях, и смотрел прямо на него. Лицо было бледным, под глазами темные тени, но взгляд… Взгляд был не пустым, не злым. Он был полным такой же усталости, неуверенности и чего-то еще, чего Эндрю не мог с ходу понять. Мир сузился до размеров кухни, до пространства между дверным проемом и тем стулом. Воздух вытеснился из легких. Эндрю замер на месте, не в силах пошевелиться, не в силах издать ни звука. Мозг, отказываясь верить в реальность происходящего, лихорадочно пытался перезагрузиться. Айван. Здесь. В квартире дяди. Ждал его. Увидев, как Эндрю остолбенел в дверях, Айван попытался что-то сказать. Губы шевельнулись, но звук не вырвался. Только тихий, неуверенный выдох, больше похожий на стон. Он откашлялся, глядя в свою чашку. — Я… Я в парке твоего дядю встретил. — наконец пробился хриплый шепот. Эндрю не реагировал. Он продолжал стоять, впиваясь в Айвана взглядом. — Он сказал, что ты приходил. — продолжил парень. Молчание стало невыносимым. Дядя Витя с раздраженным вздохом поставил чайник на стол с таким стуком, что оба вздрогнули. — Ну что вы уставились друг на друга, как бараны на новые ворота? — проворчал он, раздраженно махнув рукой в сторону коридора. — Идите в зал. Там разговаривайте, выясняйте, миритесь или деритесь. Только тут мне под ногами не путайтесь и посуду не побейте. Иди! Последнее слово было обращено к Эндрю, который все еще не мог сдвинуться с места. Айван же молча поднялся и, не глядя на друга, прошел мимо него в коридор, направляясь в ту самую комнату с раскладушкой и старыми вещами. Эндрю сделал шаг, чтобы последовать за ним, но замер и обернулся к дяде. — Дядя… А он… Что он здесь делает? Мужчина посмотрел на него поверх очков, и в его взгляде мелькнуло что-то среднее между раздражением и усталой жалостью. — А что, по-твоему? Ждать тебя пришел, кретин несчастный. — отрезал он, не вдаваясь в подробности. — Не умеешь из двери в дверь попасть, так хоть тут разберитесь. Иди уже, чего врос? И он, не церемонясь, толкнул Эндрю в спину в сторону коридора, где только что скрылся Айван. Дверь на кухню с легким скрипом прикрылась, оставив Эндрю одного в полумраке прихожей. Впереди, из приоткрытой двери в зал, лилась полоска света. Оттуда не доносилось ни звука. Айван стоял посреди комнаты, у раскладушки, спиной к окну. Он не сел. Услышав шаги, парень резко поднял голову. Их потрепанные, полные боли и неловкости взгляды встретились в полумраке. — Я… Я не знал, что ты здесь. — первым снова начал Айван. — Я просто гулял. А твой дядя… Он сказал, что ты пошел ко мне, и что я могу подождать тебя тут. Эндрю молчал. Он стоял на пороге, не решаясь войти дальше, и просто смотрел. Смотрел на Айвана, на знакомые черты его лица, которые сейчас казались чужими из-за усталости. Все, что он репетировал по дороге, все жалкие «извини» и «я был не прав» — испарились, оставив после себя только горькую правду. Айван, не дождавшись ответа, сделал шаг вперед, нервно сжав руки в кулаки. — Послушай, Эндрю… Насчет вчерашнего. То, что я сказал про то, что ты живешь у меня… — он сглотнул, голос дрогнул от стыда. — Это было ужасно. Я не думал этого. Вернее, думал, но никогда бы не сказал. Это просто… Само собой вырвалось. Эта неловкая, болезненная искренность разрезала последние нити оцепенения в Эндрю. — Нет. Одно тихое, но четкое слово. Эндрю наконец оторвался от порога и сделал шаг в комнату. — Не «вырвалось». Ты был прав. Ты был чертовски прав, Айв. — продолжил он с усталостью, стыдом и яростью на самого себя. — Я сидел у тебя на шее. Я пользовался твоей добротой, твоим домом и твоим терпением. А сам вел себя как последний эгоистичный ублюдок. «Не мешай!», «Я сам разберусь!», «Ты ничего не понимаешь!». Я кричал это тебе, пока ты пытался помочь. Я ненавидел твою помощь, потому что она напоминала мне, что я полный неудачник, который ничего не может сам. И я так испугался всей этой правды, что вытолкал тебя за дверь. Я выгнал тебя из твоей же комнаты! — голос Эндрю сорвался на высокой ноте, в нем зазвенели слезы, которые он отчаянно сдерживал. — Я думал, что сгорю ради игры, что это будет круто. А я просто уничтожил все хорошее. Проект, нашу дружбу… Тебя. Я уничтожил тебя своим идиотским упрямством. И когда я сегодня пришел… И тебя не было… Я понял, что это