Часть четвëртая

Адам на секунду будто завис. Словно в голове у него что-то перескочило, и вместо ожидаемого острого комментария или язвительного «мамку свою успокой» он лишь невнятно проворчал что-то с обязательным «…сука…» на конце. Затем сбросил её руку — резко, почти зло, но смазанно, как-то импульсивно. И впервые за всё время он отвёл взгляд в странном смятении. Это неловкое молчание затянулось минуты на три. Впрочем, Одетта не стала его нарушать. Просто поднялась и села за руль. Он не съязвил и в принципе не обронил ни слова, что само по себе было тревожнее любого его крика. Однако оба знали, что почти у цели: следующая остановка — её лаборатория. Машина тронулась. Дождь продолжал барабанить по крыше, но теперь этот шум стал почти уютным после кислотного ливня. Они ехали молча. Каждый — в своём маленьком аду. Адам, упёртый подбородком в грудь, мерцал в отражении стёкол — белёсый, в чужой медбратской форме, с кровавыми потёками по еë швам. Слишком живой для хрипящего мертвеца. Он дышал неровно, сипел, иногда слегка постанывал, но всё равно не ложился до конца на кушетку, будто не хотел обратно в сон, либо не хотел выпускать грешницу, которая его везла, из виду. Хотя Одетта искренне не понимала, чем он мается, если висит на нитке. Даже если на какой-то древней, упрямой, бессмертной нитке, которая, как назло, не рвалась. --- Подземная парковка встретила их глухим, пустым эхом. Пахло металлом, пылью и чем-то химическим, резким. Внутри — несколько машин. Одетта нажала кнопку, и её личный гараж мягко раскрылся, словно пасть. И еë взору предстали знакомые аккуратные стойки, ящики, идеально выложенные инструменты. Когда она распахнула двери скорой и спрыгнула на бетон, Адам поднял голову — медленно, будто вес она имела в десятки килограммов — и посмотрел внутрь её владений. Стерильно. Холодно. Тихо. Слишком стерильно, как для грешницы. Но потом он увидел пятна. Едва заметные. Въевшиеся в металл, в белый пластик, в кожу ремней. И некоторые — на стальных устройствах: крепёжах, фиксирующих дугах, регулируемых кандалах, где металл стёрт так гладко, что было довольно очевидно — где били, где пилили, где срывали кожу. Он был стар как мир, потому видел, как люди создавали каждое из этих устройств. И, к сожалению, как использовали. Это мгновение тянулось слишком долго. Адам не говорил. Просто смотрел. И тяжёлая мысль обухом ударила его по голове: Грешница... конечно, она получает удовольствие от пыток себе подобных. Или считает их расходным материалом для "блага общества". Плевать. Знаем мы таких, блядь. Ебучие садисты — ничто это не оправдывает. Он ненавидит всех грешников, но такие — особенно конченые твари. Он моргнул. И в этот миг — короткий, яркий, болезненный — реальность его сознания на секунду переломилась, давая волю кошмарам. Он увидел её. Но не в этом месте, не в это время. А — там. В воспоминании. В той яме времени, где цепи скрипели от человеческой злобы, а руки сжимали запястья распятого, и чьи-то лица искажались от фанатизма. И она — стояла среди них. Одетта заметила, как его взгляд изменился. Как он перестал быть просто презрительным или раздражённым. В нём не было играющей злобы или привычной мерзкой харизмы Адама, Первого придурка, Первого мужчины, Первого экзорциста. Этот взгляд был пустым. И холодным. Ненависть, такая древняя и такая материальная, что она будто касалась костей. Её ноги подкосились. Она не поняла, почему дрожь так резко пробила еë тело. Но устоять перед ней не могла. И он это, к своему сожалению, заметил. Адам чуть повернул голову и резко, почти театрально вернул себе фирменную ухмылку. Слишком ярко и картонно. Настолько неестественно он пытался сыграть в самого себя, потому