О начале поездки

Вечер перед выездом. Данилина "девятка", тёмно-бордовая, с пятнами ржавчины на боках и мутными фарами, стояла у подъезда, жадно поглощая снаряжение, которое в нее запихивали. Первым появился Лукьян. Он шёл медленно и торжественно, словно шествовал по красной дорожке, а не по заасфальтированному двору. В одной руке он нёс изящный, но абсолютно непрактичный кожаный саквояж, в другой - тот самый противогаз, который теперь висел на плече, как диковинный аксессуар. На нём, несмотря на вечернюю духоту, был его полный готический "доспех" - жакет с пряжками и чёрные брюки. - Ты в этом по зоне ползать будешь? - скептически поинтересовался Данила, засовывая в багажник канистру с бензином. - Там пыль, грязь, ржавчина... - Внешний вид - это броня духа, Данила, - парировал граф, с трудом протискивая саквояж на заднее сиденье. - Я не паду так низко, чтобы облачиться в спортивный костюм, словно какой-то дачник - Я бы с радостью облачился во что-то дышащее - прозвучал издалека жалобный голос. Это был Миша. Он тащил из подъезда два огромных пакета из "Ашана", набитых провизией, и свой рюкзак, из которого торчали ручка лома и аптечка. На нём была его неизменная зелёная худи, хотя пот с него лил ручьём. - Зачем тебе худи? Сними! - крикнул Голубович. - Не-не-не! - затряс головой Ре́зник. - Там, наверное, комары! Или мошкара! А это - защита. И от радиации тоже... - добавил он шёпотом. - От радиации, блин, свинцовый комбинезон нужен, а не худи! - заржал Данила, но помогать товарищу не спешил. Началась самая сложная часть - упаковка. Багажник "девятки" оказался катастрофически мал. Помимо канистры, туда нужно было втиснуть запаску, два спальника (от третьего пришлось отказаться), сумку с инструментами и лом. - Лом... Лом куда? - Голубович с отчаянием смотрел на торчащий из багажника железный прут. - В салон! - предложил Лукьян. - Его можно расположить вдоль потолка, как элемент декора. Создаст индустриальный антураж - Его можно расположить у тебя на лбу, если мы резко затормозим, - огрызнулся Миша. - Давай сюда Схватив лом, он попытался просунуть его под передние сиденья. Получилось так, что теперь он упирался одним концом в педаль тормоза, а другим - в ногу Даниле. - Ре́зник, ты мне ногу сломаешь! Это же орган управления! - А ты что хотел? Это не внедорожник! - прошипели ему в ответ. В итоге лом пристроили вдоль спинки заднего сиденья, и он зловеще поблёскивал за головами пассажиров. Спальники запихнули за задними сиденьями. Пакеты с едой - тушёнка, хлеб, шоколадки, бутылки с водой - заняли всё свободное место в ногах у Миши и Лукьяна. Лукьян, устроившись на заднем сиденье, с отвращением отодвинул от себя пачку гречневой каши. - Я и не подозревал, что путешествие в ад начинается с погрузки провизии для свинофермы - Это, граф, походный рацион, - прокряхтел Данила, залезая за руль. - Будешь благодарен, когда есть захочешь Наконец, все уселись. Голубович повернул ключ зажигания. "Девятка" содрогнулась, кашлянула и затарахтела. - Ну что, экипаж? - с натянутой бодростью произнёс Данила, включая первую передачу. - Наш лайнер "Летучий Голландец" отправляется в путь. Курс - на закат, навстречу приключениям! Ре́зник дёрнулся на месте, когда машина подпрыгнула на кочке и страшно заскрипела. - Приключениям и пятидесяти тысячам - мрачно уточнил Миша, прижимая к груди свой рюкзак с аптечкой. - Только, Дань, смотри, не заглохни на трассе - Не заглохну! - обиделся Данила. - Она наш дух авантюризма чувствует! Лукьян, глядя в окно на уплывающие знакомые