Эпилог 2. Перемены

В Левашово они выдвинулись после позднего ужина, чтобы прибыть на место незадолго до установленного времени убийства Дениса Савёлова. Соответствие не только места, но и времени должно было, по словам Нины, поспособствовать успешности вызова, но у Сальникова всё равно имелись сомнения. Как оказалось по дороге, не только у него одного. — А если Савёлова вообще не придёт? — спросил Валера, едва они отъехали. — Я бы на её месте не пришёл, — пожал плечами Владимир Сергеевич. — Если у неё тоже хватит сил сопротивляться зову, то с какой стати ей лезть на рожон? В отличие от Никитиной, спровоцировать её нам нечем. К тому же, она видела, что произошло с её товаркой. Видела же? — Вряд ли именно "видела", — ответила задумчиво Нина. — Её точно не было рядом, когда мы изгоняли Галину Борисовну. Но о том, что произошло, ей, скорее всего, известно. — Вообще-то хотелось бы понимать, что ей ещё может быть известно, — нахмурился Сальников. — Насчёт того, что мы сейчас едем засаду на неё устраивать, она в курсе? — Может быть... — Но всё равно придёт? — Антонина сказала, что придёт. Сальников тяжело вздохнул и притормозил на очередном перекрёстке. Отсутствие логики его всегда удручало. Римма, которая ехала рядом с ним на переднем сидении, сочувственно погладила его по плечу. — Володя, а зачем преступник вообще возвращается на место преступления? — спросила она. — По-разному, — отозвался он. — Помнишь, когда вашу соседку убили, убийца тоже вернулся, потому что решил, что не всё ценное унёс и что-то могло наследникам остаться(1). Ещё подчистить возвращаются, если думают, что наследили. Проверяют, на месте ли спрятанное тело. Приходят, чтобы понаблюдать со стороны за работой милиции, попытаться выяснить, кого допрашивают в качестве свидетелей и какие есть версии. А ещё на место преступления могут погнать связанные с преступлением эмоции... — Угрызения совести? — произнесла Римма очень тихо. — Обычно угрызения совести в милицию гонят — чистосердечное писать, — покачал головой Сальников. — Хотя бывает, что на такой решительный шаг смелости не хватает, а груз с души снять хочется. Тогда люди порой странное творят, будто нарочно, чтобы поймали... В Левашово Сальников загнал свой "Москвич" в тупик между двумя заборами. Тот самый колодец виднелся метрах в пятидесяти прямо по улице. Было темно и тихо. Даже дворовые собаки, поначалу весьма задорно облаявшие чужаков, теперь молчали, и в этом, кажется, была Нинина заслуга. Мотор пришлось заглушить, и машина быстро остывала, счастье ещё, что не было по-настоящему холодно — около нуля. Он набросил Римме на колени предусмотрительно прихваченное из дому тёплое одеяло. Нина, напряжённо вглядывающаяся в темноту, отмахнулась, что не мёрзнет. Владимир Сергеевич видел Нинино лицо в зеркале заднего вида и удивлялся. От привычной улыбчивой мягкости снова не осталось и следа. Скуластое лицо сейчас выглядело настороженным... и грозным. — И что, дотянетесь отсюда плёточкой, Нина Анатольевна? — спросил он то ли в шутку, то ли всерьёз. — Плеть шамана всегда той длины, какой ему нужно, — ответила она, и даже голос прозвучал иначе. — Нина-а, — позвала дрогнувшим голосом Римма пару минут спустя, — ты... чувствуешь? — Да. Она здесь. Володя успел взять Римму за руку, но пришедшийся в солнечное сплетение удар, даже потеряв часть силы, вызвал приступ тошноты и шум в ушах. А потом горло сдавило ледяным кольцом. — Не жди, что я буду с тобой церемониться, — произнёс хриплый женский голос сухо и жёстко. — Сидела бы дома, если боишься за ребёнка. С другой стороны, с тобой мне будет проще. — Что... ты... хочешь? — с трудом выдавила Римма, отстранённо подумав, что обычно этот вопрос ей задают духи. — Помоги ему! — Кому? — Ему. Он не может сам уйти. Ему очень страшно, обидно, больно — до сих пор! — При последних словах голос внезапно поднялся до истерических ноток. — Ты что, не видишь?! Римма почти ничего не видела в темноте, да и невольно навернувшиеся слёзы сейчас застили глаза, но, вслушавшись