что какой-то настоящий ОН только что вырвался наружу, и это было… неправильно. — Давай, сучка, — выдавил он с натужной лёгкостью, — я не собираюсь тут подыхать. Он даже подмигнул. Урод. Лгал он не очень, от слова совсем. Скорее лгал совсем хуёво. Хотя это и справедливо, учитывая, что он обделён "даром" яблока. Одетта попыталась собраться. Поднялась, подошла к каталке, закатила его глубже в гараж и уже профессионально, на автомате начала фиксировать его на столе, предварительно закрыв дверь. Однако в голове еë бушевала буря, еë буквально трясло от страха из-за того, что она видела в этих чёрных, бездонных колодцах его глаз с золотистым дном. Теперь они не ощущались как солнце, на которое смотришь из глубины. Они были словно глазницы мёртвого, забытого бога в толще океанской бездны. И хуже всего было, что Адам молчал. Следил. Сжимал зубы, чтоб не стонать, когда она переложила на стол его грудь. Но продолжал делать вид, будто ничего не произошло. Девушка продолжала работать молча. Но от холодности не осталось и следа — говорить ей не хотелось от слова совсем. Пальцы едва заметно подрагивали, но движения оставались точными, безупречными. Сначала она затянула грудные фиксаторы. Потом — бедренные. Потом — запястья. И только когда щёлкнул замок у изголовья, она поняла, что закрепила даже его голову так, что он не сможет ни повернуться, ни дёрнуться, даже если захочет. Она направила лампы так, чтобы свет бил прямо в раны. Стол засветился золотистым — от его крови, что уже успела натечь, окрашивая поверхность металла. — Так, — выдохнула она, собираясь с духом, — я… скажу быстро. Чтобы ты не начал меня снова оскорблять. — А что у тебя уже нездоровый интерес к этому? — хрипло спросил он, ухмыляясь. — Я всегда готов, если хочешь, сучка. — Молчи, — отрезала она, нервно пытаясь унять дрожь. И удивилась, что он и правда замолчал. Она достала свой планшет, включила записи, убеждаясь, что всё сохранено, и проговорила, почти механически: — Пока я ходила к Кларе… я… воспользовалась телефоном, который взяла у вахтëра. Заказала доставку. Нам нужно механическое лёгкое, наноткань для сердечной оболочки и нейростимулятор для восстановления связей спинного мозга. Всё это… уже приехало. Адам дёрнул уголком губ. Нехорошо. — Телефон, значит. Сука хитрaя. — Если бы я хотела тебя сдать — поверь, уже бы сдала, — огрызнулась она, не поднимая на него глаз. — Мне… это всё самой надо. Он это прекрасно понимал и осознавал, что так и произойдёт рано или поздно, но для вида беззлобно поворчал. Из принципа, чтоб не расслаблялась. --- Одетта вышла из лаборатории, и через минуту вернулась, чуть согнувшись под тяжестью коробки. Она шмыгнула носом — от напряжения, а может, от запаха свежей крови, который становился всё гуще. Адам следил за ней, прикованный к столу. Ему очень не нравилась её заминка. И то, что она бледнее обычного. И то, что когда она смотрит на его раны, в её глазах мелькает странное восхищение, будто он какой-то экспонат, блядь, в музее. Отвратительно. И всё же… то, как она составляла ему компанию, совсем немного сделало его день терпимее. Совсем немного. --- — Это было дорого... очень.