один день из их жизни

Эмилия Волкова опаздывала на работу. Прошлый вечер она провела на подработке в баре, и, излишне утомившись, проспала первый будильник. Девушка в спешке собирала раскиданную по комнате одежду. Натягивала капроновые колготки с тихой мольбой: «Только бы не порвались» на губах. Запрыгивала в узкую юбку-карандаш, стараясь соблюсти официальный дресс-код отеля, в который совсем недавно устроилась на стажировку. Работы было так много, что девушка иной раз не поднимала головы, склонившись над очередным отчетом или презентацией для придирчивого руководителя — Михаила Ивановича. Напряженность ситуации придавало и соперничество с другим стажером — Германом. Эмилии было тревожно. Она пребывала в постоянном напряжении, то и дело утопая в мрачных мыслях по поводу всего вокруг. В последние годы на неё многое свалилось. Две работы: отель и бар, попытки собрать как можно больше средств на операцию для умирающей матери — не так она представляла себе свое будущее. В детстве, спрятавшись в небольшой шкаф, вдыхая запахи пыли и порошка для одежды, она мечтала о спокойной и размеренной жизни. Ей совершенно не хотелось забот, связанных с болеющей матерью, к тому же в прошлом далеко не единожды оставившей на ней шрамы и причинившей ей боль; не хотелось постоянно переживать, что она может вылететь с работы. В тишине шкафа она представляла, как будет проводить рабочий день в своем уединенном офисе, а после работы — проводить время с любимыми друзьями. Но жизнь развернулась к ней пятой точкой, демонстрируя, что все детские мечты — глупость, не имеющая ничего общего с реальностью. Было горько, до пощипывания в носу и рези в глазах обидно. Покоя от извечной тревоги и печали не давали не только разбившиеся розовыми стеклышками внутрь очки, но и вечное соперничество в «Полночном солнце» — отеле, где она проходила стажировку-соревнование. Начавшееся со взаимной симпатии и жаркой ночи в клубе, оно кончилось почти что дракой за место работы. Волковой было неясно, зачем парень, что извечно появлялся в дорогих костюмах из качественных тканей, носил часы с золотым ремешком и курил дорогие сигареты, соревновался с ней за рабочее место в обычном отеле. Безусловно, самом популярном в их городе, но тем не менее, это была работа для обычных людей. А шестое чувство подсказывало, что Герман Высоцкий — не обычный работяга, выходец из среднего класса. И этот разрыв шаблона смущал. Зачем парню, явно обеспеченному будущим и высококлассным местом работы под крылом богатенького папаши, метить на скромную должность менеджера? Герман вызывал в ней странный ураган чувств. Еще при первой встрече один его вид, тембр голоса пробудили нечто животное, яростное и спавшее столько времени. Она давно так не краснела при виде парня в клубе. Эмилия помнила, как правильно и хорошо ощущались резкие толчки, как идеально расположились на её теле его руки. Но сейчас Герман её ко всему прочему безумно злил, Жгучая ненависть бурлила, поднималась к горлу комом, мешающим дышать. Щемящим чувством в груди отзывалась и обида. Обида на то, как он к ней относился, на его жестокие слова и насмешки, адресованные исключительно ей, призванные задеть поглубже. Общаться с ним грубо, стараться поддеть в ответ, а потом вспоминать руки, сжимавшие бедра до красных следов, и поцелуи, обжигавшие шею, — было странно, почти болезненно. Их «отношения» с Германом сами по себе были лишены логики, какого-то здравого смысла: парень то приходил на редкость довольный, приставал на работе, зажимая ее в углу и наслаждаясь легкой дрожью девичьих коленок, то появлялся в гневном настроении и срывал всю злобу, что скопилась внутри. Он ей искренне понравился, и такое поведение отзывалось внутри щемящей болью. Высоцкий вынуждал её общаться сквозь сомкнутые зубы, бросать ядовитые фразочки, призванные ранить, и испепелять взглядом. Своими вечными «кознями», попытками подставить её, унизить в глазах начальства, он подогревал теплившуюся внутри девушки ненависть и распалял её. Эмилия со временем и сама начала придумывать, как могла бы обойти парня, выиграть у него очередной «балл» в