панельные дома, произнёс с лёгкой театральной грустью: -Прощай, банальность. Здравствуй, неизвестность И "девятка", загруженная до отказа тремя наивными безумцами, их скудным скарбом (пожитки, имущество, домашние вещи) и огромными амбициями, выкатилась на ночную трассу, оставляя позади унылый город и устремляясь навстречу самой большой глупости в их жизни. Первые полчаса они ехали в относительной тишине, под мерный гул мотора. Данила сосредоточенно крутил баранку, Миша справа нервно перебирал содержимое аптечки, проверяя, всё ли на месте. Тишину нарушил Лукьян. Он грациозно вынул из своего саквояжа не телефон, а какой-то старый, видавший виды mp3-плеер с потёртыми наклейками символик давно забытых готических групп. - Даня - окликнул он друга с лёгкой театральностью. - Долгая дорога требует достойного саундтрека. Позволь мне подключить сие устройство к нашему скромному медиацентру Данила, не глядя, протянул ему шнур. - Чё у тебя там, "Линкин Парк"? - Нечто... более возвышенное, - с загадочной улыбкой произнёс Посевкин, подключая плеер. И через секунду салон "девятки" наполнился звуками индустриального ада. Это не была музыка в привычном понимании. Это был оглушительный грохот, словно кто-то бьёт кувалдой по листу ржавого железа в огромном пустом цеху. К этому грохоту примешивались скрежет пилы по металлу, шипение пара и какие-то приглушённые, искажённые электронными эффектами крики, больше похожие на стоны подвергающихся пытке. Бас бил по ушам с такой громкостью, что закладывало уши. Данила вздрогнул от чего машина сильно вильнула. - ТЫ С УМА СОШЁЛ?! ЭТО ЧТО ТАКОЕ?! Миша ахнул и зажал уши ладонями. - Выключи! Это же звуки пыток! У меня сейчас сердце остановится! Лукьян же, напротив, блаженно закрыл глаза и откинул голову на подголовник. В свете встречных фар его чёрные волосы, длинные и прямые, ниспадавшие на плечи мрачным, почти глянцевым занавесом, казались ещё темнее. Одна прядь упала ему на лицо, но он даже не пошевелился, чтобы убрать её, полностью отдавшись какофонии. - Это - "Плач Цербера" - ответил он - Гениальная симфония, сплетённая из звуков заброшенного металлургического комбината, записанных на плёнку, которую затем частично разъела серная кислота, и наложенных на семплы... гм... экзистенциальных стенаний. Чувствуете, как это проникает в самую душу, обнажая её первобытные страхи? - Я чувствую, как это проникает в мои барабанные перепонки и рвёт их в клочья! - закричал Данила, пытаясь одной рукой крутить руль, а другой - выдернуть проклятый штекер. Посевкин ловко поймал его руку. - Потерпи, варвар. Это - искусство. Нужно дать ему себя поглотить Ре́зник, побледневший, уже рылся в своей аптечке на грани слез. - У меня вроде бы были беруши... О, Господи... Мне кажется, у меня из ушей пошла кровь! - Преувеличиваешь - бросил Лукьян. - Это просто твоё сознание сопротивляется деконструкции привычных мелодических паттернов Проехав так минут пять под оглушительный аккомпанемент "Плача Цербера", Данила не выдержал. Он резко свернул на обочину, заставив Мишу вскрикнуть от неожиданности, и с силой вырвал штекер из гнезда. В салоне воцарилась блаженная, оглушительная тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Ре́зника и тихим тарахтением мотора. - ВСЁ! - рявкнул Данила, бросая шнур куда-то назад. - Хватит! Ещё десять секунд этого... этого кошмара, и я сам начну выдирать ногти! Включаю "Руки Вверх!" Лукьян с театральным вздохом открыл глаза и поправил свои чёрные волосы. -Фу, какая пошлость. Ну что ж, невежество всегда в страхе