Часть 1

Pow Виспер : Стены здесь пахнут. Не так, как пах старый особняк – пылью, тайнами и свободой. Здесь пахнет хлоркой, мочой, дешевым мылом и чем-то еще, сладковато-гнилым, что въедается в волосы, в кожу, в самое нутро. Этот запах называют «чистотой». Ложь. Это запах несвободы. Мой запах теперь. Меня зовут Виспер. Мне двенадцать лет. А это – моя новая комната. Не комната – камера. Белые стены, заляпанные чем-то неотмываемым, матрас на полу, который впитывает в себя все запахи, и маленькое зарешеченное окошко под потолком, через которое виден лишь клочок вечно серого неба Ведьминого Холма. Только небо здесь какое-то другое. Оно не дышит. Оно замерло, как и всё вокруг. Родители привезли меня сюда на прошлой неделе. Мама не смотрела мне в глаза. Папа крепко сжимал руль, его пальцы были белыми. «Тебе здесь помогут, Виспер, – сказала мама, и её голос был тонким, как лезвие. – Ты... ты нездорова. Ты видишь то, чего нет». Она имела в виду тени в углах нашего дома. Шёпот в старых трубах. Мою «игрушку» – старую куклу, с которой я разговаривала, потому что она была единственной, кто отвечал. Они сказали «галлюцинации». Они сказали «неадекватность». Они сказали «мы больше не можем». Они просто устали. Устали от дочери, которая не такая, как все. И Ведмин Холм – идеальное место, чтобы спрятать то, что не вписывается в норму. Особенно здесь, в «Садах Морфея». Так красиво они это назвали. Психиатрическая лечебница строгого режима для «особо сложных» подростков. Сегодня утром пришла сиделка. Не медсестра – сиделка. Её зовут Марта, и у неё руки, как лопаты, и маленькие глазки-буравчики.– Вставай, принцесса. Осмотр. Она не говорит, а рычит. Я попыталась встать, но ноги, затекшие от холода (отопление включают на два часа в сутки), подкосились. Я упала. Рука ударилась о бетонный пол. Боль. Острая, ясная.Марта не помогла. Она засмеялась. Короткий, хриплый звук. – Ну что, ножки не носят? Придётся привыкать. Или хочешь, чтобы я помогла? Она «помогает» резиновой дубинкой, которую носит на поясе. Я уже знаю. Видела, как она «помогала» мальчику из соседней палаты, который не хотел глотать таблетки. Я встала сама, сердце колотилось где-то в горле. Осмотр – это унижение. Раздетая, дрожащая от холода и стыда, я должна стоять, пока Марта тупыми, холодными пальцами щупает мои кости, заглядывает в рот, в уши.– Худая, – бурчит она. – Кости да кожа. Кормить будем лучше, располнеешь. «Кормят» здесь похлёбкой, в которой плавает что-то неопознанное, и чёрным хлебом, который оставляет на языке вкус золы. Вчера в похлёбке я нашла таракана. Мёртвого. Я показала его Марте. Она выхватила миску и швырнула содержимое мне в лицо.– Не нравится? Значит, не голодна. Будешь есть, что дают, или будешь голодать. Или через зонд. Выбирай. Тёплая, липкая масса стекала по волосам, по лицу. Я не заплакала. Я просто стояла. Смотрела на неё. А внутри что-то... зашевелилось. Тихо. Как паук в углу. После завтрака – «прогулка». Это бетонный двор, обнесённый высокой стеной с колючей проволокой. Нас выводят по десять человек. Мы должны молча ходить по кругу. Босиком. Даже сейчас, в октябре, когда бетон ледяной и шершавый. Мои ноги уже покрыты ссадинами и синяками. Холод проникает внутрь, до самых костей. Рядом со мной шаркает ногами девочка. Она всё время что-то бормочет. Её зовут Лиззи. Она здесь давно. Её лицо – маска пустоты.– Они кладут стекло в кашу, – шепчет она мне, не глядя. – Маленькое-маленькое. Оно потом внутри режет. Режет тихо. Никто не слышит. Я смотрю на её руки. Они в царапинах – она всё время чешется.