— буркнула она, когда ставила коробку на стол. Адам фыркнул. — Мне похуй. — Мгм. Она снова начала работать. Расставляла инструменты, проверяла стерильность, подтягивала ремни на его груди так, чтобы он не смог вздрогнуть в самый неподходящий момент. Его кости хрустнули — он тихо зашипел. Одетта с минутку потупила взглядом в его грудь и снова отошла. Она включила аспиратор. Лампы. Мониторы. И только потом выразительно посмотрела ему в глаза. Он правда не совсем понимал, что она намеревалась там найти, но видел, что её ещё потряхивает после ну... в общем, после недопонимания. — Начну с сердца, — сказала она негромко. — Его травма самая затратная для организма. И самая… опасная. Если сейчас с ним не закончить, другие операции могут пойти по одному месту. Он медленно поднял бровь. Сначала с негодованием, затем его лицо сменило смирение, а затем и какое-то понимание с сомнительной ноткой доверия (не то чтобы у него был выбор). А потом он лишь коротко кивнул, насколько ремни позволили. Одетта достала ампулу. Открыла её. Вставила в ингалятор шприц с анестетиком — конской дозой, от которой любой грешник вырубился бы за тридцать секунд. Но когда она потянулась включить подачу — Адам дёрнулся. Настолько резко, насколько позволяли фиксаторы. — Нет, — прохрипел он. — Я должен быть в сознании. — Это опасно, — её голос сорвался. — Ты можешь… ты можешь умер- — Не умру я, дура, — перебил он. ... К сожалению. Она замерла, будто услышала его мысль. Он медленно, очень медленно отвернул взгляд в сторону, как будто не хотел давать ей возможность и дальше рыться в его глазах. — Причины, почему я прошу так сделать, тебе знать не надо, — буркнул он. И закрыл тему. Она молча убрала ингалятор. Но рука дрожала ещё больше. --- Она надела перчатки. Глубоко вдохнула. И промыла одну из самых больших ран — там, где его грудная клетка была буквально разорвана. Его кровь текла по столу густыми золотыми ручьями. Он зашипел, скрежетнул зубами, но не издал ни крика, ни стона. Одетта впервые видела такое живое, яркое, огромное бьющееся сердце так близко. И не абы чьё — а его. Адамово сердце. Оно билось. Большое. Смещённое почти к центру груди, вытянутое, с какими-то дополнительными связками по бокам, словно природа или Бог пытались спрятать его от посягательства ножей да зубов. На левом боку сердца — глубокий, рваный порез в оболочке перикарда, питающей сердечную мышцу свежей кровью, которая вместо этого лилась из его груди. Она медленно отсекала рваные лоскуты ткани. Убирала отмиравшую и вновь регенерирующую плоть. Доступ к сердцу был почти получен. И она остановилась. Рука зависла над его грудной клеткой, нож отражал свет лампы. Она посмотрела на него. И вспомнила тот взгляд. Тот, который обрушился на неё в гараже — пустой и древний, как ледяная смерть. Тот, от которого захотелось провалиться под землю. Тот, который будто обещал выбраться из клетки собственного тела и растерзать еë, еë мать и её сестру. И радовался бы тем больше, чем изощрённее будут их муки. Рука задрожала сильнее. Адам видел это. И молчал. Она смотрела на его сердце. Так близко. Стоило надавить, ну, может не раз, может, два или три — и всё. И никто бы её не остановил. Одетта подняла взгляд. И встретила его глаза. Теперь они были совершенно другими. Заполненные не ненавистью — точнее, не заполненные ничем. Пустота. Усталая, старческая, почти мёртвая. Он хотел. Он буквально молчаливо просил об этом. Избавления. Прекращения. Конца. Она почувствовала, как будто внутри что-то щёлкнуло. Её дыхание сорвалось. Нож дрогнул. Первый человек заметил это движение — и закрыл глаза, будто принимая свою судьбу. Тихо и спокойно. Другого шанса у неё уже никогда не будет, и они оба это прекрасно понимали. И тут его глаза распахнулись в ошарашенном удивлении, уставившись прямо в еë — зажмуренные от ужаса и неопределённости, когда лицо Одетты прильнуло к его собственному. Холодные, сухие, дрожащие губы коснулись его рта — обкусанного, разбитого, едва ли дышащего. Он дёрнулся. Но не отстранился. Может, потому что стальной обруч держал его голову. Может, потому, что не ожидал. Может, потому что последние дни его разорвали изнутри так, что любое человеческое прикосновение казалось неуместным чудом. А может… потому