Часть шестая

Для Адама это воспоминание промелькнуло быстро — словно издëвка. Он лишь машинально потёр предплечье там, где когда-то проходил рваный зигзаг открытого перелома, а сейчас красовался шрам, что был древний, как весь мир. Потëр и фыркнул. От отвращения к себе прежнему: наивному, благодушному идиоту, который ещё умудрялся верить, что что-то можно исправить словами. Который ещё умудрялся верить, что где-то может быть дом. Который ещё умудрялся верить хоть кому-то. Он скосил взгляд на зеркало. Криво стоящее, показывающее только половину его тела. И, честно, даже этого было слишком много. Тощие, онемевшие белёсые ноги, что он не чувствовал, да и при райской жизни почти не использовал за имением крыльев. Руки — были исцарапаны, в засохших разводах золотой ангельской крови. Щетина да чёрные впадины под глазами, в которых золотые радужки будто горели на дне какого-то глубокого колодца. Зубы — острые ряды. Слишком острые для человека, собравшиеся в кривую ухмылку, раздражённую и пустую одновременно. Бессмысленную. Серо-синий, позолотевший от дыхания протез лёгкого с буквой V, поднимающийся под рёбрами с каждым вдохом — не по размеру, не по пропорциям, как дешёвая копия былого величия. (Хотя определённо не дешёвая) Торчащие рёбра, словно разинутая пасть монстра с разбитыми зубами, в которой... В которой было сердце. Это идиотское, упрямое сердце, бьющееся буквально в собственном соку — на виду у всего мира, ритмично, громко — с белой заплаткой сбоку, будто древний двигатель на скорую руку залатали скотчем. Он едва удержался, чтобы не схватить подлокотник и не швырнуть его в зеркало. Как же он ненавидел видеть себя таким. Или — если честно — видеть себя вообще. Самое жалкое напоминание обо всех грехах человечества, обо всём, что не сделал, обо всём, что не спас. И о их... нет, ЕË ошибке. О том, как она обрекла людей на страдания. Как он позволил. Как вообще посмел потом называть себя отцом. Внезапно нижнее левое «ребро» — то, которого давно нет по очевидной причине?— полоснуло резкой фантомной болью. Как будто кто-то схватил его изнутри и медленно, почти кокетливо, начал выкручивать. Так бывало. Особенно когда он вспоминал Еву. Иронично, что боль появилась только после её… второго предательства. Будто тело решило напомнить: даже если что-то оторвали — оно продолжает болеть. Особенно если он считал это своей частью. Адам помассировал переносицу, скривившись в сардонической ухмылке: — Я вашу маму… в прямом и переносном. И откинулся, прикидывая, что будет дальше. План уже был. О, да, план был великолепный. Настолько злодейский, что его создатель сам собой восторгался. «Но что отличает злодея от суперзлодея?» — когда-то спросил один гений. «Правильно. Спецэффекты». Адам ухмыльнулся шире. --- Спустя шесть часов Одетта проснулась от того, что в неё швырнули металлическое корытце. Оно глухо ударилось об бок, звонко прокатилось по полу. Она поморщилась — сначала от света, потом от того, что спала на сраной жёсткой каталке, а еë благородная кровь и... жопа этого не терпят. Ну и наконец — от самого факта попадания корытом. — Утро доброе, сучка! — бодро отрапортовал Адам. — Пора подниматься… а стоп, я же не могу. Он, судя по интонации, был очень доволен своим остроумием и сверлил её с укоризной, будто то, что он не способен встать — исключительно её заслуга. — Давай просыпайся и делай уже, блядь. — Он кивнул на свои ноги. Она ещё раз недовольно моргнула — от голоса, от его наглости, от того, что всё это не сон. Хотя… может, и к лучшему. Особенно если вспомнить тот момент. Первый — и, судя по всему, единственный — поцелуй в её жизни. И адской, и земной. С существом, сердце которого в тот момент выливало кровь на её руки. Если она когда-нибудь расскажет об этом Кларе — та захлебнётся от зависти. Наконец-то будет чем заткнуть сестре рот за все эти годы хвастливых «романов». И пустых выебонов про то, что она уродка и никогда не найдёт парня со своей кислой рожей. Одетта медленно встала, грациозно потянулась, позвоночник хрустнул как арфа, пережавшая струну. Исправила пучок, взяла свежие перчатки и, собираясь с