соревновании. *** Выбежав из дома, девушка, чудом не поскользнувшись на влажной траве у дорожки, торопливо пошагала на подъезжающий к остановке автобус. Про себя отметила, что, если бы еще пару минут размышляла над выбором блузки, то никуда бы уж точно не успела. Выбор пал на белую рубашечку с вырезом. Подходящая к весенней погоде, чуть коротковатая, она прикрывала впалый живот. Раньше Эмилия не могла похвастаться идеальными данными, но после устройства на две работы потеряла лишние и не совсем килограммы. Обидней всего было менять гардероб, тратя деньги на «лишнее», но выбора не было. Штаны начали спадать, а рубашки висели на плечах как тряпки. Стресс истощал её, уничтожал нервные клетки с особым усердием и портил здоровье. Эмилия пообещала себе, что будет спать как можно больше, не тратя время на социальные сети или встречи в баре с друзьями, уговорила саму себя кушать почаще. Но завтрак, обед или ужин стабильно забывались, а времени на жизнь не хватало, поэтому приходилось брать у сна «взаймы». Стоящий в вестибюле Герман улыбался. Он приехал пораньше, впрочем, как делал это почти всегда. Напротив стояла София Анатольевна — секретарша руководителя. Она ядовито оскалилась, увидев забегающую через массивные темные двери стажерку. — Опаздываем, Эмилия Андреевна? — её голос был сладкий, но тон не сулил ничего хорошего. Эмилия бросила взгляд на настенные часы и кивнула в их сторону. На глазах секретарши время стало 9:00, а значит стажерка пришла вовремя. София вздохнула, отвернувшись к Герману. Подловить не вышло. Парень поймал взгляд Эмилии. — Сегодня ваша работа, как я уже объяснила Герману Анатольевичу, заключается в организации банкета. За нее вы также получите балл, если все пройдет успешно, причем получить может сегодня каждый, так как дел будет очень много, а значит и награды достойны могут быть оба, — София напоследок кивнула только Герману, выпрямила спину и двинулась в направлении лестницы на второй этаж. Организационная часть была завершена, и Эми перевела дух. Девушка пригладила волосы, растрепавшиеся от быстрой ходьбы, обтянула юбку, прикрывавшую ноги выше коленей. Герман смотрел на неё с нескрываемым интересом. На его лице было то самое выражение, которое предшествовало язвительным колкостям, непременно вылетавшим из красивых губ. Эмилия скорчилась, подходя ближе. — Прибереги свою язвительность, Герман, я не в настроении на твой словесный понос сегодня, — она оборвала его ровно в тот момент, когда Высоцкий приоткрыл рот, намереваясь пошутить. — О, как ты можешь! — его восклицание было столь фальшиво, что девушке захотелось хлопнуть себя по лбу. — Я и не думал издеваться. Какого ты плохого мнения обо мне. Притворная обида в его голосе звенела. Волкова закатила глаза, намереваясь отвернуться и уйти по делам, но Высоцкий сделал к ней шаг, легким движением смахнул с блузки несуществующие пылинки. — Я просто хотел сказать, что у тебя тут грязь, — он снова расплывается в ухмылке, и Эмилии одновременно хочется стереть её с его лица, сказав нечто гадкое, и любоваться озорными огоньками в глазах вечно. Девушка не отстает, принимает эту извечную игру, балансирующую между ненавистью и любовью. Делает тоже шаг по направлению к нему, почти что утыкаясь в его грудь носом. Вскидывает голову с вызовом, чувствуя, как парень едва заметно вздрагивает. — Ты знаешь, что я терпеть тебя не могу, верно? — выплевывает ему в лицо эти слова, натягивая наигранную и до скрипа зубов фальшивую улыбку. В глазах собеседника мелькает огонёк, он наклоняется прямо к ее уху, опаляя горячим дыханием. От Германа пахнет выкуренной с утра дорогой сигареткой и тяжелыми сладковатыми духами. У Эмилии кружится голова. — Странное дело, Эмилия. — он почти касается её носом, вдыхает цветочный аромат, проигрывая собственную битву — внизу живота теплеет. — Между стонами ты говорила, как я хорош, а теперь… Самодовольство и уверенность распространяются вокруг него тяжелой аурой. Забиваются в нос, в рот, перекрывают кислород. Мурашки бегут по спине от его близости и такого родного, манящего запаха, от взгляда, который, кажется, одновременно возносит