Часть 1

Андрей собирался вечно ее игнорировать. Принял это решение, когда увидел ее на собрании ВЛКСМ с ярко-красным галстуком на шее и опущенными в пол виноватыми глазами — понял, что хватит с него. Сердце и так болело ежесекундно, мучительно тянуло, будто чьи-то — Андрей прекрасно знал, чьи — руки рвали его на куски. Он поднимался в квартиру Ирины Сергеевны, где теперь жил с Юлей, пока мама прописалась в психбольнице на неопределенный промежуток времени — усталый и измученный беспокойными мыслями. Горькие в своей сладости прошлого воспоминания тревожили по ночам, донимали при свете дня, даже отзывались головной болью на рассвете — иногда Андрей мечтал научиться засыпать по щелчку пальцев. Забывать по щелчку пальцев. — Андрей, — он услышал до боли знакомый голос прежде, чем увидел ее. Мадина сидела на ступеньках у двери в квартиру. Она выглядела прежней и почти не изменившейся: все такие же длинные кудрявые волосы, не знавшие ни бантов, ни лент, голубая куртка нараспашку, черные брюки и белая рубашка. Вот только красный галстук — удавка, яркое пятно, напоминающее ком грязи на привычной прежде картине, — был чем-то новым. — Что здесь забыла комсомолка? — грубо спросил Андрей. Точнее, хотел, чтобы вышло грубо — но быть с ней грубым у него никогда не получалось. Мадина в лице не изменилась, даже взгляд не отвела, смотрела так же прямо и нагло. Отступать она не собиралась. За это Андрею она всегда нравилась — с первого дня. С первого взгляда. Начитанный Андрей знал, что однажды у каждого человека происходит поворотное событие в жизни, тот самый момент, который меняет все, провоцирует лавину и разрушает прежние правила и принципы, приводит к катарсису и переосмыслению. Не знал только, что у него это событие произойдет так обыденно — с просьбы Флюры Габдулловны. — Надо помочь одной девочке, — наставительно сказала завуч, зная, что примерный мальчик Андрей не сможет отказать. — Светлая у нее голова, только с английским проблема. Справишься? Так Андрей и познакомился с Мадиной. — Эта комсомолка хотела с тобой поговорить, — Мадина резко встала и загородила собой дверь, уничтожая последний шанс закончить назревающий разговор. Знала, что Андрей не отпихнет ее в сторону. — Ты же меня избегаешь. Андрей невесело хмыкнул. Избегаешь — вот какое слово она выбрала для его решения никогда ее больше не знать. — Не избегаю, — поправил он намеренно мягким голосом, — просто видеть больше не хочу. Мадина сощурила глаза и улыбнулась — жестко, точно желая изрезать его хищным оскалом своей улыбки, — сложила руки на груди. Последний жест Андрей отметил с болезненным пониманием, потому что не видел его раньше — ведь раньше Мадина всегда сжимала руки в кулаки, машинально готовясь к драке. — Что, с комсомолкой уже западло разговаривать? — совсем не по-женски грубо спросила она. Мадина не была похожа на других девушек. Единственное ее сходство с ними — простыми школьницами в тщательно выглаженных юбках и рубашках с накрахмаленными воротничками — заканчивалось на низком росте. Волосы она всегда расплетала или собирала в небрежный хвост, макияж не наносила из принципа, юбку надевала с шумным возмущением и только в школе, а по улице всегда гоняла в массивных ботинках с шипами, которые, как она потом призналась Андрею, украла из старых вещей ее старшего брата Вовы. Мадина ругалась матом, курила и браталась с гопниками, которых Андрей старался избегать. Она была яркой, как солнце, шумной, как может быть шумной городская суета, и одновременно с тем естественной — как может быть естественной окружающая их природа. Бойкая, единственная в своем роде — потому что даже в книгах, изучаемых на уроках литературы, все героини, в противовес ей, были стереотипно