мыслями, готовилась к самой муторной части своей работы. Она подошла к столу, стараясь выглядеть профессионально, но получалось слегка злорадно — этот баланс у неё выходил природно. — Теб… Вам, вероятно, стоит перевернуться на живот, — сказала она, вытаскивая визор. — Чё это? — Адам уже отцеплял ремни и переваливался, крыльями сбив как минимум три прибора. — Специальный энерговизор. Воспринимает термо- и электро-следы, даже самые слабые. Используется в обработке микроэлектроники. Но... Она многозначительно щёлкнула пальцем по боковой панели. — Я нашла ему более достойное применение. Нейрохирургия, например. — И чё? Я тебе не Робокоп, блядь. Ты меня уже сколько этим паяльником препарируешь? Ещё гайку на пупке мне открути, чтобы жопа нахуй отвалилась. — Я могу делать это без визора, — спокойно заметила она. — Ладно-ладно, пошутить уже нельзя, сучка, ты чё, — пробурчал он, уже понимая, что «на глаз» — это перспектива не из лучшего разряда. — Анестезия? — спросила она по долгу службы. — Нет. Ты знаешь. — Я обязана спросить. Адам зыркнул на кандалы с въевшейся кровью и прищурился. — А они тоже были перед выбором? Одетта едва повела губами, слегка приподняв уголок одной из губ: — Они — не ты. Почему-то эта фраза его резко разозлила. Адам не знал почему — ведь она была правдой. Он промолчал, стиснув зубы. Одетта закрепила дополнительные ремни, добавив с той стороны, где он раньше разорвал их рукой, когда сорвался и прижал её к себе. Воспоминание мелькнуло, заставляя еë приятно поёжиться. Одетта задержалась взглядом на его спине. Изрезанной, широкой. Гладкая золотистая плёнка крови, покрывавшая своды его спины, ровно бликовала под лампами, заставляя и так вскрытую спину сверкать каким-то неправильным божественным сюрреализмом. Перья огромных архангельских крыльев — золотые, хоть и потускневшие, грязные, слипшиеся от крови — подрагивали от напряжения. Для неё это было крайне завораживающее, с неправильной точки зрения — зрелище. Она сглотнула, надела визор — и приступила. --- Операция шла почти так же, как и предыдущие, кроме того, что начала она с нижней части — там всё было проще: он её не чувствовал, хоть мышцы и дёргались, будто жили отдельной жизнью. Странное ощущение — наблюдать, как твоё тело пляшет, а ты не можешь почувствовать ни черта. Но когда она пошла выше… Она заранее сунула ему в рот скрученную металлическую ванночку. Мудрое решение. Спектр его боли был таким, что даже теперь ей сложно было подбирать слова. Стол после первых же секунд пошёл трещинами. Ванночка превратилась в стальные брекеты. Одетта успела вовремя отползти за его спину: крылья, взметнувшись, устроили ураган. Сыпались иглы ангельского железа, блестящие смертоносные ножи. Но он держался за своё сознание. Зачем-то терпел боль, хоть и видно было, в какой он агонии. С явным намерением, явной причиной не позволить себе отключаться, чтобы знать, что он должен пройти из-за этой раны. С какой-то тупой звериной решимостью терпеть именно эту боль. Одетта поняла — это было его наказание. Его способ не забыть, как он получил эту рану. Наказание за наивность, за глупость, за беззащитность. Это был способ не забыть, кто сотворил с ним это, и боль позволила бы это сделать, позволила прочувствовать цену своей ошибки. Когда она уже почти завершила, стол под ним просто сложился — как картон. Он царапал бетон когтями — настоящими, костяными, короткими и острыми. И наконец — финальный щелчок. Последняя клетка. Последний шов. Диск встал на место. И в ту же секунду её снесло крыльями, как выстрелом. Она впечаталась в гаражную дверь, выбив её наружу с грохотом. Пыль столбом, свет мерцает. И когда всё осело… Перед ней стоял ОН. Только в больничных штанах. С распахнутыми крыльями. Яркие красно-золотые глаза, безумные от боли, ярости, облегчения, чего-то ещё. Грудная клетка открытая, сердце грохочет. И — главное — он стоит. Он стоит. На СВОИХ ногах. Да, с лёгкой поддержкой крыльев, совершая взмахи время от времени, но стоит. Одетта лежала в пыли, дрожа, и только сейчас поняла — очень чётко, от чего ей захотелось вжаться в пол ещё сильнее: Сейчас решается её судьба.