её и опускает с небес на землю. Герман едва сдерживается сам: его сердце ускоряется, а взгляд то и дело возвращается к губам соперницы. Эмилии хотелось стоять так вечность, чувствуя легкое покалывание внизу живота от близости красивого мужчины, ощущая мелкую дрожь в руках от воспоминаний совместной ночи. Но в то же время внутри всё кричало, требовало поскорее сбежать, чтобы не видеть ухмылочку Германа, отстраниться, чтобы не тратить на него нервы. Она филигранно балансировала между дикой, необузданной ненавистью и мягкой, нежной симпатией к парню, чьим любимым занятием было провоцировать её, доводить до яростного исступления или сладкого томления. — Отвали, Герман, эту чушь слушать тошно, — она злится, а он снова с удовольствием отмечает, что выиграл. Эмилия выдает свои чувства с потрохами, показывая эмоции. Волкова поздно понимает, что он её поймал. — И про задание слушать не хочешь? — он изображает искреннее удивление, и Эмилии отчаянно хочется его ударить. Девушка отходит на шаг, едва справляясь с вновь возникшей в коленях дрожью. Складывает руки на груди, награждая его самым злым взглядом, на какой только способна. — Разве ты можешь рассказать честно, не подставляя меня? — он бесит её и возбуждает одновременно. Герман наслаждается быстрой сменой эмоций на её лице. Симпатия, которую Эмилия с горечью хоронила в себе, боясь ему показать, была сродни наркотику. Ему хотелось еще и еще видеть дрожь её пальцев, вздрагивания от легких касаний оголенной кожи плеч или талии, томление от слишком долгого нависания сверху над её стулом. Волкова его очень возбуждала всем своим видом, а её реакции — тем более. — Спрячь свои коготки, кошечка. Иногда я ведь бываю честным, — от его взгляда по спине бегут мурашки. Как можно быть одновременно таким привлекательным и отталкивающим? Эмилии хочется выть от отчаяния. Герман позволяет её увеличить дистанцию, потому что сам напрягся. Сердце забилось быстрее, а томление внутри стало ощутимым. Он спокойным тоном поясняет по поводу организации банкета, основных поручений, с улыбкой наблюдая, как она записывает все в маленький блокнотик. Эмилия Волкова вызывала в нём такие же смешанные чувства, какие испытывала сама. Одновременно привлекала своей нежностью, стойкостью, профессионализмом и умением найти ко всем подход, а с другой раздражала наивностью, попытками бороться, когда ей уже не победить. Он ненавидел то, как она привлекательно убирала за ухо прядку волос, выбившуюся из копны, за ее аккуратный почерк, которым она выписывала дела на бумаге, за её рабочий блокнот, делающий похожей на прилежную ученицу. Это же в нем вызывало и нежный трепет. То, как девушка крутила кольца на пальцах, справляясь с волнением, её цепкий ледяной взгляд необычайно глубоких глаз, острый язычок, которому Герман с удовольствием нашел бы иное применение. Эмилия боролась даже тогда, когда казалось, что всё уже предрешено: Высоцкий победит. Но девушка была очень и очень сильной конкуренткой, и иногда закрадывалась мысль, что она всё же одержит в соревновании верх. Победа ему нужна была не меньше её. Лишенный обеспечения, брошенный на обочину наследник теперь вынужден был побираться по «обычным» работам, не имеющим ничего общего с многомиллионным бизнесом отца. Стажеры начали работать, почти не обращая друг на друга внимания. Организация банкета — сложное задание, на котором следовало сконцентрироваться, чтобы выполнить всё в срок и надлежащим образом. Герман, увлеченный «своей частью», тем не менее периодически поглядывал на Эмилию, стараясь это делать так, чтобы она не замечала. Разглядывал открывшуюся полоску кожи, когда девушка наклонилась и рубашка задралась. Наблюдал, как тонкими пальцами она убирала выбившуюся светлую прядь волос. То ли еще свежие воспоминания, то ли утренняя перепалка, то ли беспокойный сон с её участием были тому виной, но Герману до одури хотелось нагнуть Эмилию над одним из столов. Задрать короткую юбку, двигаться глубоко, почти грубо, срывая с искусанных губ соперницы стоны. Хотелось почувствовать под широкими ладонями теплое податливое тело, оставить на шее