Расплавленные сердца

Золотистые лучи солнца лениво просачивались сквозь узкие щели жалюзи, вычерчивая на полированной поверхности стола живые, постоянно меняющиеся узоры света и тени. Ольга, полностью растворившаяся в напряжённом рабочем разговоре, лишь изредка, но глубокодумно кивала, оперевшись локтями на прохладную гладь рабочего стола, она стояла спиной к двери; её сознание было настолько целиком отдано рабочей беседе, что она даже не слышала, что происходит позади. А между тем, кабинета уже коснулся знакомый аромат и раздались тихие шаги. Незримый, но всеобъемлющий — властный шлейф его парфюма, где горели ноты дымного ветивера и темного кедра, обволок ее еще до того, как он успел прикоснуться. И этот особенный аромат, всегда выбивал землю из-под ног: пульс взмывал до небес, дыхание перехватывало, а рассудок тонул в этой дурманящей дымке, уступая место лишь навязчивой, обжигающей мысли о нем. Еще до того, как ее разум успел оформить полноценное осознание, неслышные шаги за ее спиной стихли. Тотчас же сильные, родные руки сомкнулись на талии, вовлекая ее в объятия горячего, надежного тела. Женщина вздрогнула, сердце пропустило удар, едва слышный вздох вырвался из груди, но, профессионально справившись с собой, Ольга лишь чуть повернула голову и искоса, глазами, полными укора и нежности, указала на телефон. Голос, звучавший секунду назад уверенно, теперь казался натянутым. — Да…конечно, все бумаги будут готовы…— проговорила она, стараясь сохранить ровный тон, но внутренне содрогаясь от горячей ладони, что то медленно скользила по её бедру, то вновь поднималась к талии. И пока Москвина слушала речь собеседника, первый поцелуй, нежный, но настойчивый, опустился на изгиб её шеи — мужские губы ласково очертили податливую кожу, оставляя горячий, пульсирующий след у самой кромки волос. Она невольно вздрогнула, и по телу тёплой волной, разлилась обволакивающая нега, растворяя волю, а пальцы, до того судорожно сжимавшие трубку, послушно разжались, отпуская контроль. Вадим, считывая каждый её импульс, лишь едва заметно изогнул губы в самодовольной улыбке, притягивая её к себе ещё ближе. — Да, благодарю Вас, всего хорошего — спешно попрощалась женщина, и едва Ольга успела произнести последние слова, как он, нетерпеливо, но бережно перехватил трубку из её едва подрагивающих пальцев, мягко опустив на стол. Она наконец-то глубоко, сладостно выдохнула, сбрасывая скопившийся воздух, а его сильные руки, уже успевшие по-хозяйски, но нежно обхватить её талию, скользнули чуть выше, окутывая её грудь: одна ладонь ласково легла прямо на изящную, выступающую ключицу, чутко поглаживая шелковистую кожу, другая замерла под левой грудью, прислушиваясь к ускоренному, трепетному биению её сердца, что проступало сквозь розовую ткань. — Вадим, ну ты что? — голос Ольги сорвался на прерывистый вздох, когда его губы опалили нежную кожу за её ухом — настоящий тайный Эдем. — Ты… что делаешь? — вопрос был скорее риторическим, растворяющимся в волне притяжения, что захлестнула её — она прикрыла глаза, ощущая, как тело, продолжая стоять к нему спиной, становится податливым, горячим, как щеки её вспыхивают пламенем. — Я соскучился по тебе… Очень сильно. — Мы же виделись с утра, Казанцев, — выдохнула она хриплым шепотом, что был слишком низким, чтобы звучать убедительно возмущенно, в то время как пальцы её уже скользили невольно, невесомо, поднимаясь от линии воротника рубашки к затылку, едва касаясь горячей кожи, затем чуть сильнее, отмеренно-медленно, перебирая короткие, жесткие седые волоски, ощущая каждую колючую щетинку, каждый изгиб его шеи. По губам, помимо ее воли, скользнула улыбка — она ничего не могла с этим поделать. — А мне всегда не хватает тебя. Постоянно думаю о тебе, Оль. Как я могу работать, зная, что ты в соседнем кабинете? — его голос понизился до глухого рокота, и он подался вперед, пытаясь взглянуть в сапфировые глаза. — Это же пытка… — Пытка? — промурлыкала