что что-то в этом было до боли правильным. Эта сука подловила его в момент слабости... И он, блядь, поддался. Закрыл глаза. Хрипло вдохнул. И ответил на неловкий, неумелый поцелуй — осторожно, едва не срываясь кашлем. Кровь текла по её одежде, а руками она вцепилась в края стола. А Адам, прорвав ремни рукой, словно нитки, прижал еë к себе за плечо, отчего она приникла к его груди, к его распоротой плоти, чувствуя ускорение огромного, древнего сердца под рёбрами. И впервые за всё время — не было ни ненависти. Ни презрения. Только два разных существа. --- В конце концов он оттолкнул её — не грубо, словно устало. Только ладонь на её плече, лёгкое движение — и между ними снова появился воздух. Адам откинулся затылком на металлический упор и поднял взгляд к потолку. Лицо его… впервые за всё время стало спокойным. Готовым. Он сохранял молчание, и, кажется, уже был погружён в собственные мысли. Его сердце и правда отозвалось первым — тяжёлый, ровный удар, ещё один, и ещё, и кровь перестала плескать из раны резкими толчками. Пошла медленнее и вода, промывающая рану, начала справляться с этим потоком. А Одетта… Она стояла, как подтопленный сервопривод — в ступоре, в тишине, с приоткрытыми губами. Вся в его крови от груди до локтей. И не могла понять: то ли он её вынес эмоционально, то ли ей просто впервые в жизни стало не так похуй, как должно было быть. Его взгляд — спокойный, ровный, словно чуть-чуть человеческий — внезапно дал ей странное ощущение защищённости. От него самого. И от её собственной ответственности за свои действия. Да, он мог бы вырвать ей сердце, если бы захотел. Протащить её по собственной адской карусели. И она это знала. Но… Ей казалось, что странная тень уважения к ней... непонятно к чему конкретно — вероятно, удержала бы его хотя бы от того, чтобы тронуть её сестру или мать. Она не понимала, откуда это чувство. Но оно было. А потом она посмотрела на его грудь, на рваную рану, на золотую кровь, стекающую с собственных рук, на сердце, бьющееся прямо перед ней — и поняла, что зашла слишком далеко, чтобы позволить себе роскошь сомнений. Она попыталась глубоко вдохнуть, чтобы краска ушла от лица. Не вышло. — Ладно… — прошептала она, и голос всё ещё дрожал, — начнём. Она вытерла ладони о фартук, хотя это не имело смысла — фартук был пропитан его кровью ещё сильнее. Подготовила нейроткань от VoxTech, разложила инструменты вокруг и, не обращая внимания на дрожь в руках, взялась за работу. --- В первую очередь она вскрыла два сосуда, питающих сердце и перикард. Всё делала медленно, почти со скрипучей осторожностью — её движения были точными, профессиональными, но неторопливыми. Любое неверное касание — и оно бы перестало биться. Совсем. (Хотя некоторая привычная её часть хотела проверить эту теорию) Одетта достала микро-пьезоэлемент — он мог выдавать температурные всплески в три тысячи градусов. И прежде чем касаться сердца, решила проверить свою теорию на его грудной клетке — в стороне от крупных сосудов. Она коснулась краёв ткани, где оставались следы ангельской стали. Шипящий звук резанул воздух. Сначала его. Потом её. Адам дёрнулся так, будто его ударили током. Хотя, стоп, так и было — через небольшой участок его ткани проходила буквальная молния в попытке оплавить его внутренности, пусть и небольшой их кусочек. Он стиснул зубы, вцепился ими в щёку, хрипло зарычал, но терпел пока что. И когда она сожгла сантиметр повреждённой ткани… Чудо. Старая ангельская порча сгорела. И ткань под ней — начала регенерировать почти мгновенно. Она выдохнула потрясённо, хоть и поморщилась от вполне привычного запаха горелой плоти... Хотя нет, от ангельской немного несло лавандой. Жареной лавандой вперемешку