метку-укус, обозначающую, чья Эмилия Волкова. И в то же время его одолевало желание проучить её. Увидеть проигрыш, вырвать у неё из рук злополучную должность, наконец показав, кто такой Герман. Высоцкий долго размышлял об этих смешанных чувствах, стоя на балконе подаренной отцом еще на совершеннолетие квартиры. Он мог описывать ее часами, а речь его была бы наполнена одновременно теплыми, нежными словами и язвительными комментариями, что обязательно вызвали бы у девчонки слезы. И всё-таки однозначного ответа на вопрос, кто для него Эмилия, он дать не мог. В этом они были похожи. Внутри Эмилии боролась жгучая, сжигающая все светлое и теплое ненависть и безумная очарованность. Она хотела прижиматься к крепкой груди, зарываться в темные волосы пальцами, заглядывать в почти черные глаза, ища ответы на свои вопросы, подтверждение собственных чувств. В то же время хотелось оттолкнуть его, вцепиться ногтями в спину до красных следов, лишь бы только отомстить за свои боль и обиду. Эми двое ненавидели друг друга также страстно, как любили где-то в глубине души. Боролись сами с собой, то склоняясь в сторону заботы, проявляющейся в помощи с заданием или молчаливом перерыве на кофе, то в сторону ненависти, переплетенной с издевками, подставами и гневом. Эмилия наблюдала за Германом исподтишка. Смотрела, как перекатываются под светлой шелковой рубашкой мышцы на его спине и руках, как вздуваются на руках вены от напряжения. Он то и дело сам носил столы. Ни то выпендриваясь, ни то правда считая, что должен этим заниматься. Высоцкий, казалось, почувствовал жар от её взгляда. Обернулся, устремляя взгляд черных глаз прямо на неё. Он разгадал мысли девушки, прочитал её, будто открытую книгу. Эми быстро пришла в чувства, но было уже поздно. Герман в пару шагов оказался рядом, улыбаясь хищно, не предвещая этой ухмылочкой ничего хорошего. — Так смотришь, Эмилия… — он нарочито медленно произносит её имя, смакуя каждый слог. — Понравилось? Его издевка тешит самолюбие. Герман с удовольствием отмечает шок и недовольство, отразившиеся в её глазах. Ощущает кожей смятение несносной девчонки. Ситуация приносит ему наслаждение. Подловил. — Больно надо! — её голос звучит чуть громче, чем следовало бы, и Эмилия делает короткий вздох, успокаиваясь, прежде чем продолжить. — Следила, чтобы не уронил ничего. Она фыркает, опуская голову и пряча румянец. Оказаться в таком положении было глупо и обидно. Парень оказывается еще ближе, подцепляет её подбородок, заглядывая в ледяные глаза. Синева кажется бездонной, глубокой. Герман чувствует её запах, и кажется, будто вот-вот снесет крышу. Вокруг шумят тарелками и приборами официанты, вдалеке слышится суета на кухне, но они на пару мгновений оказываются совсем вдвоем. — Зачем врешь, кошечка? Пойдем, полюбуешься, — он оскаливается, а Эмилии становится больно. От насмешки, явно слышащейся в голосе, от собственных реакций, выдающих её истинное отношение. Она рывком вырывается из цепких пальцев на подбородке, отходит на несколько шагов. — Не выдумывай, Герман. Иди работать, — она старается сделать так, чтобы голос звучал жестко и хлестко. По тени, промелькнувшей на лице соперника, становится ясно, что всё получилось. Высоцкий ощетинивается мгновенно, теряя самообладание. — Надоели эти твои фразочки, Эми, — он уходит, не понимая, что его так разозлило. То, что девушка совсем не воспринимает его всерьез или то, как собственное тело предательски реагирует на близость? Кажется, будто этот ядовитый коктейль противоречий способен его убить. Эмилия смотрит ему вслед, удивляясь, как вообще могла повестись на этого парня. Ей было неясно, почему тело так тянулось к нему, реагировало на каждое прикосновение, хотело большего. Неужели ночь в клубе, тот единственный раз, когда они еще не были знакомы и могли позволить себе страсть, пробудил такие глубокие и противоречивые чувства? Ответов на свои вопросы она не могла получить. Но Эмилия точно знала: такой мямлей оставаться нельзя. Пусть она дрожит, когда Герман оказывается слишком близко, пусть его запах опьяняет, а голова в присутствии парня наполняется жаркими