вежливыми, тихими и смирившимися. Мадина такой не была. — Со стукачкой западло, — ответил Андрей. Несколько дней назад Мадина сдала Универсам милиции. И за что? За произошедшее в Снежинке? За грубые слова не разобравшегося в ситуации Турбо? За слетевшего с катушек Вову? И стоило ли это того? Стоил ли этого алый галстук на ее шее? Мадина пыталась отговорить Андрея идти в тот день на сборы: настойчиво приглашала к себе, поцеловала жарко и страстно, намекнула шепотом с горящими глазами, что им можно попробовать что-то новенькое, раз мама с отцом уехали в гости к родственникам после объявления Вовы в розыск. Не понимала тогда Мадина, что Андрей не мог не пойти — пацаны предоставили ему возможность перекантоваться в качалке, не бросили в беде. Как он мог после этого так поступить с ними? Да и не мог Андрей жить у своей девчонки на шее! Не по-пацански это было. Лицо Мадины исказилось, будто ей стало больно от его слов. Внутри Андрея тут же проснулись вина и желание ее защитить — он никогда не хотел причинять Мадине боль. Даже после всего произошедшего. — Не смей так со мной говорить, — прошипела Мадина. Она машинально сжала руки в кулаки, и Андрею стало совестно. Он должен был быть с ней мягче: за дерзким нравом Мадины Андрей часто забывал, что она была девушкой. — Кто угодно, но только не ты. Андрей хотел прекратить этот разговор, уйти, дать ей разок в фанеру или подраться, чтобы выпустить гнев, но он не мог. Андрей мог только наговорить ей гадостей, наступить на больные места, расковырять покрытые подсохшими корками крови раны. Знал, что не станет. — Если нас увидит кто-то из моих знакомых, то я тебя не знаю, — предупредила Мадина, пока они шли к ней домой на первое занятие по английскому. Андрей тогда рассматривал ее, как он думал, украдкой: вьющиеся волосы, густые темные брови, обкусанные до крови губы. Даже на куртку внимание обратил — не думал, что когда-либо видел такой насыщенный голубой цвет. — Еще подумают, что я с чушпаном хожу. Андрей тогда на всякий случай кивнул — он не первый раз слышал это слово, но его значение еще не знал — подумал только, что Мадина даже ходила странно, не по-женски, спрятав руки в карманы объемной куртки и широко расставляя ноги, и решил, что ему это нравится. — И почему? — устало спросил Андрей, мечтая закончить этот разговор как можно скорее. — Когда ты сдала милиции Универсам, ты сдала и меня тоже. Предала. Андрей помнил, как было больно осознать это, как стало нечем дышать. Он до последнего не хотел верить, даже допустить мысль о ее предательстве — той самой Мадины, которая заявляла ему, как сильно она хочет пришиться к Универсаму! Мама Мадины на саму Мадину мало походила — волосы она аккуратно собирала на затылке, кротко улыбалась и общалась с ним вежливо и деликатно. Зато Мадина, как только они зашли к ней в комнату, упала на кровать и заложила руки за голову, наплевав на должное поведение радушной хозяйки. — Дверь открытой оставь, а то ма подумает лишнего, — скомандовала Андрею, и он машинально ее послушался. — Я, конечно, поводов никогда не давала, но ты сам заметил, как мама обрадовалась, когда я с таким приличным мальчиком пришла. Последние слова Мадина произнесла так, будто сама мысль, что она может быть с таким приличным мальчиком, как Андрей, была для Мадины оскорбительна — тогда Андрей еще не знал, что до него она якшалась только с группировщиками. Да и то чисто в дружеском плане — мальчики Мадину не интересовали. Но ее просто не интересовала романтика и любовь, ведь Мадина, в отличие от обычных правильных девочек, мечтала о дукати, модных американских джинсах и пришивании к Универсаму. — Я просила тебя не идти на сборы, — возразила Мадина, злобно блеснув глазами. — Не