в плотную — хоть ножом режь — тишину, она действительно ощутила ещё чьё-то ненавязчивое, даже робкое присутствие. А потом поняла, что доносящийся на грани слышимости детский плач раздаётся вовсе не из одного из соседних домов. Стало ещё холоднее. — Помоги ему! Ты можешь... Вы можете! Помогите, и я больше никогда не причиню зла никому из вас, и никто меня не заставит. — Кто заставит? — отстранённо удивилась Римма. — Никто! Почти одновременно с последним пронзительным возгласом хлопнула дверца машины, и через пару секунд в поле зрения появилась женская фигурка, окружённая слабым, но отчётливым сиянием. Нина остановилась, не дойдя пару шагов до колодца, вынула из кармана и приложила ко рту варган. Мелодии Римма не слышала, просто знала, что она звучит. Она не смогла бы сказать, сколько прошло времени, прежде чем Нина, не отнимая от губ инструмент, подняла руку и будто поманила кого-то к себе. Несколько позже она присела на корточки, продолжая играть. Минуты шли, напряжение нарастало, а у колодца шаманка вела безмолвный разговор с ребёнком, которого Римма тщетно пыталась разглядеть. Наконец Нина выпрямилась и протянула руку. — Сейчас я уйду, вам не дамся, — прохрипел голос, и каждое слово отдалось болью в затылке. — Но теперь я у тебя в долгу... Римма сглотнула тяжёлый и вязкий комок. — Не у меня. — Вы связаны. Всё связано. Они здесь из-за вас. Помогая вам, помогли себе. Они будут там, куда мне не дотянуться, а тебе я ещё пригожусь... трижды. В четвёртый раз придёшь на это самое место с зеркалом. — С одним? — еле выговорила Римма. — Да. Вторым станет вода колодца... — Ты будешь чай или кофе? — поинтересовалась у Володи заглянувшая в кабинет Штольмана Августа. — Благодарствую, хозяйка, — отозвался тот. — Это "да" или "нет"? — Кофе точно не буду, надо режим сна налаживать. — Тогда чай, — сделала вывод Августа и ушла. — Так на чём я остановился? — спросил Володя, когда за ней закрылась дверь. — На русских сказках, — подсказал Яков. — Ну да, почти "По щучьему велению...": "Отпусти меня, я тебе ещё пригожусь". Вот только не отпустить никакой возможности не было, Нину Валера на руках в машину принёс, после того как она мальчишку Савёловой проводила, да и Римма после нашей поездки в Левашово проспала четырнадцать часов. Сейчас они, вроде, обе в порядке, а Валеру я сегодня утром в Пулково свозил, помог билеты на самолёт взять на седьмое апреля. Пора им, плавзавод ждать не будет. Володя утомлённо прищурился, глядя в окно через плечо Штольмана. За окном шумел ветер и ходили ходуном деревья. Вместе с резким потеплением на город обрушился и первый весенний шторм. — Устал? — Да я-то что? — отмахнулся Володя, но потом подумал и добавил: — Разве что мистики перебрал. Хочется уже, знаешь ли, нормальное заковыристое убийство, чтоб обойтись без Римминого участия. — Так возвращайся на работу, я тебя быстро озадачу. Когда тебя ждать? — Седьмого и жди... А ещё мне, Яков Платонович, очень хочется паузу для девочек. Она им ох как нужна. По Римме сейчас вдруг стало очень заметно, что она беременна. Ест странное, засыпает в любое время и в любом месте, где угреется. Мартуся тоже пока, как говорят её тётушки, "далека от совершенства", хоть и хорохорится. Я с ней вчера и сегодня, пока Римма с Ниной отсыпались, всё беседовал о том, что она в мороке о будущем разузнала. Вот, принёс тебе... — Он извлёк из кармана пиджака свёрнутую в трубочку школьную тетрадь и подтолкнул её к Штольману. — Тут то, что они с Платоном записали. Умных слов много, как раз для тебя. — А сам что думаешь? — Я-то? Я думаю, что нам с тобой теперь надо умудриться ещё лет двадцать — двадцать пять прожить, чтобы детей и внуков поднять. Времена грядут такие, что без нас вряд ли обойдутся. — Согласен, — кивнул Штольман, — а теперь давай по конкретике. — По конкретике я пытался прикинуть, сколько нам осталось спокойных лет. И получилось, что семь-восемь, вряд ли больше. С одной стороны, вроде бы немало, достаточно, чтобы что-то предпринять, а с другой... Вот Мартуся там