Внезапно из-за спины раздаётся толчок. Я падаю на колени, обдирая кожу о бетон. Надо мной стоит крупный парень с тупым лицом. Его зовут Брик. Говорят, он убил своего брата. Ему здесь нравится. – Мешаешь идти, призрак, – хрипит он. Его дыхание пахнет той самой похлёбкой. Он хочет ударить. Я вижу, как его кулак сжимается. Но подбегает санитар – не Марта, другой, молодой, с пустыми глазами. Он не останавливает Брика. Он хватает меня за руку и тащит прочь.– Нарушение режима. Провоцирование других пациентов. Изоляция. Изоляция – это крошечная комната без окна. Совсем. Только дверь с глазком и лампочка под потолком в металлической решётке, которая горит всегда. Здесь ещё холоднее. И тишина... она не тихая. Она гудит. Гудит в ушах, давит на виски. Я сажусь на пол, прижимаю колени к груди. Дышу. Внутри снова шевелится тот паук. Он ползёт по стенкам моего разума, оставляя липкий, чёрный след. «Они смеются. Они бьют. Они заставят тебя есть тараканов. Они сломают тебя, как сломали Лиззи. Сломают, пока ты не станешь пустой, как она». Я закрываю глаза и пытаюсь представить себе особняк. Свою комнату. Свои книги. Шёпот ветра в трубах. Но образы расплываются, их съедает белизна стен, вонь хлорки, холод бетона под босыми ногами. Я – Виспер. Мне двенадцать лет. И я начинаю забывать, каково это – не бояться. Каково это – чувствовать себя человеком. Паук внутри шепчет всё громче. И его шёпот... он начинает нравиться. В нём есть правда. Жестокая, чёрная, но правда. Они хотят сломить меня. Но что, если я сломаюсь не так, как они ожидают? Что, если вместо тихой, послушной Лиззи из меня получится... что-то другое? Дверь открывается. Марта.– Выходи. Пришло время для процедуры. Её глаза блестят. Она любит «процедуры». Я встаю. Ноги болят, но я не показываю виду. Паук внутри затих, притаился. Я смотрю на Марту, и впервые за эти дни во мне не вспыхивает страх. Только холод. Ледяной, острый, как осколок стекла. Я иду за ней. Босыми ногами по холодному кафелю. Каждый шаг – обещание. Себе.Я ещё не сломана. Но я уже начинаю трескаться. И через эти трещины начинает сочиться тьма. Дни превратились в серую, зловонную кашу времени. Не дни — циклы. Цикл побоев. Цикл ледяных ванн. Цикл таблеток. Таблетки — это самое страшное. Их приносят дважды в день. Маленькие, разноцветные, невинные. Они не лечат. Они стирают. Как ластик, который медленно, методично стирает тебя с рисунка собственной жизни. Сначала они просто делали меня вялой. Потом — отстранённой. Я перестала чувствовать холод бетона под босыми ногами. Перестала чувствовать голод. Потом я перестала чувствовать злость. И это было страшнее всего. Моя ярость была единственным огнём, который согревал меня изнутри. А они залили его. Но огонь не гас. Он тлел. Под грудой пепла, которым они пытались меня завалить. Ледяные ванны. Называлось это «гидротерапия». Марта и санитары затаскивали меня в комнату с кафельным полом и старой чугунной ванной. Воду наливали прямо из-под крана — ледяную, октябрьскую, воду из скважин Ведьминого Холма, которая и в обычные дни хранила холод могил. С меня срывали хлопковое платье — мою униформу. Руки держали. Окунали. Голова под воду. Секунды растягивались в вечность. Лёд пронзал кожу, мышцы, добирался до костей, сковывал лёгкие. Я задыхалась, билась, глотая ледяную жижу. Они вытаскивали, давали отдышаться, и снова — под воду. «Успокаивает нервы, девочка. Остужает твой горячий характер». Именно в эти моменты, когда сознание уплывало от боли и холода, мои фантазии становились ярче, чётче. Я уже не просто мечтала о побеге. Я представляла, как они сами окажутся в этой