моя вина, что ты все равно пошел, дебил. — Как будто если бы я не пошел, это бы изменило то, что ты предала Универсам, — показательно спокойно ответил Андрей, зная, как его хладнокровие раздражало эмоциональную Мадину. — Так что это не оправдание. — А я не оправдываюсь! — рявкнула она, окончательно выходя из себя. Андрей должен был почувствовать отвращение — он терпеть не мог людей, не способных совладать со своими чувствами, — но весь, с головы до пяток, был пронизан предательским восхищением. Мадина всегда была яркой, ослепительной, привлекающей к себе внимание. Неудивительно, что Андрей и все его принципы пасовали перед ней. В первый день их знакомства Мадина подговорила его украсть кепки-сеточки. Улыбалась она при этом хитро, и ее глаза сверкали веселым блеском — Андрей убедил себя тогда, что поддался, потому что не хотел показаться трусом перед девчонкой. А не из-за ее улыбки. Подумал еще ночью, прижимая к груди сворованную кепку-сеточку, что никто на его памяти не улыбался так широко и открыто, не заботясь о том, как он при этом выглядит (и в груди ярко жгло от ее улыбки, точно на бледную кожу, обтянувшую ребра, вылили кипяток). — Андрей, — ее возмущенный тон утих так же быстро, как и вспыхнул. — Давай поговорим, я всю объясню. Пожалуйста. Мадина никогда не говорила «пожалуйста» и никогда не просила — желание закрыть дверь и оставить ее в одиночестве на лестничной клетке тут же исчезло. Поговорить им действительно стоило, даже если это будет в последний раз. (Андрей не хотел признаваться самому себе, но он никогда не смог бы ей отказать — даже сейчас, после всего, что произошло и что она сделала). — Знаешь, это полная хрень или, как ты там сказал, unfair, — повторила Мадина так, будто она и правда запомнила из их сегодняшнего занятия по английскому хотя бы несколько слов. Будто они сейчас не сидели в заброшенной беседке — Андрей все еще мысленно ругал себя за то, что так легко ей поддался. Надо было стоять на своем и продолжать учить английский, а не пойти «развеяться и научить тебя, чушпана этакова, нормальным вещам». Мадина и учила его своей своеобразной, яркой жизни. Сегодня, например, она показывала ему, как нужно правильно курить, — сама умела делать это в совершенстве. Андрей ей немного завидовал — но смотрел задумчиво и долго, когда Мадина обхватывала своими тонкими бледными губами фильтр сигареты. — Я хочу вступить в Универсам, пришиться наконец, зря я что ли с ними столько времени таскаюсь, а меня разве что не посылают! Турбо сказал, что девочкам среди них места нет, а Кащей вообще приказал без хрена между ног с такими предложениями не приходить, — Мадина сплюнула на пол. — И они сказали это мне, представляешь? Я и так им постоянно помогаю, даже с нагревом на рынке! Неблагодарные. Андрей уже знал, что Мадину привечали в Универсаме из-за старшего брата Вовы и ее навыков. Умела она, в противовес своему обычному развязному поведению, притвориться беззащитной и доверчивой девочкой, увести подозрения от мошеннических схем и втереться в доверие. Позже Андрей узнал, что Вова лично перед армией попросил у Кащея защиту для младшей сестры. Поэтому ее никто не трогал. — Так ты сама сказала, что пришивается только тот, кто хочет стать пацаном. А ты при пришивании кем станешь в таком случае? — спросил Андрей и сделал еще одну затяжку. Подавил кашель, плотно сжав губы. Не хватало еще при Мадине опять закашляться! Она и так считала его чушпаном, но Андрею в ее глазах хотелось выглядеть значительным и важным… — А я не могу стать пацаном, да? — Мадина замерла на месте, даже на дымящуюся в руке сигарету внимание обращать перестала, все напряженно смотрела на него, будто его ответ мог что-то изменить. — Пацаном не