бежит от истинного искусства. - Он обиженно убрал свой плеер обратно в саквояж. - Я буду наслаждаться симфонией в наушниках Миша, всё ещё дрожа, достал из аптечки вату и заткнул ей уши. - Спасибо, Дань. Я думал, мы разобьёмся ещё до границы, потому что водитель сойдёт с ума Голубович, глубоко вздохнув, тронулся с места. Из динамиков полился беспечный поп, успокаивая двоих адекватных людей. Путь продолжался. После музыкального инцидента в салоне воцарилось хрупкое перемирие. Данила слушал свою попсу на минимальной громкости, Лукьян, надменно отвернувшись к окну, наслаждался своим аудио-кошмаром в наушниках, а Миша пытался заснуть, закрывшись капюшоном худи от мира и прижав к себе рюкзак с аптечкой. Но покой был недолгим. Через пару часов езды по тёмной трассе водитель начал клевать носом. Руль в его руках слегка вильнул. - Дань! - тут же проснулся Ре́зник - Ты засыпаешь! Давай я поведу! - Я не сплю! - буркнул Голубович, потирая глаза. - Просто... расслабился - Ты расслабился так, что мы чуть не зацепили отбойник - парировал Миша. - Я водительские права получил в прошлом году, помнишь? Давай меняться Данила, которому действительно было тяжело, после недолгого спора согласился. На следующей заправке они остановились. Процесс смены водителя тоже не обошёлся без курьёзов. Лукьян, выйдя из машины, чтобы "размять конечности", принял несколько томных поз на фоне неоновых огней АЗС, чем привлёк внимание пары дальнобойщиков. Миша, садясь за руль, минут пять регулировал сиденье и зеркала, ворча, что "здесь всё как у лилипута настроено". Наконец, они тронулись. Новый водитель вёл машину аккуратно, даже слишком, постоянно сбрасывая скорость перед невидимыми неровностями и вызывая нетерпеливые гудки фур сзади. - Резник, давай газуй, а то мы до Припяти к следующему лету доедем! - крикнул ему Данила, уже устроившийся на пассажирском сиденье слева и пытавшийся заснуть на вибрирующие стекле. - Я не буду нарушать! - отрезал Миша, сжимая руль. - Здесь знак "70", а я еду 75! Ночь тянулась медленно. Они останавливались ещё пару раз, чтобы заправиться, сходить в туалет и купить ещё бутылок с водой. Миша не отходил от машины ни на шаг, постоянно проверяя что-то. Атмосфера внутри "девятки" была напряжённой - трое очень разных людей, запертых в тесном пространстве, усталые, нервные и уже начинающие понимать, насколько тупой была их затея. ... К утру, когда над горизонтом показалась блёклая полоса рассвета, Миша, окончательно вымотанный, снова уступил место Даниле. Владелец "девятки", отхлебнув кофе, купленный на заправке, смотрел на пустынную дорогу, уходящую в серое утро. До границы оставалось ещё несколько часов. Первая часть их безумного путешествия подходила к концу, и впереди были самые большие сложности. Но пока он просто вёл свою машину вперёд, слушая храп и тихое посапывание друзей, и думал, что несмотря ни на что, это уже было самое интересное приключение в его жизни. Солнце поднялось выше, разгоняя ночную сырость, за окнами поплыл совсем другой пейзаж - вместо скучных равнин появились холмы, поросшие лесом, в лощинах стелился утренний туман. Лукьян, который до этого дремал, прижавшись лбом к стеклу, внезапно ожил. Его глаза, обычно полные томной скуки, широко раскрылись. - Стой! - воскликнул он, хватая Голубовича за рукав. - Останови машину! Немедленно! Данила вздрогнул и съехал на обочину, чуть не врезавшись в столб. От резких движений проснулся Миша. - Что? Что случилось? Менты? - Нет тут никаких ментов! - произнёс Посевкин, распахивая дверь. - Взгляните! Это