ванне. Как я буду держать их головы под водой, наблюдая, как пузыри воздуха становятся всё реже. Как буду смотреть в их широко раскрытые, полные ужаса глаза. Я представляла, как возьму тот тупой нож, которым они режут хлеб, и не для того чтобы резать хлеб. Я шептала эти фантазии в пустоту своей камеры. Говорила их Марте в лицо голосом, который становился всё более монотонным, всё более… не своим. — Я убью тебя, Марта. Когда-нибудь. Я заставлю тебя съесть твоих тараканов. Я сломаю тебе пальцы один за другим. Я приду к тебе ночью, даже если умру, и буду стоять у твоей кровати, пока ты не сойдёшь с ума. Она хохотала. Злой, довольный смех.— Бреди, дурочка. Бреди. Скоро и бредить перестанешь. Таблетки сделают своё дело. Доброта? Она ушла первой. Её выскоблили ложкой вместе с похлёбкой. Юмор? Он истлел, как старые обои, осыпался прахом. Рассудок? Он не сломался. Он изогнулся. Искривился, как ствол дерева, выросшего в темноте. Я стала видеть мир через призму ненависти. Она была моей новой линзой. И она делала всё настолько ясным. Они не люди. Они мясо в униформе. Они препятствия. Они боль, которую нужно остановить. Навсегда. Я стала одной из них. Обитательницей кошмара. Но в моём кошмаре я была не жертвой. Я была пауком, плетущим паутину в углу своей камеры. Тихим. Терпеливым. Безумным. И это безумие было моим единственным утешением. Оно согревало лучше, чем любое одеяло. Они видели, как я схожу с ума. И это их не пугало. Это их раздражало. Я стала «сложным случаем». Несломанным. Неудобным. Марта смотрела на меня с таким выражением, будто я была тараканом, который всё ещё шевелился под её тапком. И вот наступил тот день. Это было после очередной «гидротерапии». Я уже почти не чувствовала холода. Просто дрожала, как механическая кукла, зубы стучали сами по себе. Марта была особенно зла. Что-то случилось у неё «на воле», в нормальном мире. И она вымещала это на мне. Она и двое санитаров — безликих громил, которые всегда молчали, — приволокли меня не в палату, а снова в ту самую ванную комнату. Ванна была полна до краёв. Вода не струилась, стояла неподвижной, чёрной лужей. Льдины плавали на поверхности. — Пора заканчивать, принцесса, — прошипела Марта. Её глаза горели. — Кончать с твоими фантазиями. Они сорвали с меня мокрое платье. Я не сопротивлялась. Сопротивление тратило силы. Я копила их. Копила для чего-то.— Держи. Они схватили меня. Их руки были тисками. Подняли. Бросили в воду. Шок от холода был таким, что сердце на мгновение остановилось. Потом забилось, бешено, рванулось в горле. Я вдохнула. Вода хлынула в рот, в нос, в лёгкие. Лёд. Осколки стекла. Тьма. Я боролась. Инстинктивно. Руки били по воде, ноги судорожно двигались. Но их руки держали мои плечи, пригвождая ко дну. Я видела их лица через толщу искажённой воды — размытые, бесстрастные маски. Мартина ухмылка. Сознание стало уплывать. Боль утихла. Холод стал… тёплым. Странно. В голове пронеслись картинки. Особняк. Солнечный луч на полу. Свобода. И злость. Чёрная, масляная, прекрасная злость. Потом — ничего. Тишина. А потом — я. Снова я. Но не там. Я стояла на кафельном полу. Смотрела на ванну. В ней, под мутной водой с плавающими льдинками, лежало тело. Худое, бледное, с синюшными губами и открытыми, пустыми глазами. Волосы, короткие и тёмные (они обрили нас налысо в первую неделю, отросли только такие), плавали вокруг головы, как водоросли. Это было моё тело. Я посмотрела на свои руки. Они были… прозрачными. Словно сделаны из голубоватого дыма. Я могла видеть сквозь них кафель на полу. Я подняла руку, провела другой. Ничего. Никакого