можешь, а вот кем-то другим — да. — Кем? — возразила Мадина спокойнее. Андрей перевел дух — буря ее ярких и скорых, как шторм, чувств в этот раз его миновала. — Подружкой пацана, что ли? Ходить мне с ним, улыбаться, на дискаче танцевать? Скука! — Мадина сделала еще одну затяжку, выдохнула дым. — Да и с кем? С Турбо не хочу, он мерзкий, а от Кащея так водкой пасет, что дышать невозможно. — А со мной? — набрался смелости Андрей. — А ты чушпан! — тут же ответила Мадина, ничуть не впечатленная его словами. Тогда Андрей впервые задумался о пришивании. Зайдя в квартиру, Андрей положил ключи на тумбочку, снял пальто, посмотрел на себя в зеркало. На подбородке желтел синяк — Ирина Сергеевна при каждом их разговоре неизменно очерчивала его недовольным взглядом. Андрея это раздражало — как будто он мог выбирать, куда его будут бить. Мадина положила на тумбочку аккуратно сложенный галстук — и это та самая Мадина, которая заставляла Андрея мыть за них обоих посуду и всегда бросала одежду в кучу, не заботясь о наведении порядка? Насколько же сильно она изменилась? — Это галстук Вовы, — объяснила Мадина, скользнув тоскливым взглядом по красной ткани. Тогда все было ясно — она оставалась все такой же, способной идти на что-то против ее убеждений только ради близких. Андрей не решил, было ли ему легче от этой мысли или нет. Они прошли на кухню. Андрей поставил чайник, достал две чашки, мысленно посетовал, что в квартире не было ни сгущенки, ни конфет, которые Мадине бы понравились, — только малиновое варенье. Сам себя одернул — не нуждалась Мадина больше в его заботе. — Садись, — указал на стул Андрей, но Мадина упрямо осталась стоять, руки сложила на груди и на него смотрела. Глаза у нее отчего-то были грустные, а не злые, и Андрею от их вида стало не по себе. — Рассказывай, что ты там хотела объяснить. — А миллиционерша твоя где? — неприязненно спросила Мадина, Ирина Сергеевна ей никогда не нравилась. — И Юля? — Ирина Сергеевна на работе, а Юля в садике. Не увиливай. Рассказывай, или я выставлю тебя обратно в подъезд. — Не выставишь, — насмешливо и одновременно с тем уверенно произнесла Мадина. Как же она была права. — Выставлю, — наперекор своим мыслям возразил Андрей. — Я больше не влюбленный в тебя чушпан, который попросил у Вовы помощи, чтобы пришиться к Универсаму, лишь бы ты наконец меня увидела. Мадина склонила голову набок, внимательно рассматривая его — она редко когда предпочитала молчание словам, и Андрея это странным образом нервировало. Не должна была Мадина молчать, она была слишком яркой и шумной для тишины. — Я всегда тебя видела, — призналась она тихим голосом. — Я пришился, — объявил Андрей. Он и сам не знал, почему пошел поздно вечером не домой к тревожащейся матери, а сюда. Мог бы сказать завтра, но все его естество тянуло в этот подъезд, к знакомой квартире. — Знаю, — кивнула Мадина. Она вышла, закрыв за собой дверь, и выглядела при этом как обычно: серая кофта и такие же серые штаны, разве что волосы собрала в небрежный пучок, но Андрея даже от такого ее вида поразила нежность. Казалось бы, до этого ему было больно от кулаков пацанов — а стало от ее обманчиво-беззащитной внешности. — Вова рассказал, — объяснила Мадина. Она сделала шаг в его сторону. Под тусклым освещением глаза у Мадины казались темнее обычного, и Андрей в который раз подумал, что ей идет — ей бы, на его взгляд, пошло что угодно. — Я… — в горле предательски пересохло, и Андрей сглотнул. Он столько представлял этот момент, проигрывал в голове, как игру на клавишах воображаемого пианино, что перестал надеяться воплотить мечту в реальность. — Я хотел спросить тебя… — Да? — улыбнулась знакомо-хитро Мадина, как когда звала его украсть кепки-сеточки