воспоминаниями, Волкова не может позволить себе эту слабость. Но тело противилось. Требовало, кричало, умоляло обратить внимание парня снова, получить те крохи близости, которых так хотелось. Требовало впустить в сердце нечто большее, чем жгучую ненависть и щемящую обиду. Ей хотелось его любви. Только Эми раз за разом отстранялась, убеждала себя в том, что это неправильно, старалась взрастить в себе ненависть и злобу. Когда столы уже расставлены, банкетный зал украшен, а блюда готовятся в кухне, девушка наконец выдыхает, зачеркивая половину пунктов в блокноте. Осталось еще раз согласовать всё с гостями и ведущим, выставить персонал для встречи посетителей и проверить аппаратуру. И по мелочи: заглянуть к Софии, оповещая о готовности принимать гостей. Эмилия как раз быстрым шагом направлялась к лестнице, ведущей на второй этаж отеля, когда сильная рука затащила её в подсобку. Тревога сковала грудь мгновенно, а воздух будто выбили из легких. В темноте она анализировала ситуацию быстро: Герман Высоцкий пропал получасом ранее, как раз после того, как Эмилия в очередной раз раздразнила его мимолетными касаниями и слишком недвусмысленными позами. Для самой себя она повторяла, будто поправляла скатерти или вазы с цветами, но на деле — устроила для Высоцкого шоу. Хотелось отомстить ему за то, что он смог подловить её ранее. И, видит бог, ей было по-настоящему весело наблюдать за сжатыми челюстями, нервными выдохами Германа, когда она в очередной раз чуть оголила бедро или коснулась его шеи быстрым холодным движением. Волкова тоже умела играть. Герман прижал её к стене, придавил грудью, давая почувствовать давление и силу. Молча всматривался в ее лицо, смакуя легкое недовольство, перемешавшееся с предвкушением. — Что ты творишь? — девушка дергается, стараясь вырваться. Пытается не обращать внимание на настойчивый писк в голове: «Останься, наслаждайся его прикосновениями, ведь рядом с ним так хорошо». Очередной рывок не приводит ни к чему, и Герман усмехается. — Это ты, — выделяет обращение, прижимая еще сильнее, сжимая недовольно бьющие его по спине, руки, — что делаешь? Устроила какое-то показательное выступление, трясла своей задницей направо и налево, что пыталась доказать? — парень приближается к ней, дышит прямо в лицо, ища в глазах намек на ту ненависть, о которой она кричит. В синеве плещутся возбуждение, томление, азарт, но никак не это жгучее чувство. — Герман, отпусти, ты меня раздражаешь, — девушка снова предпринимает попытку вырваться, бьется в его руках как птичка в клетке. И эта борьба заводит его еще сильнее, заставляя наклоняться ближе, касаться носом её кожи. Она пахнет возбуждением и желанием. — Или что, Эмилия, будешь плакать и кричать? — его язвительность перекрывает Волковой дыхание. Такой красивый, притягательный и манящий, но каждым словом задевающий нечто мягкое, чувствительное внутри. — Нет, но разочаруюсь в тебе окончательно, — Эми вырывает одну руку из цепкой хватки, пытается оттолкнуть ей парня, пихает в плечо, понимая всю абсурдность ситуации. Если бы он хотел, то мог бы держать её так вечно. И чем дольше большая ладонь греет её плечо, тем меньше Эмилии хочется сбежать. «Ближе, сильнее», — абсурдная и болезненная мысль. — Ты такая врушка, Эмилия Волкова. У тебя коленки от моей близости трясутся, а кричишь о ненависти и разочаровании, — парень медленно, почти театрально, прикусывает мочку её уха, срывая с покусанных губ вздох. Эмилия чувствует, как парень подрагивает. С горечью понимает, что симпатия взаимна. Г — Я тебя правда ненавижу… — девушка сдается, покорно расслабляется в его хватке, позволяя ущипнуть себя за ягодицу, сжать ее. От этого действия растекается тепло внизу живота, и Эмилия приближается к губам парня на критически близкое расстояние. Не целует, лишь дразнит. — Это взаимное чувство, Эмилия, — Герман срывается первый и увлекает ее в поцелуй. Парень сминает губы, проникает внутрь языком, вытягивая из горла девушки тихий стон. Её коленки и правда трясутся, а сердце норовит выпрыгнуть из груди. И даже сиплое: «Нет!», которое так яростно кричит внутренний голос, становится