Часть 2

Ночь снова сгущалась над театром, и я понял, что спать мне не светит. После той первой встречи мысль о витринах с куклами и о зеркальном лице Дирижёра не давала мне покоя. Я вернулся с рюкзаком — на всякий случай — и с ноутбуком, куда успел перекачать фрагменты со старых камер. Там были не просто записи. Там были следы. Следы можно читать. Камеры за ночь записали ровно то, что я видел в мастерской, и чуть больше. На одном фрагменте, где виден партер и занавес, в двадцать три часа и семнадцать минут камера захватила неясные силуэты в рядах. Они появлялись не как люди, а как язык материи: светлажные пятна с очертаниями шляп и рукавов, которые не отбрасывали тени на пол. Они сидели и аплодировали, хотя в зале никого и не было. На другом фрагменте, где камера смотрела прямо в мастерскую, была видна фигура Марлы: она шила, и вдоль её стола — как горички — лежали куклы. Каждой она прикасалась и что‑то шептала. Внезапно одна кукла слегка повернула голову — и это было не движение механизма: уголок губ словно дрогнул в изучающей улыбке. Я пересматривал это в темноте, с наушниками, в которых шум становился не раздражением, а инструментом. В шуме я начал различать фрагменты: редкие слова, короткие фразы, как будто чей‑то голос, записанный на плохую кассету. «Верни...», «не оставляй...», «сцена ждёт...» — слова, брошенные между треском. Они не были четкими, но их хватало, чтобы заставить шею покрыться мурашками. Я позвонил Эшли. Её голос всегда звучал как лампа в библиотеке — ровно и немного сухо, но полезно. — Эшли, — сказал я сразу, не любил долго вводить в курс. — Ты говорила, что можешь поискать объявления и старые газеты. Нашёл кое‑что странное. В мастерской Марлы — куклы с бирками и кусочками магнитной ленты. Они как‑то связаны с пропавшими. — Понятно, — ответила она без паузы. — Дай мне час. Я проверю архив по объявлениям о пропаже и по театральным афишам. Некоторые старые спектакли в Ричардсоне были окружены странными слухами. Может, найдём связи. Я почувствовал облегчение. Эшли — ходячая энциклопедия чужой боли. Если кто и мог найти документ, где говорится о подобной практике, так это она. Пока я ждал, позвонил Тодду. Он любил всякие «штуки», как он сам говорил, — приборы, которые смотрели в темноту и делали её понятней. Я попросил его заехать вечером и поставить дополнительную камеру в мастерской, а ещё — датчик движения у витрины с куклами. — Круто, — сказал он. — Если там что‑то оживёт — мы это увидим в HD. И я могу поставить аудиореверс — посмотрим, что скажут наоборот записанные фразы. Иногда ответы в обратном направлении слышнее. Я не уверен, поверил бы кто‑то ещё, если бы я сказал так прямо: «Послушаем, что скажут воспоминания, если их обратить». Но Тодд ухмылялся, как мальчишка у костра, и я понял, что он придёт. Хорошо. Чем больше наблюдающих, тем меньше шанс, что театр начнёт думать, будто он один. Когда мы вместе вернулись к полуночи, мастерская пахла чаем и канифолью. Тодд носил на себе походную куртку, и в карманах у него звенели инструменты. Я поставил на стол свою записку с именами и датами, а он разложил камеры и микрофоны. Его руки двигались уверенно, и это давало мне странное спокойствие. — Я подключил ещё одну камеру на низкой частоте, — сказал он. — Она реагирует на инфразвук и низкие колебания, которые мы обычно не слышим. Если там есть что‑то, что питается эмоциями, инфразвук — его язык. Мы поставили камеру прямо напротив витрины, где стояла кукла с биркой «ДЖЕМИМА». Я на всякий случай поместил рядом с ней свою старую кассету — ту самую, с записями, которые я больше никогда не прослушивал вслух. Это была часть моего ритуала: если что‑то тянет к памяти, пусть попробует вытянуть и мою. Я не привык держать воспоминания в закрытом сундуке. Марла сидела рядом, её пальцы барабанили по столу. Внешне она казалась спокойной; внутри — знаю, она бурлила. Я видел, как её губы беззвучно шептали слова, которые она боялась произнести вслух. — Мы будем записывать всё, — сказал я и посмотрел на неё. — Если что‑то начнёт происходить, мы это увидим. И если тебе станет тяжело — мы уйдём. Ты не одна в этой комнате. Она кивнула. В её взгляде промелькнуло облегчение и какая‑то решимость, похожая на ядро. Может, ей было легче знать, что кто‑то ещё наблюдает. Часы