или учила курить. Андрей напомнил себе, что он больше не был чушпаном, боящимся каждой тени, что он теперь имел вес. — Давай ты будешь ходить со мной. Мадина расплылась в улыбке, рассмеялась, и Андрею захотелось рассмеяться тоже. Ему иногда думалось, что Мадина могла из него вить веревки, если бы она захотела — и, между тем, Андрей знал, что она никогда бы так не поступила. Мадина слишком уважала свою и чужую свободу для этого. — Ну наконец-то, — ответила после смеха она, — я уж думала, Андрюш, что ты вечность тянуть будешь. Привстав на носочки, Мадина его поцеловала. — Правда? — недоверчиво усмехнулся Андрей. Он вдруг вспомнил, как, дурея от собственной храбрости, попросил приехавшего из Афгана Вову поручиться за него, как стоял против пацанов, кашлял кровью и терпел боль, зная, что наградой за все это станет согласие Мадины быть с ним. Как же Андрей ее любил (как же он ее любит). — Я это отрицала, — объяснила Мадина, — потому что для меня было позором то, насколько мне нравился чушпан. Из окна, не закрытого занавесками, лился мягкий солнечный свет, золотивший бледную кожу Мадины, и Андрей почему-то вспомнил их первый поцелуй: поздний вечер, полумрак подъезда, ее темные глаза и горячие губы. — Но потом я стал пацаном. — Да, — согласилась Мадина, и ее губы изогнулись то в безрадостной улыбке, то в невеселой усмешке — не поймешь. — Стал. Андрей отчетливо помнил, как впервые пошел с ней на дискотеку. Перед танцами его ждал сложный разговор с Вовой, который успел за пять минут перечислить все, что он сделает с ним, если Андрей посмеет огорчить Мадину. Самым безобидным из этого был перелом всех костей в его теле. Но даже угрозы Вовы не испугали Андрея — он думал тогда только о горящих в полумраке подъезда глазах Мадины и ее широкой улыбке. Мадина согласилась ходить с ним, и это делало Андрея самым счастливым человеком на свете. В ДК Турбо засвистел в их сторону с глумливой улыбкой на лице, но Мадина показала ему язык — Андрей пошел было разбираться, если бы она его не остановила, прошептав на ухо, что Валера «дурак и мы сюда пришли веселиться, а не морды друг другу чистить». Андрей не стал представлять ее Универсаму, как свою девчонку — Мадина была из тех, кто мог ляпнуть, что «Пальто со мной ходит», а Андрей не хотел опростоволоситься перед пацанами в их первый поход на танцы — и так по переплетенным пальцам все было понятно. На медляке Мадина не дождалась его приглашения, сама положила руки на плечи, уверенно и знакомо, будто они делали так уже раз сто. Она даже прихорошилась для сегодняшней встречи — надела юбку и украсила волосы яркими заколками. Андрею были приятны ее усилия, но он хотел видеть рядом с собой настоящую Мадину, хотел, чтобы она сама с ним никогда не притворялась. Так и сказал. Потому что признался перед самим собой, что был готов смириться и с сигаретами, и с матом, и с ее грубыми повадками и желанием доказывать правду насилием — недавно Мадина умудрилась поцапаться с разъездовской девчонкой — и не только смириться. Андрею это в ней нравилось. Потому что Мадина была смерчем, штормом, бурей. А в бурях покоя никогда не было. Вскипел чайник — Андрей налил в кружки кипяток, Мадине по привычке разбавил, достал с полки и поставил на стол варенье, помня о ее любви к сладкому. Мадина все стояла, даже на кружки не посмотрела — не отводила взгляд от него. Знакомый, потому что, как и раньше, Андрей подмечал в ее глазах привязанность, и незнакомый одновременно, потому что раньше он никогда не находил в них тихую грусть. Мадина находила его на переменках, утаскивала в темные уголки и целовала так жадно, что подкашивались колени — каждый ее поцелуй был похож на укус, но Андрею это нравилось. Он осторожно клал руки