с плотью. — Значит… хмм, интересно… Адам зашипел ещё больше, как бекон на сковородке. Да, клетки сгорели. Да, регенерация пошла. Но даже сантиметр этой пытки внутри груди был таким зверским, что он тяжело закашлялся, и золотые брызги окропили его лицо. Она поняла: делать такое на сердце — слишком рисковано. Но выбора у неë почти не было. Пришлось идти на компромисс — сначала она хотела вырезать из нейроткани кусок и попробовать ровно залатать ей порез. Но, похоже, так она может лишь расширить рану и совсем увеличить кровотечение. Что ж, придётся латать его как шину старого велосипеда — поверх крупной латкой. Может быть, он хотя бы это переживёт. — Будь что будет… — прошептала она, ставя пьезоэлемент чуть в сторону. Она отложила ангельские нити — к его явному внутреннему «Хм?» — и вместо этого достала тончайший наконечник для пайки. Да. Пайка. Сердца. Как только Адам догадался до того, что сейчас произойдёт — метнул на неё отчаянный и свирепый взгляд: сумасшедшая су…! Но не договорил. Она уже приложила наконечник чуть дальше края раны прямо на перикард, заставляя ткань вокруг багроветь и темнеть. И в то же мгновение он выгнулся дугой — насколько позволяли ремни — сердце рванулось сильнее, кровь брызнула, но она уже работала, не слушая его хрип. Черт... черт... её рука могла соскользнуть... — ТЕРПИ, СОЛДАТ! — неожиданно рыкнула она. И это сбило его хрип, как рывок ледяной воды. Он взглянул на неё злобно и бешено, но… собрался с силами. Застыл. Держал тело неподвижно, хотя мышцы под кожей ходили канатами. Она аккуратно шла по кругу вокруг раны, миллиметр за миллиметром, оставляя золотисто-чёрный ожог — ровный, как печать. Ткань под ожогом сразу набухала — признак того, что регенерация включилась. И тут же она прикладывала кусочек нейроткани VoxTech, как идеально подогнанный пластырь. И ангельская ткань… приняла его. Приняла. Впаялась в неё, как родная. — Слава кому-нибудь… — глухо пролепетала она. Через двадцать минут — двадцать минут ада — на сердце появился белёсый бугорок нейроткани. Маленький, гладкий, плотный. Под ним — рана. Но сверху — перикард был как новый. Теперь, если его решат испепелить или пырнуть обычным ножом — ну, да, это нанесёт ему ущерб. Но в остальном сердце было как новое и, будто почувствовав это — стало биться всё равномернее и равномернее, приводя пульс в порядок. Ну или одна из фишек ткани Вокстек. Прогресс. Огромный, блядь, прогресс. Адам держался пять минут, с застывшим выражением окаменевшей от напряжения статуи. Под его немного оплывшим телом стало видно каждый напряжённый пучок мышц, а подлокотники смялись в трубочки под натиском его кистей. И действительно, как подобает статуе — не дышал почти, лишь изредка судорожно втягивал воздух. Но затем… муть в глазах стала рассеиваться. Тело оттаяло. Пальцы перестали затекать. А тени кошмара наконец отступили. Сердечный ритм вышел на ровную линию. Он даже… моргнул нормально, а не как полутруп. Мозг Адама всё ещё был в гипоксии — но это уже не было так ужасно. По крайней мере, гораздо лучше, чем раньше. Одетта же рухнула на стул так, будто кто-то выдернул у неё позвоночник. Это была почти самая короткая операция в её жизни — но такой стрессовой не было ещё ни разу. Она уже делала операции на мозг, на сердце, на всех органах, какие существуют — но тогда ей было в среднем плевать. А тут… Девушка посмотрела на коробку с механическим лёгким и нейроимплантом спинного мозга — и тихо застонала. Вот уж где она «отдохнёт». После сердца всё остальное выглядело детским садом. Хотя ей казалось, что скоро она поменяет своё мнение... Она встала. А он — встретил её взглядом. Почти тем же спокойным, что и до операции. Но теперь… помимо лёгкого