больше нет слез даже если больно

не сломать, не поранить, душа-то моя терновая. насмехаюсь над миром: «попробуй-ка отрави меня»; ибо слышу твой голос, и все по плечу становится, и дороги — любые — ведут к одному, незримому: к твоему дорогому имени. i — Молодой отец, у вас мальчик! — Я староват для такого. Слышишь ты, в радостном изнеможении прикрывая глаза. Почти осязаешь, как он бережно прижимает ребенка к груди и улыбается. Улыбается, благодаря тебя за самый ценный подарок в его жизни. В его груди бьются миллион слов невысказанных тебе. Но ни одно не стоит больше, чем его сдержанное мужское: «спасибо». Ты лишь киваешь, смаргивая слезинки, и тянешь руки к сыну. Светлая голова, голубые глаза. В нем все от тебя. Ты уже видишь, как он прибегает к тебе в постель босым, говоря свои первые слова. И радуешься ему, улыбаешься сквозь боль. Твой муж говорит: — Боже, храни его. И ты соглашаешься с этой молитвой, укладывая сына себе на грудь. Ближе к сердцу. — Отец, — обращается к твоему мужу врач, — как отец, вам сына и называть. Но Дан лишь качает головой, без слова говоря, что нет. Он потрясен твоей силой и очарован сыном, что в тишине дает это право тебе. Ты любуешься родными глазами-льдами и говоришь нежно, срываясь на гласных: — Алексей, Алешенька, сынок. Алейша. ii Ваш сын без тебя не может. Ему два. Твой муж гладит его по кудрявой голове, до сих пор ежедневно благодаря за него тебя. — Алейша, подари маме цветы. — Говорит сыну Дан, протягивая тому простой букет полевых цветов, пропуская его на порог дома раньше себя. Чтобы ты могла насладиться сыном, запахом детского шампуня в родных волосах, захлебнуться любовью в очередной раз. Пока он сходит с ума по вам от входных дверей. — Дан, больше не уезжай с ним в долгие командировки! — восклицаешь ты, принимая цветы из рук сына. Вглядываясь в их синь, ты светишься. Дан светится, смотря на вас. — Ты не видела нас всего два дня, дорогая. — Шутит он, утыкаясь губами в твою макушку, вцеловывая в тебя покой. — Ты рада сыну, но не мне? Расслабленно смеется твой муж, не принимая это близко к сердцу. — Конечно, я тебе рада, муж, — в благоговении шепчешь Дану ты, запрокидывая голову. — Но два дня без моего молочного мальчика для меня — вечность. Он это знает, Кара. Знает, что рассвет нового дня для тебя наступает со смехом сына. Поэтому вновь целует тебя в макушку, обещая, что Алейша будет с тобой всегда. Сын лепечет, что любит вас, и просится на руки. На твои. Поднимаешь. Укладываешься головой на грудь мужа, укачивая свое счастье. Двухлетний подарок бога сопит в твоих горячих ладонях. Поэтому ты произносишь краткое: — Мы самые счастливые люди. Твой муж соглашается, становясь твоим домом. Отныне и навсегда. iii Вашему мальчику три. Он взрослеет, по-прежнему не отходя от тебя. Алейша темнеет, походя лицом на отца. Ты счастливо видишь в нем мужа, искрясь от чувств. Но Дан мрачнеет, понимая, что сын растет, что чем страше он, тем твоя любовь сильнее. Тем будет тебе больнее… потом отпускать ребенка. В сад. В школу. В жизнь. Он не придает этому значения, пока ты смеешься в светлое небо сквозь большие окна кухни и готовишь ужин. Наливаешь Алейше детский суп в тарелку с Винни-пухом, и шутишь, что нужно съесть все, иначе медвежий домик затопит, и мишке придется переезжать. А твой мальчик отвечает тебе невнятно, принимаясь жевать домашние фрикадельки. — Тебе слат. — Замечая мужа на кухне, говоришь ты, принимаясь торопливо раскладывать стейки тунца по тарелкам. Но он ловит твою руку взглядом, и говорит: — А можно мне, как в детстве, такой же суп. И ты умиляешься, жертвуя добавкой в тарелку сына, отдавая суповой приоритет