же готовые декорации для фильма ужасов! Или возвышенной драмы! Он выскочил из машины и замер на краю дороги, доставая свой фотоаппарат. Вид и правда был впечатляющий: старый, полуразрушенный мост через заросшую речушку, уходящий в туман, из которого выступали острые ели. Влажная листва блестела, а в воздухе висела сказочно-зловещая атмосфера. - Даня, Миша, быстро! В кадр! - скомандовал Лукьян, наводя объектив на то, чем он так восхитился. - Ты с ума сошёл? - проворчал Данила, не вылезая из машины. - Мы теряем время! - Время, потраченное на искусство, не есть потеря! - парировал граф. - Миша, встань там, под аркой моста! Сделай вид, что ты заблудшая душа, ищущая путь во тьме! Ре́зник, всё ещё сонный, с недоумением посмотрел на него. - Я что, по-твоему, похож на заблудшую душу? - Вставай говорю! - нетерпиливо ответили ему. Щёлк. Щёлк. Щёлк. Лукьян начал свою фотосессию. Он приседал, ложился на мокрый асфальт, залезал в кусты, чтобы поймать "идеальный ракурс". Его волосы цеплялись за ветки, на изысканном жакете проступали тёмные пятна от сырой земли, но он был в своей стихии. - Даня! Теперь твоя очередь! - крикнул он. - Встань на капот! Смотри вдаль с выражением тоски по утраченной родине! - Я на капот своей же машины? - возмутился Данила. - Да она у меня и так еле едет, а ты его ещё продавить хочешь! - Жертвуй железом ради вечного искусства! В итоге Голубович, бурча, всё же вышел и принял пару нелепых поз по указаниям "режиссёра". Миша тем временем обнаружил на обочине куст малины и с наслаждением принялся поедать ягоды, игнорируя творческие порывы Лукьяна. Фотосессия заняла добрых двадцать минут. Когда Граф Лоран ди Гордия Морте наконец удовлетворился, вернувшись к машине с блаженной улыбкой и перепачканным в грязи рукавом, его встретили не самые дружелюбные взгляды. - Ну, ты закончил, Ван Гог? - спросил Данила, заводя мотор. - Можно ехать дальше, к нашей настоящей "заброшенной родине"? - Я запечатлел момент - с достоинством ответил Лукьян, счищая грязь с сапога. - Миг между прошлым и будущим. Это бесценно - Бесценно... - со вздохом пробормотал Миша, залезая в салон и вытирая малиновый сок с подбородка. - А я пока вы там позировали малину нашел Посевкин, не обращая внимания, с наслаждением листал только что сделанные снимки на экране фотоаппарата. "Девятка" снова тронулась, оставив позади живописный мост. Приключение продолжалось, и теперь у них было документальное подтверждение, что даже по дороге в ад можно найти немного готической красоты. И малины. ... Машина мчалась по почти пустой трассе, когда у Данилы зазвонил телефон. Он глянул на экран и поморщился. - Мамка... - сказал он, тыкая в экран. В салоне почти сразу же раздался громкий встревоженный голос. - Данилка! Ты где? Доехал? Почему не звонишь? - Мам, привет! Да мы уже почти на месте! Едем-едем. Всё отлично! - А связь-то есть? А то я волнуюсь! - Да какая связь, мам, мы в лесу глухом! Это я на пригорок залез, ловлю, где можно! - он подмигнул смущённо молчавшим друзьям. В трубке послышался вздох. - Ладно... А девчонки там есть? Голос матери звучал с ноткой надежды. Голубович фыркнул с напускной дерзостью. - Ой, мам! Тут их целые толпы! Красота неописуемая! Прямо как я люблю - в коротких шортах и с пирсингом! Он сделал преувеличенно-мечтательное лицо. Лукьян на пассажирском сиденье закатил глаза и, прикрыв рот рукой, прошептал с фальшивым восторгом: - О да... Их томные взгляды... Их бледная кожа, подобная лунному свету... Данила, чтобы заглушить его, повысил голос: -Только