всякого наслушалась, Штольман. Для нас это, можно сказать, рекомендации, что и как сделать, где соломки подстелить, чтобы не так больно было падать. Но это рекомендации для нас, не для страны. Про страну ей Анна Викторовна сказала, что повлиять на события такого масштаба мы не в силах, и это, вроде бы, понятно, потому что люди мы от большой власти далёкие, но... тошно-то как от такого бессилия, Яков Платонович! Может, можно хоть кого-нибудь там предупредить? При последних словах Володя ткнул пальцем в потолок. — Можно попробовать, — сказал Штольман, — но боюсь, что сделать это убедительно, так, чтобы к нам прислушались, и при этом не привлечь внимание к Римме с Мартусей, не получится... — Яков, нет! Володя метнул на него яростный взгляд. — Я и не предлагаю. Вернулась Ася, поставила перед Володей чашку чая и тарелку с печеньем и бубликами. Кивнула, когда Володя поблагодарил её, посмотрела внимательно на них обоих, спросила: — Вы о работе? — О будущем, душа моя, — не стал лукавить Штольман. — Тогда я тоже хочу послушать, — заявила она решительно, пододвинула к столу третий стул и села. Возражать ей никто не стал, она была в своём праве. — В мороке я сказал Мартусе, что если б заранее знал, что предстоит, то деньги не копил бы, а тратил, чтоб в реформу не пропали, — продолжил Володя не с того места, где они остановились, и Яков был ему за это благодарен. — Реформа нас ждёт какая-то драконовская, похлеще послевоенной, экспроприация чистой воды, чтоб ей. — На что именно ты предлагал Мартусе тратить деньги? — поинтересовалась Августа. — А то ведь всё дорогое и нужное — дефицит, в очереди на новый диван и стиральную машину мы стоим уже больше года, я регулярно в магазинах отмечаюсь. — Про диван речь не шла, шла про дачи, про то, что надо бы два участка на две семьи брать и отстраиваться. — Логично, — согласился Штольман. — В тяжёлые времена подсобное хозяйство может оказаться очень кстати. Володя воззрился на него скептически. — Ну, я-то ладно, у меня даже садоводческий опыт есть, а вот тебя я плохо в огороде представляю... — А ты постарайся, — усмехнулся Яков, — Напряги воображение. Володя нарочито задумчиво посмотрел в потолок, потом фыркнул. — Хочется пошутить, что с галстуком на грядках неудобно, но лучше не буду... — Лучше не надо. — Вы всё равно всю жизнь в отпуске работаете, так что ничего нового, — закрыла их прения Августа и продолжила: — А вот со стройматериалами для дач будут проблемы... Володя повернулся к ней вместе со стулом. — Однако удивляешь ты меня, Августа Генриховна. Ася передёрнула плечами. — Вы на работе сутками, у Риммы скоро будет ребёнок, дети поженятся и через год уедут, так что дачами пока придётся заниматься мне... Я даже уже начала выяснять про съём, съездила кое-куда и продолжу, как только погода наладится. — Про съём? — недоумённо переспросил Володя. — Да. Яков ещё не говорил с тобой? — Не говорил, но я весь — внимание. — Я предлагаю для начала снять дачу на лето. Мартусю нужно оздоровить. Римма тоже ни на какой курорт без тебя не поедет, а у тебя отпуск будет только осенью. Я узнавала цены съёмных дач на четыре-шесть недель, они кусаются, но если вскладчину, то вроде бы уже более или менее приемлемо, тем более что деньги сказано тратить, а не копить на старость. Володя почти восхищённо покачал головой. — Яков Платонович, — протянул он, — а что ты скажешь, если я сейчас обниму твою жену? От избытка чувств, так сказать? — Лучше не надо, — ответил Штольман, а Ася неожиданно щедро улыбнулась, но тут же снова посерьёзнела. — Я спрошу сейчас, раз уж вы о будущем заговорили. Вы хоть примерно понимаете, что нас ждёт? — Переименования городов и улиц, возврат к частной собственности, ослабление государственных структур, расцвет религии и даже оккультизма, разгул криминала, — перечислил Штольман. — Похоже на революцию наоборот. Володя шумно выдохнул. — Мартуся слышала в мороке одну песню... — Песню? — Вообще-то она мне их с десяток напела, очень специфических. То на частушки похоже, то на блатной фольклор, то два слова на три ноты. Но одна особенная — очень яркая, выразительная, запоминающаяся, так что сразу подобрать захотелось. "Перемен требуют наши сердца! Перемен требуют наши глаза! В нашем смехе, и в наших слезах, и в пульсации вен... Перемен! Мы ждём перемен!" — продекламировал он. — Практически "до основанья, а затем...", понимаете? 