она, чувствуя, как его дыхание щекочет её лицо. — Не преувеличиваешь, случаем? И лишь, увидев пылающей нежностью взгляд, — он вновь не смог сдержаться — мужчина наклонился, — губы на мгновение задержались у самой чувствительной точки на ее шее, прямо под ухом и он легонько, почти невесомо, прикусил кожу. Острый укол удовольствия тут же разлился по телу, превращаясь в обжигающую волну жара, которая, уже привычно, захлестнула ее с головой, заставляя мелкие волоски вставать дыбом, предвкушая его дальнейшие действия. — Невыносимая пытка, — прошептал Вадим, продолжая ласкать бархатистую кожу шеи Ольги, и медленно провел кончиками пальцев от затылка до плеч, вызывая легкую дрожь по ее телу. — Олечка… — Вадим, всё… всё хорошо? Точно ничего не случилось? Что за нападение нежности? — её рука, тёплая и миниатюрная, прижалась к его щеке, пытаясь хоть немного унять его порывы, но в то же время наслаждаясь его близостью. — Я же говорю! Случилось! Страшно люблю тебя, — и с лёгкой улыбкой, провёл ладонью по её груди, словно подтверждая сказанное самым нежным образом. — Вадим… — Ольга слегка откинула голову, в ее голосе звучала укоризна, но глаза выдавали другое — она вновь, искоса, бросила на него взгляд, но все попытки изобразить строгость разбивались о проказливую улыбку, плясавшую у уголков губ, а нежные морщинки вокруг глаз предательски выдавали женщину, с головой погруженную в чувства. — Руки… Ты руки-то убрать не хочешь? — спросила она, скорее для приличия, пока её собственная ладонь легла поверх его, покоившейся на ее груди, но не для того, чтобы отстранить, а чтобы сильнее прижать. Строгость… Была ли она вообще возможна? Конечно, возможна, но не по отношению к его любви. Пусть терзает другие сердца, пусть сковывает чужие судьбы — да, пусть! Ольга свято верила, что похоронила эту строгость по отношению к нему в удивительно теплой тишине одного зимнего дня. Но это было не решение, не выбор. Это был поток, необузданная лавина чувств, что обрушилась на нее, смыв все сомнения, не спросив разрешения. И тогда же, на самом пике этого откровения, она осознала, нет, почувствовала всем своим сердцем: какой бы непокорный, несносный, абсолютно непредсказуемый не был этот Казанцев — она любит его. Просто любит. Глубоко и безвозвратно. И даже сейчас, здесь, на рабочем месте, в ласковом плену его теплых, нежных, бережных прикосновений, сквозь тонкую ткань жакета, хотелось лишь одного — тонуть, закрывая глаза, отпуская все тревожные мысли и сомнения — просто растворяться в этом обволакивающем, душевном и физическом тепле, ощущая его близость каждой порой. Мужчина в ответ лишь еще раз провел ладонью — медленно, дразняще — по податливому изгибу, и принял наигранно-задумчивый вид, прищурил глаза, сведя брови в шутливой гримасе, а затем, с деланным глубокомыслием, медленно покачал головой. Категорически, безмолвно отказываясь подчиниться. — Ни в коем случае, — его голос стал ниже, бархатнее. — Это мое любимое место. Ольга тихо выдохнула смешок, мягкий и теплый, который растворился где-то у его подбородка. Она почувствовала, как по ее телу пробежала приятная дрожь от его слов и прикосновений, и ее пальцы вновь принялись легко поглаживать его руку. Вадим с наслаждением вдохнул запах ее кожи, смеси теплого тела и ее легкого вишневого парфюма. Он потерся щекой о ее висок, затем медленно, нежно уткнулся носом в шею, где тонкая кожа чуть пульсировала под его губами, оставляя еще один глубокий, влажный поцелуй. — Невозможный… — прошептала Ольга, она наконец-то, полностью растворялась в его руках, отдавалась этому чувству, этой вольности, которая была так далека от ее обычного строгого образа. Ее голова окончательно склонилась на его плечо, и она почти полностью уткнулась в него, пряча свое смущенное, но довольное лицо. — Ты нагло пользуешься мной, знаешь это? Вот сейчас включу проректора, серьезную, сухую и… Она подняла на него глаза. Вадим усмехнулся, перебивая её на полуслове. — Поцелуешь