раздражения, там было что-то ещё. Тихое. Редкое. Почти… признательное. Или ей хотелось так думать. Неважно. В первую очередь в этом взгляде читалась некая решимость. Он был готов к следующему этапу. — Ну что… — выдохнула она, поднимаясь. — теперь самое "лëгкое". Это заставило его как-то болезненно улыбнуться. Она открыла коробку. Извлекла механический, сине-серый протез, с резной буквой «V» на чём-то напоминающем бронх, и направилась к правой стороне его грудной клетки, где ножевых было больше всего. Семь из двенадцати. Всë почти в мясо. Ну или совсем не почти. Дышать никакой частью из этого было невозможно. Она вскрыла ангельским скальпелем грудную клетку, и Адам даже не зашипел в этот раз. Видимо, после паяльника в сердце данная процедура показалась ему прогулкой. Он лишь стиснул зубы, наблюдая, как она достаёт изнутри смесь рёбер и фарша — всё, что осталось от его лёгкого. Пара сухих хлопьев ткани висела сверху и посвистывала от каждого его хрипа. Она вырезала остаток лёгкого. Обожгла край бронха. Он дёрнулся, но молча, хоть и перестал дышать от жгучей боли. Когда Одетта подключила механическое лёгкое полностью — свист исчез. А ткани моментально срослись, заставляя вновь прижившееся лëгкое слегка засиять. Спустя мгновение — он вдохнул глубоко. Впервые за уже вторые сутки. Грудь поднялась. Воздух прошёл внутрь ровно, полноценно. Теперь Адам дышал. По-настоящему дышал. И наконец слегка расслабился, наконец не хрипел, пытаясь не утонуть в собственных внутренностях, хоть его бронх и горел от недавних ощущений, отчего он всё ещё кашлял. И тут внезапно — Одетта обожгла внутреннюю стенку плевры. Он собирался замычать от неожиданности, но она уже закончила, плотно прислонив лёгкое к повреждённой стенке. И лёгкое приросло намертво. Девушка во второй раз рухнула на стул, покачиваясь на ногах и почти падая. Всё тело ныло, руки дрожали так, будто она час держала скальпель на вытянутой руке. Она посмотрела на него. Адам лежал. Покашливал. Не хрипел. Это ебать какой прогресс. Она вообще не ожидала, что лёгкое будет функционировать как влитое тем более сразу. Видимо, ещё одна эдемская ангельская фишка. Ну или люди Вокса действительно знают толк в технологиях. Впрочем, пока она размышляла на лице Адама появился… цвет. Едва заметный. Но не бледно-мертвый, А взгляд… он был другим. Сконцентрированным. Живым. И… он изучал её. Так внимательно, будто пытался отвлечься от боли, считая каждую мелочь на её лице и одежде, — видимо то, что не мог разглядеть раньше — разрезы перчаток, кровавые разводы, вздрагивающие от усталости ресницы. Спустя некоторое время Адам потянулся вверх и — поддержав себя крыльями — сел. Затем откинулся назад, сложив их под собой, и начал изучать собственное тело, начиная с рук. Он глядел на них так, будто видел их впервые. Или впервые за чудовищно долгую жизнь видел их такими вновь — что почти одно и то же. Его пальцы едва дрожали, и было не понятно, отчего — реакция на новую дозу кислорода, или последствия стресса после операции? Впрочем, он выглядел скорее раздражённым, нежели напряжённым. А Одетта, развалившись на каталке, дышала неровно, ещё слыша собственный пульс где-то в висках. Побледневшая пуще обычного. И когда она едва не задремала от последствий тяжёлого (крайне эмоционального относительно всей её жизни и послежизни) дня, когда услышала странный сухой звук. Как будто кто-то барабанит пальцами по влажной доске. Тук. Тук-тук. Па-так. Тук. Сначала она не поняла. Потом распахнула глаза — и увидела, что Адам, не отрывая от неё взгляда, стучит себя по груди кулаком, затем открытой ладонью, потом снова кулаком, и хмыкает так, будто читает битбокс. Она моргнула. И ещё раз. Потом нахмурилась