бессмысленным фоновым шумом. Пахнет сладким парфюмом и Германом. Родным, возбуждающим, важным. Девушка обхватывает его шею руками, чувствуя под холодными пальцами быстрый-быстрый пульс. Зарывается другой рукой в темные волосы, оттягивает, слыша от оторвавшегося на мгновение парня тихий вздох. Узел внутри закручивается, томление становится нестерпимым. Когда рука Высоцкого ползет под её рубашку, оглаживает мягкую грудь и греет касаниями талию, Эмилии не хочется, чтобы он когда-либо отрывался от неё. Из забытия её вырывают шаги где-то за дверью, и девушка выставляет руки вперед. — Ты переходишь границы, — она старается придать себе снова серьёзный вид, а голосу — твердость, но выходит скудно. — И это тебе нравится, кошечка, — Герман дышит тяжело, его губы припухли, сделав усмешку привлекательнее. Эмилия всё отдала бы за то, чтобы ощутить его язык у себя во рту снова. «Нет, нельзя!», — протест внутри становится таким громким, что сопротивляться ему уже бесполезно. Шаги за дверью затихают, но стажеры уже вернулись в реальность. — Отстань, прошу, ты меня злишь, — выпутывается из его рук, лишая и себя, и его удовольствия близости. Парень ловит её в последний момент за шею, заставляя остановиться. Чуть сжимает, приближая её лицо к своему. — Ты переигрываешь. Пытаешься казаться смелой, стойкой. Старательно делаешь вид, что тебе все равно, что я тебе противен, когда твое тело говорит об обратном, — девушка смущается, натягивать непроницаемую маску становится всё труднее, когда его слова попадают прямиком в нужное место. — А сам-то? Весь красный, дышишь рвано. Я тоже на тебя влияю, — выбирает в качестве защиты нападение, не обращая внимание на то, что хватка на шее становится крепче. Эмилия знает, что он мог бы её с лёгкостью придушить, если бы захотел. Да только знает она и то, что он не хочет. И никогда не захочет. Они попали. Несколько мгновений они молчат. Слышатся звуки приготовлений к банкету, суета работников, но от мира, где нужно сражаться и рвать друг друга на части их отделяет прочная деревянная дверь. Герман заглядывает в её глаза, будто что-то ища. Удерживает еще пару секунд, наслаждаясь её мелкой дрожью и рванным дыханием. Выпускает девушку, почти выталкивая за дверь и шикая на нее что-то оскорбительное, скрывая за маской раздражения истинные чувства. Эми удовлетворенно хмыкает: в маленькой игре победила она, без сомнений. Волкова старательно раскладывает на столах предметы, игнорируя объект одновременно вожделения и раздражения, поселившийся в ее мыслях. Методично и собранно выполняет все оставшиеся задания, договаривается с кухней. До банкета остается около получаса. Эмилия выходит в зал с уверенностью в собственной победе, когда видит Германа, выискивающего перед Софией Анатольевной. Парень раздосадованно указывает на аппаратуру. Волкова с замиранием сердца подходит ближе, слыша, как Герман безбожно врет, что она забыла сделать самое важное, и теперь гости будут лишены музыкального сопровождения. Эмилия помнила, как всё проверила заранее. Подстава от Германа не заставила себя ждать. София, улыбнувшись, разворачивается к стажерке. На её лице читается триумф. — Эмилия Андреевна, руководство будет крайне раздосадовано. Перед вами была поставлена простая задача: подготовить всё к банкету. Неужели трудно было выполнить свою работу? У Германа Анатольевича проблем почему-то не возникло. От жгучей обиды сводит скулы. Эмилия лепечет оправдания, даже не надеясь, что склонит секретаршу в свою сторону. Если бы задание принимал Михаил Иванович, то он бы наверняка не поверил Герману. Но Софии было только на руку, когда Эмилия ошибалась. Эмилия раздосадованно опускает руки, не веря глазам и ушам: парень смог ее подставить, выставить идиоткой. Неясно, когда он это провернул, но балл в конце концов получит только соперник. Её маленькие победы становятся бессмысленны и глупы, ведь эта война проиграна. Вся радость и удовольствие от победы в подсобке улетучиваются, на глаза стойкой, обычно совсем спокойной девушки наворачиваются слезы. Никто не побежит проверять камеры, отслеживать реальную рабочую обстановку. Но, если