ощущения. Ни холода, ни тепла. Я умерла. Осознание пришло не с ужасом, а с… любопытством. Так вот как это. Я обернулась. Марта стояла у двери, вытирала мокрые руки о брюки. Смотрела на ванну. И улыбалась. Удовлетворённо. Так, как улыбаются, когда наконец раздавили надоевшего насекомого. — Ну вот и всё, – сказала она санитарам. – Сложный случай. Трагический несчастный случай во время процедуры. Водянка. Вытаскивайте, повесьте в мешок. Пусть бумаги готовят. Они молча взяли моё тело за руки и за ноги. Оно безвольно болталось, вода стекала на пол. Голова запрокинулась. Я смотрела. Никакой печали. Никакой боли. Только… пустота. И в этой пустоте — тот самый паук, который теперь был размером со всю комнату. Он шевельнул лапками. Из пустоты выползла мысль, ясная и холодная, как лезвие. Теперь я смогу. Они ушли, прихлопнув дверь. Я осталась одна. Наедине с мокрыми пятнами на полу и призраком самой себя. Я подплыла к ванне (я не шла, я плыла, не касаясь пола!). Заглянула в воду. Там плавало только отражение света от лампы. Моего отражения не было. Я поднесла призрачную руку к лицу. Сквозь неё были видны кафельная стена и сантехника. Вечность. У меня теперь была вечность. Я не знала, как что делать. Как двигаться. Как… быть. Но у меня было время. Его было в избытке. И была цель. Чёткая, как гравировка на кости. Отомстить. Первые дни (или недели? время потеряло смысл) я просто была здесь. В этой комнате. Научилась проходить сквозь стены. Это было странное ощущение — холодная рябь по всему существу. Научилась становиться невидимой. Научилась шевелить предметами, концентрируя на них всю свою волю, всю свою ненависть. Это давалось трудно. Я была слабым, новорождённым призраком. Но я училась. Каждый день. Каждую ночь. Пока они за стенами жили своей жизнью, пока Марта смеялась в ординаторской, пока новые пациенты плакали в своих камерах, я оттачивала свою тьму. Я стала тенью «Садов Морфея». Шёпотом в вентиляции. Внезапным холодком в спину. Отражением в луже, которого не должно быть. Я вселялась в сны. Сначала в сны слабых, вроде Лиззи. Я была голосом в её голове, шептавшим ей о стёклах в каше, о червях под кожей. Однажды утром её нашли — она пыталась «выскрести» их из предплечья обломком пластиковой ложки. Потом я стала смелее. Я входила в сны санитаров. Являлась им в виде того, кого они когда-то обидели. Они просыпались в холодном поту. Начинали вздрагивать от каждого скрипа. Ссорились между собой, чувствуя необъяснимое раздражение, которое я в них вливала, как яд. Я училась владеть своим страхом. Теперь это был не мой страх, а их. Я была его источником. Прошло два года. Два года призрачного ученичества. Я стала сильной. Я могла двигать тяжёлые предметы, могла на несколько минут материализоваться так, что меня видели, слышали мой голос, могли почувствовать моё ледяное прикосновение. Я изучила каждого. Их страхи. Их слабости. Их грязные маленькие секреты. И вот пришло время Марты. Я начала с малого. Её кружка с кофе опрокидывалась сама собой. В зеркале в её комнате за спиной мелькало моё лицо — таким, каким оно было в день смерти, синим и мокрым. Ей стали сниться сны о воде. О том, что она тонет. Она стала нервной, бледной. Потом я заманила её. Это было легко. Я создала звук — плач ребёнка — доносящийся из той самой ванной комнаты. Она вошла, думая, что это новый пациент или чья-то шутка. Дверь захлопнулась за ней. Я материализовалась перед ней. Во всей своей мёртвой красе. Она вскрикнула, отпрянула, упёрлась спиной в дверь. Её глаза были полыми колодцами ужаса. — Привет, Марта, — сказала я, и