на стене тикали как метроном. Полночь. Двенадцать, двадцать, тридцать... Вокруг нас звуки казались плотнее: шуршание ткани, где‑то далёкий капающий кран, то и дело щёлкавший, как будто кто‑то отчаянно считал. На экранах мониторов партер был пуст. На камере мастерской — куклы стояли на своих местах. Ничего — или почти ничего. На второй час ночи камера у витрины зафиксировала легкое смещение. Сначала я подумал, что это свет пробежал от машины за окном, но затем магнитный датчик зашуршал: волна инфразвука прошла по комнате. На мониторе у витрины лента слегка закрутилась вокруг одной из кукл — как будто невидимая рука обернула её ребра магнитной нитью. Бумажная бирка дернулась и вытаращила свой кончик. Тодд забормотал что‑то про «направленные поля», но его голос был натянут. Я почувствовал, как внутри ростёт то же чувство, которое обычно возникает перед началом спектакля — смесь ожидания и ужаса. Иногда это красиво; иногда — опасно. На мониторе мастерской Марла встала. Она подошла к витрине и положила ладонь на стекло. В комнате появился звук — неразборчивый, как бы прошитый треском, но в нём разглядывалась ритмичность: щёлк‑пауза, щёлк‑пауза. На экране кукла «ДЖЕМИМА» чуть развернула голову, и в этот момент магнитная лента на моей кассете начала медленно подтягиваться к ней, словно крошечная река втягивает бревно. Я встал и прошёлся вокруг стола. Пальцы мои дрожали, но я держал себя. В реальной жизни, где свет лампы выхватывает все контуры, и где у меня в руках блокнот, мне легче думалось. — Всё контролируемо? — спросил я, хотя сам уже понимал, что контроль здесь — иллюзия. — Пока да, — ответил Тодд. — Но поле нарастает. Это как накал — как если бы кто‑то начал поднимать громкость в комнате чуть выше допустимого. Кукла в витрине повернулась полностью и посмотрела прямо в камеру. Камера нашим глазом фиксировала не стекло, а взгляд фарфорового лица. В нём было нечто знакомое — не черты, а интонация: так смотрят люди, когда собираются сказать доброе прощальное слово. И в тот момент с экрана раздался звук — тихий, но чёткий. Слово — нет, не слово даже, а фрагмент фразы: «Мы будем ждать». Я узнал этот голос. Он не принадлежал Марле и не звучал как ни один из тех, кого я слышал на кассетах. Это был голос, который были бы рады услышать дома, но который в театре звучал как приговор. Он произнёс те же слова, что я читал в блокнотах: «Сцена ждёт. Возьми билет навсегда». Звук разрезал комнату на части. Я почувствовал, как внутри меня вытянули важную страницу воспоминаний — какой‑то маленький момент, который я вдруг едва помнил: запах маминого шарфа, смех из окна школы, и голос, что сказал «не уходи». Я сжал кулаки. Тело дрогнуло. Я не хотел терять ещё что‑то. Я думал о Гизмо, о пустых днях, когда кот смотрит в окно и мяукает оттого, что мир не двигается. Теперь рядом с моей кассетой на витрине лента намагничивалась. Она тянула. Тянула не только магнитную дорожку — тянула сюжет моей собственной памяти. Тодд в панике попытался отключить питание камеры. Монитор моргнул, помигал, но изображение не исчезало. Оно стало плотнее. На экране снизу появился силуэт — не человек, а фигура дирижёра: высокий, с маской, на которой были не зеркала, а мелкие осколки, как рябь воды. Его рука поднялась, и пространство вокруг витрины словно откликнулось на его жест: нити, которые раньше были невидимы, вдруг блеснули и обвили куклу «ДЖЕМИМА». Я рванул к витрине. Стекло было холодным, но в ладони я ощутил тянущееся давление — будто внутри неё что‑то тянуло к себе. Моё имя прошептало нечто знакомое, и голос будто пробормотал продолжение фразы: «...и кто остаётся, будет помнить». Я попытался дотронуться до фарфора, но моя ладонь проскользнула, как по льду. Кукла посмотрела на меня и, совсем бесшумно, открыла фарфоровые губы. Там выросла тень, тонкая и знакомая — часть голоса, который я будто уже слышал в своих наушниках. «Салли…» — произнесла кукла. И то, как она произнесла моё имя, было не просьбой, а приглашением — в кресло за кулисы, где свет никогда не гаснет. Я вздрогнул так резко, что почти уронил ноутбук. Как в театре — в тот момент, когда занавес поднимается, зритель либо встаёт, либо замирает. Я стоял, и мир вокруг меня сорвался в аплодисменты, которые никто не слышал, кроме мониторов.