меня? В её глазах разверзлась маленькая вселенная, — зрачки, словно черные дыры, поглощали остатки света, отбрасывая радужку в тень. Ольга на секунду сдалась, позволив векам сомкнуться, пытаясь побороться с искушением, захватившим ее врасплох. А затем, о чем-то подумав, женщина игриво помотала головой, и лишь кончиками пальцев, почти невесомо, отпихнула его от себя, разворачиваясь к нему лицом. — Оля? Ты чего? — голос Вадима прозвучал удивленно. Москвина, внезапно приняв решение, отошла от него и отступила к двери. Сердце колотилось в груди, отдаваясь глухим стуком в висках — она схватилась за ручку, повернула ее и закрыла дверь на замок. Вадим опешил — просто смотрел на нее широко распахнутыми, округлившимися глазами, в которых недоумение сменялось медленно разгорающимся пониманием. — Оля?.. — голос стал тише, мужчина сделал неуверенный шаг вперед. Ольга метнулась к нему, — движения были резкими, почти болезненными от нахлынувших чувств. Ее грудь высоко вздымалась, дыхание было частым, рваным, срывающимся. И теперь в ее голубых глазах, до этого скрывавших свои истинные желание под покровом предрассудков, полыхало такое откровение, такое желание, что перехватывало дух. Непохоже на нее? Возможно. Но разве с этим мужчиной можно было оставаться прежней? Его нежность проникала под кожу, его любовь исцеляла и одновременно ранила, его страсть была всепоглощающим пламенем, что выплавляло из нее новую, неизведанную сущность. Вадим не просто открывал в ней черты — он будто… срывал пелену с ее глаз, тем самым, неумолимо заставляя увидеть себя подлинную, ту, что более не желала прятаться за выстроенными годами масками правил, общественных ожиданий и ее собственных страхов. — Довольно, — выдохнула она хрипло, схватив его за галстук, и притянула Вадима к себе, — другая рука скользнула по его шее, переплетаясь в волосах на затылке. — Мы, конечно, любим театр, но нам пора его заканчивать. Мысли перестали подчиняться, а воля растворилась, уступив место чувствам. И наконец — взрыв. Губы столкнулись в поцелуе, горячем и жадном, — Ольга, плененная нахлынувшим желанием, утопала в нем, жадно ища ответа в каждом прикосновении. Она требовала, отдавалась, вспыхивала — больше не было сил, да и желания, сдерживать этот огонь. Вадим ответил ей с той же силой: его руки сжали ее талию, притягивая ближе, углубляя этот поцелуй. Тихий стон вырвался из ее груди, когда пальцы впились в его плечи, ощущая мощь и напряжение под тканью пиджака. Ноги, нетерпеливо двинулись, и их тела, обнявшись, почти спотыкаясь, двигались к низкому кожаному дивану. — Ольга Сергеевна, ты меня удивляешь… — пробормотал Вадим между поцелуями. — Хватит уже… — выдохнула она, отрываясь на мгновение, чтобы посмотреть ему в глаза, ее дыхание было прерывистым и горячим. — Лучше скажи, что… — Я так тебя люблю, Оля, — прошептал он, так искренне, так нежно, что у нее защемило в груди. — И я… я тоже люблю тебя — ее последние слова почти потонули в новых поцелуях, когда они наконец опустились на диван. — Пожалуйста… Руки. Их было так много, казалось, что они множились в воздухе, обволакивая, касаясь, сжимая. Каждое прикосновение — будто удар молнии, от которого вспыхивало всё. Обнаженные участки кожи, агонизируя от предвкушения, и даже кожа под одеждой, казалось, истончалась, не в силах сдержать накал. Горело всё. Не просто горело — пылало. Сердца их объял пожар, разожженный Любовью. Иной раз — робкой, нежной, прячущейся в тени, а иной раз — всепоглощающей, неумолимой, поглощающей всё на своем пути, не зная ни удержу, ни границ. Любовь была их первоосновой, и неукротимым пламенем, что обжигало изнутри, обращая прежние «я» в пепел. И из этого пепла, подобно Фениксу, рождалось единое целое. Вадим бережно перевернул ее на спину, нависая сверху, опираясь на локти, стараясь не задавить, но в то же время чувствуя каждый изгиб ее тела, — его поцелуи углублялись, становясь всё настойчивее, исследуя каждый укромный уголок ее