мой голос звучал как скрежет льда. — Помнишь меня? Она что-то бормотала, молитву или проклятие. Я не слушала. Я вошла в неё. Ощущение было… восхитительным. Тёплая, живая, отвратительная плоть. Её сознание билось, как пойманная птица. Я придавила его. Загнала в дальний тёмный угол. Теперь это тело было моим. Я подошла к зеркалу. Смотрела на отражение Марты — широкое, испуганное лицо, растрёпанные волосы. Я улыбнулась её губами. Затем я медленно, наслаждаясь каждым движением, стала снимать с этого тела одежду. Куртку. Блузку. Бюстгальтер. Я заставила её руки (мои руки!) провести по её же коже. Она внутри стонала, плакала, умоляла. — Смотри, — прошептала я её же голосом. — Какое красивое тело. Стройное. Сильное. Им можно причинять боль. Так много способов. Я взяла кусок разбитой плитки, что сама же и уронила на пол ранее. Острый, неровный. И я повела им по её животу. Медленно. С нажимом. Красивая белая кожа расходилась красной линией. Кровь. Тёплая, алая. Её внутренний крик был музыкой. Я изуродовала её. Не сильно. Не чтобы убить. Чтобы запомнила. Чтобы видела каждый шрам потом, если останется «потом». Лицо, грудь, бёдра. Зеркало отражало окровавленную, дрожащую фигуру с моими глазами в её глазницах. Потом я повела это тело к ванне. Вода стояла там всегда, холодная и не менявшаяся. Я заставила Марту посмотреть в чёрную гладь.— Время купаться, Марта. Гидратерапия. Очень полезно для нервов. Она сопротивлялась. Её мышцы напрягались, сводились судорогой. Но я была сильнее. Я была волей, а она — всего лишь мясом. Я заставила это тело шагнуть в ванну. Ледяная вода обожгла раны. Она вскрикнула моим голосом. Я заставила её сесть. Потом — лечь. Вода сомкнулась над головой. Я вышла. Выскользнула из её тела, как из грязной одежды, и зависла над ванной. Марта, вернувшая себе контроль, взметнулась, захлёбываясь, отчаянно заболтала руками. Её глаза, полые от ужаса, смотрели на меня, на мой призрак, парящий над ней. Я улыбнулась. Широко. Безумно. А затем засмеялась. Громко. Это был нечеловеческий звук — смесь детского смеха и вороньего карканья. Он звенел в кафельной коробке, отражался от стен, множился. Она захлёбывалась. Пузыри. Конвульсии. Потом — тишина. Только капли воды, падающие с края ванны. Тик. Тик. Тик. Я парила над двумя трупами в одной комнате. Старым и новым. Моим и её. И смеялась. Пока не стало больно. Пока смех не превратился в беззвучные рыдания, которых у меня не могло быть, потому что у меня не было слёз. Потом и это прошло. Осталась только тишина. И свобода. Я прошла сквозь стены. «Сады Морфея» были тихи. Тише, чем когда-либо. Везде лежали тела. Некоторые — в петлях из простыней. Некоторые — с вскрытыми венами. Некоторые просто лежали с открытыми глазами, умершие от страха. Мой небольшой «толчок» здесь, шёпот там, образ в темноте — и хрупкое равновесие человеческой психики рушилось, как карточный домик. Они сделали это сами. Я лишь… показала им дверь. Я выплыла на крышу. Ночь. Холодный, чистый воздух Ведьминого Холма. Ниже раскинулось здание, полное мёртвых. Моё царство. Мне не было страшно. Не было грустно. Не было ничего. Кроме… удовлетворения. И бесконечной, бездонной пустоты, в которой я теперь жила. Я была одна. Совершенно одна. Хозяйка своего безумия. Хозяйка этой тишины. И мне это нравилось. Я расправила свои призрачные руки, вобрала в себя холод ночи и тьму, что клубилась над проклятым городом. Я была Виспер. Я умерла. И я наконец-то была свободна. Свободна мстить, свободна существовать, свободна быть тем чудовищем, в которое они меня превратили. И это было только начало.