мужу. Теперь они точно, как две капли воды, уплетают за обе щеки твою любовь, и вы вновь счастливые. Как киты. Твой океан любви штомит после. Запомни этот суп таким. Вас. Мужа. Сына. И фрикадельки. Запомни этот миг. Навсегда. iv Сыну все еще три. Твоему вечно-молочному мальчику теперь всегда три. — Молодой отец, у вас траур. Слышишь ты из трубки телефона, когда Дан звонит вашим общим друзьям, пытаясь уйти в работу. Ты ненавидишь его за то, что спустя семь дней ада и тишины, он пытается забыться. Тебе кажется, что он уже хочет забыть вашего сына. Вашего живого сына. Живого и настоящего. Ты ненавидишь себя, думая, что самый ценный подарок у мужа ты забрала. Но это не ты. — Как ты так можешь, Дан?! — кричишь ты, отбирая из холодных пальцев мужа телефон. — Он вернется, а ты уже заставляешь себя забыть о нем?! — Он умер, Кара, его тело уже остыло. А душа твоя нет. Вам надо двигаться дальше, правда. Не говори мужу «нет». — Пошел ты. — Бросаешь мужу, убегая на кухню. И рассыпаешься от боли. Тебе кажется, что ты слышишь звонкий смех сына, но это всего лишь ветер. Тебе начинает казаться, что муж прав. Ты натыкаешься на остаки любимого детского супа и поливаешь его слезами. Суп доказывает тебе, что мертвый Алейша не чья-то злая шутка, что он не придет. Дан находит тебя по всхлипам. Ледяными руками отталкивает от супа, выливает его прямо в раковину, пока ты улыбаешься безумно, говоря: — Мне нечем кормить ребенка, помоги мне приготовить фрикадельки снова. Алейша скоро придет. Твоему мужу до боли в горле страшно, что ты сходишь с ума, однако он не играет с тобой в игры «наш сын вернется домой через века», мягким голосом говоря: — Он умер, Кара, а нам нужно жить дальше. Ты бросаешь в Дана грязную ложку и шипишь: «лжец», а после плачешь, опадая на пол. Вспоминай, девочка, что случилось. Спасай себя. — Дан. — зовешь мужа по имени и молчишь. Не решаешься ни на что больше, ни на одно слово. Пока он в страхе поднимает тебя и ведет в спальню, плотно закрывая дверь в бывшую комнату сына на вашем пути. Он знает, что здесь, в Киеве, ты никогда не придешь в себя, поэтому он запирает тебя в четырёх стенах, укладывая в постель и говорит, что через сорок дней вы улетаете. Ты ненавидишь его лишь сильней. А твой молочный мальчик плачет по вашему миру между тобой и своим отцом с небесных полей. Услышь его голос, Кара. Спаси себя и мужа. Ведь у вашего сына твои глаза и волосы его отца даже на небе. Он все еще ваш. Он все еще плод вашей любви. v Ты ходишь по дому бледная. Убиваешь мужа молчанием. Он тонет в тишине. Видя, что ты не ешь. Слыша, что ты не плачешь. Ему вечно страшно. Он живет в темноте. И тут светом не становится даже родное твое имя. Ты не понимаешь, почему бог его не сохранил, не спас. Почему твой мальчик так рано тебя оставил. В комнате сына все помнит его. Ты дышишь родным запахом детства и впервые за месяц говоришь. Как мать. Ты сходишь с ума, когда видишь Алейшу. Когда предлагаешь ему поиграть. Когда высыпаешь машинки на пол. Когда строишь дорогу из ковра и коробок. Твое черное платье в пол ни о чем тебе не говорит, поэтому ты, как раньше, играешь с сыном, не понимая, что все идет не так. Твой муж возращается домой на час раньше. Едва успев разуться, он слышит твой звонкий, четкий голос. И его пробирает, как в первый раз. Он взбегает по лестнице на второй этаж вашего дома и с волнением ищет тебя. Но то, что он слышит его пугает, заставляя оставить радость позади. Дан видит твою изящно-прямую спину и видит твое безумие, когда ты протягиваешь машинку ребенку, которого перед тобой нет, и говоришь: — Родной, бери. Твой муж яросто лезет пальцами в волосы, и в его