что мимо целая куча прошла! Ух! Сзади Миша, до этого молча ковырявший в зубах, вдруг почувствовал необходимость вступить в игру. Он наклонился к телефону и пропищал жалобным голосом: - А у меня... у мне одна девочка бутерброд с колбасой дала... А теперь у меня живот болит... Данила сдерживая смех, рявкнул в сторону друга сиденья: -Да заткнись ты, Ре́зник, не позорься! - потом продолжил снова в телефон - Мам, не слушай его. Он просто стесняется. А тут, я тебе говорю, рай! Голос матери в трубке стал чуть более спокойным. -Ну, смотрите там... Ты за Мишей присмотри, а то он у нас тихий. И Лукьян этот ваш... чтоб не заболел. Он же у вас хрупкий Посевкин, услышав это, поднял глаза к потолку и прошептал так, чтобы было слышно: - Моя хрупкость - это плата за утончённость восприятия, дорогая женщина... - Ладно, мам, всё, связь пропадает! - поспешно сказал Данила, видя, что спектакль заходит слишком далеко. - Я потом позвоню, как будет возможность! Целую! Он тыкнул в экран, завершив звонок. В салоне на секунду воцарилась тишина, а потом Данила разразился хриплым смехом. - Резник, "живот болит"?! Я чуть не лопнул! Миша, покраснев, уткнулся в своё окно. - Я просто поддержал легенду Лукьян с важным видом поправил пряжку на груди. -Я не актёр. Я - соавтор реальности. И, должен заметить, наша коллективная ложь обрела поистине шекспировские глубины ... Солнце уже начало клониться к закату, когда усталость окончательно свалила всех. Глаза у Данилы слипались, Миша же беспробудно спал, и даже Лукьян прекратил свои эстетические наблюдения и сидел, уставясь в одну точку. - Всё - хрипло произнёс Голубович, сворачивая на следующей подходящей площадке для отдыха, заросшей бурьяном. - Я больше не могу. Надо поспать хоть пару часиков Наступила оглушительная тишина, нарушаемая лишь стрекотом кузнечиков за окном. Данила поставил на телефоне будильник и швырнул его на заднее сиденье. - И поесть надо - пробормотал он, сгребая с заднего сиденья пакет с провизией. - А то с голодухи с ума сойдём Он достал хлеб, пару банок тушёнки и пластиковый нож. Процесс принятия пищи в тесном салоне "девятки" быстро превратился в хаос. Данила, пытаясь вскрыть банку, пролил немного жира на свои брюки с изображением, а руки вытер об кофту. Миша, всё ещё сонный, ронял хлебные крошки себе на чёрные джинсы и в пространство между сиденьями. Лукьян, с отвращением наблюдая за этим, пытался есть тушёнку, достав её из банки тем самым пластиковым ножом, но капля соуса всё же упала на его невероятный жакет. Он ахнул и принялся лихорадочно тереть пятно влажной салфеткой, в результате лишь размазав грязь. - Мда - мрачно начал Данила, разглядывая жирное пятно на штанах. - Мама меня убьёт - Моя мать, увидев это надругательство над тканью, отреклась бы от меня - трагическим шёпотом произнёс Посевкин, разглядывая испорченный рукав. Ре́зник, доев свой хлеб, потянулся за бутылкой воды и неловким движением опрокинул её. Вода хлынула на пол, смешавшись с хлебными крошками и пылью. - Ну вот, отлично - смирившись произнёс Голубович. - Теперь у нас тут ещё и болото Данила швырнул пустую банку в угол и, подложив под голову свёрнутый спальник, мгновенно провалился в сон, растянувшись на заднем сиденье рядом с ломом. Лукьян, стараясь не касаться испачканного рукава, ещё какое-то время смотрел в тёмное окно на на свое отражение. "Девятка" стояла на пустынной площадке, похожая на выброшенную консервную банку, изнутри заляпанную едой и набитую спящими, немытыми телами. Они были грязные, уставшие и пахли тушёнкой.