и есть худшее наказание. Не твоя злость. А просто пустота. Тот факт, что ты не смог там оставаться. Из-за меня. Он закончил, тяжело дыша, и опустил голову, не в силах больше смотреть на Айвана. Эндрю не просил прощения. Он просто стоял, сгорбившись, признавая свое поражение и ожидая, что сейчас произойдет. Что Айван отвернется, уйдет, скажет что-то окончательное. Но вместо этого он услышал тихий вздох. Айван медленно подошел к нему ближе, но не прикасаясь. — Эндрю… — его голос был на удивление мягким и лишенным всяких обвинений. — Ты идиот. Парень вздрогнул. —Такой же идиот, как и я. — добавил Айван. — Мы оба вели себя как последние эгоисты. Ты, закопавшись в своей работе с головой, а я позволял обиде копиться, пока она не взорвалась самым гадким образом. Я не пытался понять, что с тобой происходит, я просто ждал, когда ты одумаешься. И когда не дождался, ударил тебе в самое больное. Значит, я тоже все испортил. Не только ты. Он замолчал, собираясь с мыслями. — И когда я сегодня гулял, то понял одну вещь. Если бы ты был для меня просто должником или неудачником, я бы просто выгнал тебя и не стал бы ссориться и переживать. А я сидел у своей двери, слушал твои шаги, и у меня сердце разрывалось. Потому что ты есть мой друг. Самый лучший и самый невыносимый. И эта игра ведь наша, правда? Не твоя. Наша. И мы ее угробили вместе, потому что разучились разговаривать. — он сделал шаг вперед, и теперь они стояли почти вплотную. — Пустота, про которую ты говоришь… Она и у меня внутри. И она останется там, если мы сейчас просто разойдемся по углам. Пока еще не поздно, Эндрю. Ничего не потеряно. Эндрю поднял на него взгляд. Он искал в словах Айвана ложь, жалость, снисхождение, и не находил. Только ту же боль, ту же усталость и странную, хрупкую надежду. Он не сказал ни слова. Не смог. В горле стоял ком, который не пропускал ни звука. Вместо этого он просто смотрел. Смотрел на Айвана, на его знакомые, родные черты, на усталость вокруг глаз, на ту прямоту во взгляде, которую он так несправедливо считал упреком. А затем, без предупреждения, Эндрю шагнул вперед и, почти сбив друга с ног, вцепился в него, обхватив руками. Он не рыдал, его тело просто содрогалось от подавленных всхлипываний. Айван на мгновение замер от неожиданности, но затем его руки медленно, неуверенно обняли Эндрю в ответ, похлопали по спине — сначала осторожно, потом крепче. Они не заметили, как в щель между дверью и косяком на мгновение мелькнул узкий, прищуренный глаз. Дядя Витя, прислушивавшийся у двери, тихо фыркнул, и на обычно хмуром лице расползлась едва уловимая, довольная усмешка. Он покачал головой, что-то невнятно пробормотал себе под нос вроде: «Ну, слава богу, дурачье», и, потирая поясницу, зашлепал обратно на кухню, к своему остывающему чаю, оставив их наедине. За дверью на кухне пахло остывающим чаем, тихо звякнула ложка о чашку. Мужчина сел за стол, обхватив ладонями свою глиняную кружку. Усмешка, появившаяся у двери, так и не сходила с его лица. Он тихо, сам себе, бормотал, глядя на пар, поднимающийся над напитком: — Ну вот, слава богу, дурачье. Думали, что мир рухнул, а глядь — и цел еще. Он отхлебнул глоток, поморщился от горечи и добавил: — А парк-то этот хорошее место. Не зря я там гуляю. Кто-то назовет это обычным совпадением… — дядя Витя качнул головой. В глазах мелькнула хитрая, почти что мальчишеская искорка. — Но какое там совпадение. Судьба, она, брат, упрямая. Швыряет вас, мотыльков, друг в друга, пока не научитесь летать аккуратнее. Молодец, Айван… Молодец, что не сбежал. И ты, племянник, не подвел в конце. Выговорился. Это главное. Он замолчал, прислушиваясь. Из-за тонкой стены не доносилось ни криков, ни ругани. Только приглушенный, неразборчивый гул голосов. Мужчина удовлетворенно кивнул. — Ну, а теперь, — пробормотал он, поднимаясь со стула. — Чайку свежего, наверное, надо. А то и их напоить. Вроде как помирились, чай положено. И, напевая себе под нос какую-то забытую мелодию, дядя Витя принялся громко и деловито греметь чайником, наливая свежую воду. Его ворчливое, но теперь уже совершенно мирное бормотание смешивалось со свистом закипающей воды, заполняя кухню звуками самой обычной в мире жизни — той, что продолжается даже после самой темной полночи.