глазах закипает слеза. Однако он берет себя в руки и стучит о косяк, не врываясь к «вам», тебе. — Что ты делаешь, дорогая? — дрогнувшим голосом спрашивает тебя он, надеясь, что ты все еще не сошла с ума. — Молюсь. — Невинно врешь ему ты, зная, что Дан не поверит в правду. — Но ты не молилась со дня рождения сына. — Возражает он. — Но ведь за меня богу молился ты, а теперь перестал. Мне пришлось начать. Тебе даже не стыдно так врать. Прикрываться богом, который слишком давно тебя оставил. А если быть точным, то тридцать девять дней назад. Тогда, когда твой нежный сын упал с дерева и дошел до рая. Не взяв с собой ни тебя, ни ключей от дома. — Прости, родная, я снова буду. — Обещает тебе муж, падая на колени за тобой. Он обнимает тебя двумя руками, прячет в свой дом. В дом его тела. И ты успокаиваешься, вновь приходя в себя. В реальности, где больше нет — его. Ты вновь отдаешь мужу себя, позволяя видеть тебя, как раньше, слышать твой голос и отвечать тебе. vi Дан беспокойно спит. А ты проваливаешься в сон лишь урывками. Тебе впервые страшно за то, что все решения принимает он. Твой муж пророчит тебе завтра утренний самолет и Нью-Йорк у твоих ног. Навсегда. Но в его прошлое ты не хочешь. Ты хочешь в свое. Там, где есть живой сын и его любимый суп. Там, где три года живет любовь. Твой муж молится богу на твое исцеление, а ты прячешь в свой чемодан все, что осталось от сына. Все, что ты можешь тайно унести. Хоть все тайное рано или поздно становится явным. В волнении от предательства ты уходишь в сон. И впервые за месяц тебе не снится могильная плита из мрамора и фотография кучерявого мальчишки на ней. Тебе снится шторм. Паром. Море. Тучи. Алёша бегает по палубе и капли моросящего дождя опадают на его светлое лицо. Он стряхивает их с челки волос и играет с отцом в догонялки. Ты ловишь его первая, мягко целуя в лоб, вновь сгорая от прикосновений к сыну. И улыбаешься богу. Твой муж обнимает тебя сзади за плечи. И чует боль. Ты ворочаешься во сне, на вашей постели и в реальности и твое лицо наконец-то говорит о радости. До тех пор, пока корабль во сне не идет ко дну. Соленые волны больно царапают тебя по лицу, когда ты сидишь на обломке дерева и крепко сжимаешь сына одной рукой, пряча его лицо у себя в груди. Другой ты хватаешься за мужа. И снова молчишь. Ты не думаешь ни о чем, удерживая себя на плаву. Ровно до того момента, пока в ваш обломок носом не бьется лодка. Ты замечаешь ее перевес, и даже не просишься на борт. Пока женщина и мужчина не говорят: — Давай ребенка. Он легкий. Ты соглашаешься, не думая. Порятягиваешь им ледяного сына, без слов говоря о любви. Мужчина бережно поднимает его на борт, пытаясь укачать, но твой Алейша заходится в крике, вырывается, и просится к тебе назад. Твое сердце не выдерживает этот крик, но ты понимаешь, что все делаешь правильно. А значит и он поймет. Лодка теряется в тумане и горизонте, но до тебя еще долго летит по воде крик: — Мама! Ты выныриваешь из кошмара, будто из-под воды, ртом глотая свежий воздух комнаты. Приходишь в себя. И ожидаемо срываешься в детскую. Включаешь свет. Трясешь одеяло. Простынь. Сына нет. Падаешь на колени, вновь рыдая, понимаешь, что — все. Окончательно все. И тебе становится легче. Слезами принятия ты смываешь боль. О твоем мальчике позаботятся там, а ты должна заботиться о себе здесь. Ведь тут у тебя есть страна, семья и Дан. И вы все обязательно еще встретитесь. Только: столько маленьких причин быть: обновления в плейлисте, запах скошенной днем травы / свет старинных библиотек, сладкий кофе и родной смех / мчаться за руку к поездам; никогда не выбирай смерть. я прошу тебя — никогда.