рта, вырывая из нее тихие, сдержанные стоны. И Ольга отвечала ему — отвечала с не меньшей страстью! Её руки то скользили по его спине, то впивались в ткань рубашки, сминая ее в нетерпеливом порыве, то пробирались под пиджак, помогая мужчине скинуть ненужную вещь. — Вадим… — выдохнула она, когда он оторвался от ее губ, чтобы пройтись поцелуями по линии подбородка, вниз к шее, к пульсирующей жилке — её голова запрокинулась, открывая ему доступ, глаза были прикрыты, длинные ресницы подрагивали, — женщина выгибалась навстречу ему, прижимаясь плотнее, а пальцы цеплялись за края его рубашки. Его большой палец сначала поглаживал ее щеку, а затем нежно очертил контур губ, которые были опухшими и красными от поцелуев. Он наконец-то почувствовал, как ее пальцы расстегивают верхние пуговицы его рубашки, и тут же его руки скользнули к краю ее юбки, а затем медленно, с изысканной нежностью, поднялись вверх, поглаживая ее ноги. Ольга вздрогнула, когда его пальцы коснулись ее обнаженной кожи, вызвав волну мурашек, — ее дыхание стало прерывистым, вырываясь тихими, едва слышными стонами. Нежные ладони Ольги, словно вторя его ласкам, тоже начали свой путь, скользя по его груди, чувствуя упругие мышцы, напряженные под полурасстегнутой рубашкой, ощущая жар его тела. — Все хорошо, любимая? — прошептал Вадим, его голос звучал низко и хрипло, губы прижимались к ее уху, выдыхая жаркий воздух. Ее внезапное желание однозначно застало его врасплох — эта импульсивность, чужая её сдержанной натуре, ошеломляла. Казанцев привык быть инициатором, уверенным в ее ответной, но всегда сдержанной реакции. Ведь знал ее: она ответит взаимностью, но первой никогда не проявится. Как же сильно он ошибался! И честно признаться, иногда приятно признавать свои ошибки. — Да… — женщина прикрыла глаза, сдерживая стон. — Очень хорошо. Вадим, не нуждаясь в дополнительных подтверждениях, действовал решительно — его руки, на этот раз уверенно, скользнули под бордовую юбку. Тонкая ткань безропотно поддалась, открывая взору и прикосновениям то, что он так жаждал — пальцы медленно огладили бедро, а затем, с нарастающей уверенностью, поползли вверх, к тонкой кромке черного кружева — Ольга судорожно втянула воздух, тело выгнулось от волны жгучего, внезапного удовольствия и она обвила его шею руками, притягивая еще ближе, — ее губы искали его, целуя с отчаянной нежностью. Сквозь поцелуи — ткань жакета соскользнула с ее плеч на пол, а через мгновение, подхваченная порывом, к ней присоединилась и юбка, оставив Ольгу лишь в невесомом кружевном белье — просто полностью открытой его любящему взгляду. Вадим отстранился, его глаза — два пылающих уголька обожания — прожигали ее насквозь. И под этим всевидящим, всепоглощающим взглядом Ольга не испытывала ни стыда, ни тени неловкости, лишь обжигающее желание, растекающееся по венам, и безграничное, даже немного слепое доверие. — Ты такая красивая, — прохрипел он, склоняясь ниже, чтобы поцеловать ее грудь, едва прикрытую кружевом — губы обжигали кожу, вызывая новую волну мурашек. — Самая красивая. Ольга вновь сдержанно застонала, хоть и понимала, что нужно быть тихой, но… Его откровения, его прикосновения — они не просто сводили с ума, они ломали ее, обнажая, подчиняя разум. В его волосах — стальные тиски ее пальцев, направляющие, требующие, выжигающие. Женщина чувствовала, как ее тело наливается тяжестью, как каждый нерв натягивается, предвкушая, а дыхание становится совсем прерывистым и хриплым. Вадим же не спешил, медленно, дразняще — избавил ее от последних барьеров, его горячая ладонь легла на ее плоский живот, а затем спустилась ниже, лаская кожу. Ольга выгнулась, прижимаясь к его руке. — Вадим… пожалуйста… Она не могла притворяться, что ей хватает лишь поцелуев. Вся ее суть кричала о нем и о его близости. И вот его тело, спрессованное в тугой узел желания, отозвалось взаимностью — с глубоким, вырывающимся из самой глубины выдохом, Вадим сбросил с себя остатки одежд, и