на ее талию, но не притягивал ближе — Мадина сама льнула к нему, как голодная до ласки кошка. От нее всегда пахло жвачкой и табаком, и Андрей в такие моменты думал, что и умереть был не против, забив ноздри этим запахом. Мадина всегда крепко вцеплялась в него, будто впивалась метафорическими когтями в кожу. Андрей даже внимания не обращал — он был готов ради нее вытерпеть любую боль, даже такую, когда Мадина держала цепко его руки своими. Как в день нападения Дом быта. — Помнишь Колика? — неожиданно спросила Мадина, когда Андрей взял в руки чашку. Он чуть не дернулся, не ожидая, что она разрушит напряженное молчание между ними. — И то, что с ним случилось? — Что я с ним сделал, — поправил ее помрачневший Андрей. Голос у него наполнился жесткостью и холодом, но не по отношению к ней, и Мадина прекрасно это поняла. Кружка с кипятком жгла накаленными стенками, но Андрей из рук ее не выпустил, несмотря на боль в ладонях. Мадина наконец-то начала говорить. Он тогда добежал до чертовой Снежинки, пока разозленный Вова поехал на встречу с Желтым. Андрей не собирался оставлять Мадину с видиком у Дом быта, несмотря на заверения Турбо, что ничего сестре их старшего не сделают — уже знал на собственном опыте, что не все чтили пацанские законы. Андрей помнил, как забежал в кафе — взмыленный от бега, вспотевший в своем хлипком пальто — увидел, как Мадина прижалась к стене, а над ней навис Колик. Он помнил все четко и ярко, как будто это произошло вчера: и ее разбитую нижнюю губу, и кровь на лице, и злобу вперемешку со страхом в глазах, как у дикого, загнанного в угол зверя, и порванную штанину, и покатившиеся по полу пуговицы рубашки, которую Мадина надела сегодня только потому что Андрей сказал, что ей идет. У перевернутого стола валялся покрытый кровью кастет, который Вова подарил сестренке на пятнадцатилетие для защиты. Вот Мадина и пыталась себя защитить — не догадывалась ни она, принимая тогда подарок, ни Вова, что в будущем ей придется защищаться от ублюдка-группировщика. Андрей не знал, что тогда сыграло решающую роль — внезапность, уже раненный юркой Мадиной Колик или он, обезумевший от ярости — но Андрей подхватил отброшенный кастет и напал на Колика. Повалил его, начал бить методично. Это было не как с Равилем — тогда Андрей желал наказать, ответить справедливостью на несправедливость — теперь он хотел размазать внутренности Колика по кафе, уничтожить, не оставить живого места, убить. Но так и не смог этого сделать — Мадина помешала. Она схватила за руку, позвала, попыталась оттащить. Всхлипнула — она никогда так не делала — и Андрей мгновенно оторвался от поверженного Колика. Мадина не плакала, но дрожала всем телом, пыталась подняться, терпела неудачу за неудачей из-за подгибающихся коленей и всхлипывала едва слышно, будто выла. Схватила его за руку и не отпускала. — Все хорошо, он тебя не тронул, все хорошо, — повторял Андрей, как заведенный, не зная, кого он пытался успокоить: себя или ее. — Колик умер через несколько дней в больнице от полученных ран, — сказала Мадина. Она опустила взгляд и начала рассматривать узоры на скатерти, пока Андрей изучал ее лицо. — И твой знакомый мент Ильдар догадался, кто нанес ему смертельные раны. — И что? Мадина вскинула голову. — И то, — ответила она. — Подумай головой, Андрюша, почему за тобой не явились, когда Колик умер? Почему в его смерти так удачно обвинили погибшего Желтого? Адидас тогда приехал с Желтым и его людьми — весь избитый, с впитавшим кровь капюшоном зимней куртки — пожелал лично забрать сестру. Так их и увидел: Колика в отключке, всхлипывающую Мадину с разорванным воротом рубашки и кровью на лице, полубезумного Андрея с широко раскрытыми глазами и окровавленными