27 апреля 1980 года С прогулки Платон с Мартой возвращались уже в сумерках. Пожалуй, следовало раньше, ведь Марта ещё не окрепла до конца, но было настолько хорошо вместе, что они оба беззастенчиво тянули время. Стоило им сесть в трамвай на обратном пути, как Мартуся заснула у Платона на плече. Он смотрел искоса на её лицо, на пушистую прядь волос, упавшую ей на губы и колышимую дыханием, на щёку с золотистыми пятнышками веснушек, что на весеннем солнце проступили ярче. В конце концов не удержался и поцеловал свою спящую красавицу в висок. Поблизости кашлянули. Платон опомнился и поднял голову. Сидевшая напротив пожилая женщина сверлила его суровым взглядом, поджав губы. Он посмотрел в ответ — по отцовским заветам. Марту этот взгляд в его исполнении почти всегда смешил, он говорила: "Не верю!" — с интонацией Станиславского. Но поборнице морали хватило, она предпочла ретироваться — демонстративно поднялась и пересела на противоположную сторону к ним спиной, а её место немедленно заняла другая пассажирка и тут же улыбнулась. "Молодожёны?" — спросила она одними губами. Платон кивнул, потому что это было очень близко к истине... — Ко мне сегодня во сне Антонина приходила, — тихонько сказала Мартуся на подходе к дому. Это было так неожиданно, что Платон остановился. Последний раз Антонина Прохорова являлась почти месяц назад — в тот день, когда её бывший муж с больным сыном ночевали у Сальниковых. С тех пор Римма Михайловна пыталась вызвать её несколько раз, чтобы обсудить передачу Дара Марте, но безрезультатно. — И ты молчала весь день? — спросил он растерянно. — Я хотела сегодня побыть с тобой, а не разговаривать всё время о Даре, — вздохнула Мартуся. В голосе мелькнуло что-то странное. Платон развернул её к себе и взял за обе руки. — Твой Дар никак не помешает нам быть вместе, — сказал он серьёзно. — Наоборот, если я правильно понял Нинины объяснения, он свяжет нас ещё крепче. — Но я как раз не хочу связываться Даром, — выпалила Марта. — Мне кажется, это нечестно, как... приворотное зелье. — Глупости, солнышко! — возмутился Платон. — В мороке Римма Михайловна и дядя Володя не были связаны Даром, но разве от этого они стали любить друг друга меньше? — Не-ет... — Марта просветлела лицом. — Конечно, нет. Платон притянул её к себе, обнял покрепче, потёрся подбородком о макушку, попросил: — Не придумывай ничего. Наша кровать с медведем, Яшка и Светлячок объединят нас куда сильнее Дара. Их ты тоже будешь сравнивать с приворотным зельем? — Марта тихонько прыснула в отворот его пиджака. — Что сказала Антонина? — Чтобы я пока читала справочник "Лекарственные растения СССР", её тетрадь — ту самую — и прислушивалась к себе, а она снова придёт осенью. — Это замечательно, — отозвался Платон с чувством. Он пропустил Мартусю в парадную, а сам отвлёкся на дверь, которая плохо закрывалась, потому что её слегка перекосило, а когда обернулся, Марта стояла на четвёртой ступеньке и неотрывно на него смотрела. Он подошёл ближе, впитывая её особенный, завораживающий взгляд. — Что? — Всё, я так больше не могу, — отозвалась она дрогнувшим голосом и шагнула прямо к нему в руки. Платон подхватил неловко: одной рукой за талию, другой — под колени, и прижал — теснее, чем хотел, а может быть, он и хотел — теснее. Мартуся обняла ладонями его затылок, обдала его свежим, пахнущим весной дыханием, коснулась губами приоткрывшихся ей настречу губ и языком языка — впервые. То, что с ними содеялось в следующие десять минут, он в последствии помнил плохо, и от этого всегда было немного неловко. Отчётливо в памяти сохранилось лишь ни с чем не сравнимое, яркое, без вина хмельное ощущение счастья.