тут же лег рядом, обнимая ее всем своим существом, впитывая мягкость ее кожи, вдыхая тепло ее дыхания. Из ее горла вырвался тихий, надломленный стон, когда он, с безмерной нежностью, вошел в нее, — медленно, словно боясь нарушить хрупкое равновесие, он давал ей время привыкнуть, прочувствовать каждым нервом всю глубину этой долгожданной близости. Ольга обхватила его ногами, притягивая к себе, в этот тихий омут страсти, а ее пальцы, судорожно сжимаясь, оставили на его спине пылающий след. Тут же взгляды их столкнулись, как две стихии, обретающие единое начало. В глубинах этих глаз, что были и океанами, и морями, и тихими озерами, плескались нежность, бушевала страсть, светилась непоколебимая верность. Он двинулся к ней, и Ольга, словно стремясь к свету, выгнулась навстречу. Она принимала его — с открытым сердцем, без остатка, становясь единым целым. Не было ничего, кроме пылающих тел, что в этот миг превратились в единую, дрожащую плоть. В безумном танце поз сплетались руки, губы обезумев касались каждого сантиметра кожи, а в шепоте рождалась пламенная чушь, прекрасная в своей неистовой любви. Но на самом пике волны, чувствуя приближение разрядки, они действительно постигали нечто сокровенное, рождавшееся лишь в этом предельном, абсолютном слиянии. И когда тела, наконец, обмякли, опустошенные и наполненные одновременно, — он просто уткнулся лицом в ее шею, чувствуя, как бьется ее пульс, как выравнивается ее дыхание, делясь с ней остатками этого огня. И окончательно Ольга утонула в этом ощущении, — в волне экстаза, что накрыла её, стирая грани, заглушая разум. Осталось лишь первозданное наслаждение, кристально чистое, без примесей. Она парила в невесомости: свободна, желанна, безумно любима. В его объятиях, в стенах, казалось бы, её рабочего кабинета, оковы спали, и Ольга позволила себе долгожданную роскошь — быть собой. Быть просто женщиной, до безумия влюблённой, сияющей от счастья, отринувшей все условности. Той, что любит и любима. ***Широкие, немного сонливые улыбки освещали их лица. Волосы взъерошены, одежда смята, легкий румянец, испарина на коже, учащенное дыхание — все говорило о только что пережитой близости. И ведь надо же…случилась такая идеальная уединенность, подаренная летним обеденным затишьем университета — так удачно, одна часть преподавателей в отпусках, вторая ушла на перерыв, а студенты и вовсе разъехались. Ольга прикрыла глаза, чувствуя, как кровь медленно остывает после бури страсти. — И что это было, счастье моё? Вадим лежал рядом, улыбаясь, и смотрел на нее сверху вниз. — Это ты виноват… — вздохнула Ольга Сергеевна, переворачиваясь на бок и упираясь подбородком в ладонь. — Я? Упаси господь, Ольга Сергеевна, — он притворно ужаснулся, прикрывая глаза ладонью. — Я тут совершенно ни при чем. Это все солнце, жара, летнее безумие… Москвина хихикнула, толкая его плечом. — Не притворяйся! Соблазнил меня! Своими речами вот этими, своей настойчивостью… и глазами бесстыжими, конечно. Вадим перехватил ее руку и поцеловал кончики пальцев. — Наконец-то ты оказалась на моем месте! Теперь ты знаешь, каково это — сопротивляться неотразимой харизме. Вот я твоей сопротивляться не умею. — Вадим! — она зарделась, но в голосе не было ни капли злости. — Не говори глупости. Вадим притянул ее ближе, обвивая рукой талию. — Ладно, ладно, молчу. Но ты же знаешь, что я так думаю. А теперь… — он многозначительно посмотрел на лежащую на полу одежду. — Одеваемся? Или еще пять минуток? На размышления о содеянном, так сказать. Женщина провела пальцем по его губам, улыбаясь. — Пять минут и встаем. У нас еще куча дел, гений-соблазнитель. Отчетность, перестановка в кабинете и… — И жизнь, полная безумств, — перебил Вадим, прижимаясь к ней губами, вновь даруя ей простое женское счастье и возможность быть любимой. И пусть этот необузданный порыв, станет их особенным, трепетным уроком — о силе любви, что бросает в объятия безумств, о которых даже не думаешь сожалеть!