так, будто пыталась посчитать, сколько раз за последние сутки она успела охренеть. — Эм… Адам… — она осторожно подняла голову. — Что вы… делаете? Он не сразу ответил. Продолжал смотреть на неё снизу вверх этим своим странно спокойным, почти оценивающим взглядом, будто примерял её к чему-то у себя в голове. Потом хмыкнул. — Это, блядь, физкультура горла, — наконец выдал он, будто это был общеизвестный факт. — Видел в «Волке с Уолл-стрит». МакКонахи так делал… перед концертами, что ли. Или перед собраниями. Не помню. Но охуенно работает. Он ещё пару раз стукнул себя в грудь ладонью, будто подтверждая слова, и замолчал. Просто замолчал и уставился на неё, не моргая. Как будто весь номер был не более чем нарочно корявая попытка… да, уйти от той странной, тяжёлой, липкой тишины, которая повисла между ними после операции. Попытка максимально неуклюжая. Настолько, что через две секунды Одетта не выдержала. Она не рассмеялась громко — нет. Она тихо прыснула, прикрыв рот тыльной стороной ладони, и сама удивилась этому звуку, как будто впервые услышала собственный (не злорадный) смех за последние… месяцы? Он приподнял бровь, но ничего не сказал. Потом снова — тишина. Такая густая, что в ней отчётливо слышалось потрескивание старой электрической лампочки под потолком. И их дыхание — её всё ещё дрожащее, его уже более ровное. Он смотрел на неё долго, странно внимательно. И вдруг, без тени язвительности: — Тебе стоит отдохнуть. Она уже втянула воздух, чтобы возразить — мол, работа не закончена, она в порядке, она сможет продолжить, не нужно- Но Адам уже вернулся к привычному амплуа, как будто поймал себя на мысли и решил быстренько это исправить: — Ты оглохла, тупая сучка? — прорычал он с презрением. — Я не хочу, чтобы ты мне правую ногу к руке подключила. Пиздуй. Ложись. Спи. Вон на каталке. Он угрюмо кивнул на свои бесчувственные ноги, будто подчеркивая: да, я действительно никуда не денусь, можешь не дрожать за свою задницу. Она сжала кулаки, будто собиралась ответить тем же тоном, но… не стала. Она вдруг поняла, что если встанет — ноги могут не выдержать. А глаза уже слипались сами. И что-то внутри неё наконец отпустило. Она легла. Полубоком. На секунду подумала, что уснуть в присутствии лидера Экзорцистов — это уже клиническое безумие. Но тело решило иначе: стоило голове коснуться подушки, как нервная дрожь начала рассеиваться, и она моментально вырубилась. А он отвернулся. Что-то в этом всём его очень раздражало, но он не мог понять — что. Потому просто решил игнорировать и сконцентрироваться на чëм-то другом. На чëм-то кроме внезапно въевшихся в сознание лица и подрагивающих пальцах. На чëм-то кроме того странного выражения, что мелькнуло у неё в глазах, когда она смотрела на него с ангельским ножом в руке. Чёрт, на кой хер он... Ай да похуй. Ему не нравилось, что она подобрала идеальный момент. Когда он был слаб. Когда можно было бы его добить одним движением руки. И больше всего ему не нравилось то, что она этого не сделала. Он опустил взгляд на свои руки. На ладони, покрытые мозолями и рубцами. На тело, изрезанное ангельской сталью так густо, будто косплей на фарш. Теперь вместо множества отверстий были две дыры — одна поменьше, вокруг сердца, другая огромная, вокруг лёгкого с другой стороны. Адам рассматривал торчащие рёбра, синее лëгкое, отливающее позолотой от протекающей в нëм — его крови. Затем он медленно, почти лениво, провёл пальцем по одному из старых шрамов на одном из предплечий, вновь посмотрев на него. И мысль пришла сама. Он когда-то уже так сидел. Так же смотрел на свои руки. Человеческие руки. И тупая боль памяти моментально смыла остатки раздражения, как волна — песчаный замок.