костяшками пальцев. Вова тогда с ума сошел. Мадина однажды сказала по секрету, что у него после Афгана крыша поехала, и Андрей в тот момент убедился в этом сам. Пока Желтый пытался разобраться, что произошло, и предъявить за лежащего в отключке Колика, Вова равнодушным — мурашки по коже — голосом спросил, как старший Дом быта собирался обеспечить безопасность его сестры, даже дал слово пацана, если она сейчас была в таком состоянии? Желтый не ответил, и Вова вытащил пистолет. Он застрелил почти всех находящихся в кафе — насколько хватило пуль в барабане — и равнодушно переступил труп Желтого. — Поехали домой, сестренка, — обратился к Мадине. Они оказались в машине. Мадина тихо призналась, что Андрей успел ее спасти, и ничего не произошло, но Вова пробормотал, что ему все равно — и тогда Мадина, в несвойственной для себя манере, робко попросилась домой, к маме. — Ты… — замер Андрей. Пазл сложился, догадка застыла на губах непрошеной правдой. — Поставь чашку на стол, там же кипяток, — сказала Мадина. — Нет, ты… — Поставь чашку, Андрей, — твердо повторила Мадина. Андрей подчинился: поставил чашку, повернулся к ней, сделал шаг вперед, сократив и так ничтожно малое расстояние между ними. Даже не обратил внимания на болезненное покалывание в ладонях. — Только комсомол мог тебя отмазать, — призналась Мадина. — Но Коневич не сделал бы это за «спасибо». Так что мне дали выбор, и я его сделала. — Я или Универсам, — понял Андрей. Вот почему она сдала их милиции. Не из-за Турбо, который недоверчиво выслушал объяснения Андрея и не поверил им — он видел, как Мадина шарахалась первое время даже от прикосновений Андрея, и сделал собственные выводы о том, что произошло в Снежинке. Не из-за возможностей, которые мог дать ей комсомол, нет. Из-за него. — Я пыталась отговорить тебя идти на сборы, потому что знала, что тебя могут загрести, и тогда я уже ничем не смогу помочь. С Коневичем я ведь договаривалась отмазать тебя только от Колика, — объяснила невеселым голосом Мадина. — Но тебе удалось выбраться. И после этого Андрей избегал ее, делал вид, что никогда не знал, что презирал, не хотел разговаривать. Только следил издали, по привычке, чтобы ни один Универсамовский не посмел ее тронуть — Мадину и так бы не тронули, потому что Вова, прежде чем скрыться в бегах, с безумным блеском в глазах предупредил, что убьет любого, кто причинит боль его сестренке. А после произошедшего — и трупов в Снежинке — его стали бояться. — Ты не должна была так поступать. — Почему? — возразила Мадина. — Ты бы поступил так ради меня. Она выбрала между ним и ее прошлой жизнью с впечатанными в подкорку мозга правилами и принципами. Смог бы Андрей сделать такой же выбор? А не сделал ли он его, пришившись? Бросил свою прежнюю жизнь, разрушил ее, смял, как лист бумаги, и выкинул — ради нее? — Да, поступил бы. Андрей посмотрел в ее глаза — притягательная бездна, черная дыра, влекущая темнота — и заметил застывшие в них слезы. От их вида его прошибло разрядом тока, пронзило холодом — Мадина никогда на его памяти не плакала. Но его слова разрушили ее плотину мнимого спокойствия, разбили ее притворное хладнокровие. От осознания того, какую силу он имел над ней, Андрею стало не по себе — потому что Мадина имела такую же власть над ним. — Не смей больше меня покидать, — произнесла дрожащим голосом Мадина, и ее слова походили на приказ в противовес застывшим в глазах слезам. — Как Вова. Просто… не смей. Ее слова разрушили плотину злобы, которую Андрей так долго пытался копить к ней — и которую так и не смог найти в себе. Потому что он любил Мадину все это время, с первой встречи, с момента, когда зашел в кабинет следом за Флюрой Габдулловной и увидел ее. — Никогда.