***

«Его величество, не дожидаясь приглашения, уселся рядом с урготом. — Ваше высокопреосвященство, нам нужен герцог Алва — Герцог Алва спит, — сообщил Левий. — Каждое создание должно спать, и лишь Создатель бодрствует денно и нощно» оставайся со мной навсегда в сумасшедшем неправильном прошлом, в настоящем, которое спит, как солдат перед завтрашним боем, оставайся со мной…       Она шептала ему это всем — пальцами в волосах, теплом тела, слезами в уголках глаз и тем, как она согнулась над ним и вокруг него, когда Рокэ наконец уснул на ее коленях. Словно огромная белая птица накрыла гнездо крыльями в чернеющем ночном море. Она шептала ему «оставайся со мной» всем, кроме губ. А губами она спрашивала: — Зачем ты вернулся? Ведь мог уехать с Валентином. Почему, Рокэ? Почему ты всегда всё делаешь наперекор? — Наперекор чему? — Не знаю… людям, обычаям, чужой воле, разуму… Всему. — Только не моей королеве. — Ей — в первую очередь. Он спал мертвенно, вымотанно, очень тихо — так что порой она даже наклонялась к его соленым потрескавшимся губам в страхе — дышит ли? Он спал, как будто устал не за два безумных дня, а за весь этот невозможный, быстрый и безжалостный год, как будто все эти месяцы только шел сюда — во внутренний флигель Нохи, в маленькую пустую келью, где в полной темноте сидела на смятой постели бледная женщина в по-монашески простой ночной сорочке. Он спал, а она перебирала пальцами его волосы — отросшие за время заключения длиннее, чем Рокэ обычно их отпускал, спутанные и сальные от долгих дней в Багерлее. Она перебирала их, и на простынь сыпались кусочки гнилой соломы — видно, такой была его постель в последние месяцы. Это было бы смешно, если бы до судороги в горле не хотелось рыдать — каким он был на суде — статным, гордым, в белоснежном маршальском мундире, и с такими волосами. Никто не заметил, верно, а она сразу все углядела — взглядом женщины, любовницы, друга. И сейчас смотрела — не глазами, пальцами — как заострились, исхудали черты его лица, как тени залегли под упрямыми глазами, как появились на запястьях истертые, многажды оставленные ссадины от кандалов. Катари осторожно вела пальцем по краю затянувшейся раны — замаливала, заговаривала, запоминала… В ней всегда было так мало ненависти, даже к новоявленному Ракану. Ее порой пугала собственная кротость. И она складывала в сердце и эти ссадины, и то, как морщился во сне Рокэ от терзающей его даже на дороге грез головной боли. Наверное, ей нужно больше ненависти. Ненависть даст ей сил и заставит действовать, когда закончится надежда. оставайся со мной навсегда, даже в будущем — оттого что мы не знаем, какое оно, да и есть ли оно — хоть какое…       Левий не удивился, когда она пришла к нему. Сразу, только услышав стук копыт и угадав родной голос за разделяющими их стенами. А она была так удивительна самой себе — смелая, страстная, с горящими глазами. Такой бы прийти на суд, такой бы бежать к Савиньяку, такой бы… Не была она такой на своей памяти, а вот сейчас — стала. Спешила требовать или умолять, а не пришлось, Левий сказал, что уже велел проводить герцога Алву в ее флигель. Рокэ тоже не удивился. Он стоял на монастырском дворе, в густых сумерках, возле колодца, и лицо его, и волосы блестели в свете фонаря после умывания. Он ничего не сказал, попросил только насмешливо, как всегда — не оплакивать его заранее, а она — уже, уже содрогалась от немых рыданий, уткнувшись в его шею, обняв-вцепившись в одном только чувстве — не отпустить больше, никогда… И в одном только понимании — это невозможно. Никогда не было возможно и сейчас не будет. Он всегда находил тех, кому он нужнее, чем ей… Война была его любовницей, а она — опостылевшей женой, и он всегда бежал к ней, ненавистной. И сейчас убежит. У нее есть только эта ночь, всегда — одна только ночь, пока он отдыхает перед новым безумием и новым геройством. Их ночь. оставайся со мной навсегда без потрёпанных слов-обещаний, вот сейчас ты скомандуешь: «В бой!» — и призывно взметнётся труба… ты же знаешь, такую любовь никогда никому не прощают, и завистливо смотрит на нас одинокая ведьма — судьба… оставайся… со мной… Катари чувствовала, как маленький толкался под сердцем, или ей это только казалось. Потому что в темноте всё чувствовалось иначе — словно они втроем были одни в этом мире, словно их завернули в огромное чёрное одеяло и спрятали от всех бед. Хотя бы на несколько дней… Хотя бы на одну ночь… Катари молилась, без слов, одним немым, сжимающим горло желанием, и быстрые горячие слезы стекали по ее лицу. Она вытирала их поспешными, жалкими жестами, чтобы не разбудить его. Он никогда не любил женских слез, а ее слез — и подавно. Но сейчас она ведь не помешает… Она молилась сперва, чтобы он остался, а потом, испугавшись и обозлившись на себя — чтобы он спасся, бежал, уехал поскорее. А когда иссякли мысли, просто — о нем. Никогда не о себе и редко о детях, но всегда — о нем. Обжигала, жалила изнутри гадюка мысль — что если он вернулся из-за нее? Что если не захотел оставлять ее Раканышу заложницей? Катари мотала в темноте головой, глотая горькие и горячие, как тинктуры, слезы. Не мог… не мог… не мог… Пусть белоштанный принц грозился бы поднять ее на дыбу у него на глазах, Рокэ бы только рассмеялся ему в лицо и велел бы заранее заготовить нюхательной соли. «Знали бы вы, как эта особа падка на обмороки… » Он давно и надежно запер свое сердце, и порой кажется, сам тоже потерял от него ключ. Он не подаст виду, даже если она для него всё же что-то значит. Он не дрогнет, он уедет, завтра же уедет. А Левий поможет ему. И Робер, обязательно Робер. Катари накрыла Рокэ одеялом, приникла к нему со спины, укутывая его и укутываясь — в него. Почти не дыша, замерла, ожидая — не проснется ли, не засмеется ли, не оттолкнет ли… Но в темноте остались только два еле слышных рваных дыхания. И один немой шепот: оставайся… оставайся со мной… «– Покажите мне Алву! — потребовал сюзерен. Он еще не сдался, по крайней мере, ему так казалось. — Он спит, — повторил уже сказанное Левий»