бы так случилось, София поняла бы, что Высоцкий её подставил. Испортил оборудование или же заменил провода. Эмилия знала, что выполнила задание, но теперь это знание было бесполезным. Бросив взгляд на парня, Эмилия заметила, как он ухмыляется. Ненависть, что на пару часов затихла, уступая тихому очарованию и симпатии, снова разгорелась внутри. Гнев струился по венам, разогревая тело. Была бы ее воля, Эми уже отвесила бы парню пару пощечин за такую отвратительную подставу. Когда София уходит, девушка подлетает к сопернику, готовясь устроить ему ту еще сцену. Все барьеры рушатся, границы размываются, а чувства, оголенные и пульсирующие, вырываются на свободу. Но Волкова замирает, сталкиваясь с ним взглядом. В черных глазах нет задора и смеха, сопровождавших все его «козни». Парень вполне серьезен, ожесточен. — Я снова победил, — он разворачивается, не удостаивая девушку даже взглядом. Все искры между ними, вся химия и все притяжение будто испаряются. Он легко перечеркивает все чувства, оставляя только холод. Окончательно выйдя из себя, слишком сильно расстроившись и поразившись холоду и отстранённости Германа, Эмилия быстрым шагом направляется в подсобку. Бежит с поля боя, чувствуя, как скапливаются в уголках глаз слезы, а грудь сжимает обидой. Ей осточертело все: Герман, работа, вся жизнь. Она берется за какое-то дело, доводит в привычной манере до идеала, романтизирует все происходящее, а потом разбивается о реальность, ломая кости с характерным хрустом. До слез обидно, что она никогда не получает справедливой оценки. До ужаса больно, что тот единственный, которого ей хочется, относится к ней так по-свински и способен разрушить её жизнь. Эмилия смахивает слезы, усаживаясь в уголке темной комнаты. Пахнет чистящими средствами, пылью и приготовленной едой. До банкета остается совсем немного — и основные блюда уже приготовлены. Щемящее чувство разрастается, заполняет легкие, отзывается болью в голове. На ум Эмилии раз за разом приходит тот, в чью грудь хотелось бы уткнуться, ища успокоение. Есть в этом нечто ироничное: её главный враг мог бы стать её главным утешением. Герман — вечная причина её бедствий, разрушительная сила, сбивающая с ног. Но он и тот, к кому так настойчиво тянется сердце, по ком скулит подбитая душонка. Эмилия чувствует: между ними протянулась незримая нить. Быть может в ночь в клубе или в первую встречу на стажировке. Но отделаться от чувств к нему она уже не могла. И все его насмешки, издевки и подставы бьют по внутренним органам сильнее, чем ей хотелось бы. Он ее до жути бесит, выводит из себя, но так хочется прижаться к его пухлым губам, сжать черные волосы, оцарапать спину. За дверью становится шумно, и Эми с горечью понимает: чтобы вернуться в офис или пойти домой придется прошмыгнуть мимо многих коллег. Ей совершенно не хочется представать перед ними в таком жалком виде. Тихо вздыхает, усаживаясь поудобнее, готовясь выждать момент, чтобы наконец уйти. Эми разглядывает серые стены, предметы кухни на полках, размышляя, что же она все-таки чувствует. На ум снова и снова возвращается насмешливый взгляд парня, с которым она вынуждена вечно соперничать. Герман отвратительно-привлекательный. До дрожи в руках от адреналина из-за гнева, до мурашек по спине от возбуждения. Дверь тихо приоткрывается, едва-едва проливая свет на подсобное помещение. Девушка сидит тихо, пытаясь рассмотреть входящего и стараясь не выдать себя. Она устроилась в уголке, где человек, открывший дверь, не замечает хрупкой фигурки. По фигуре, широким плечам и татуировке в виде кинжала на открытой руке девушка понимает, что объект ее мыслей и терзаний снова оказывается с ней в одном помещении. Он приносит с собой шум банкета и запах горячего мяса. Эмилия прикрывает рот рукой, сдавливая рвущийся наружу недовольный стон. Стоило бы догадаться, что Герман уже облюбовал это местечко и при любой возможности бежал сюда, ища уединения. Но теперь, когда она предпочла скрыться в тени, подсматривая, выдавать себя было глупо. Волкова вся сжалась, отодвинулась чуть подальше, страстно мечтая, чтобы Высоцкий побыстрее ушел. Еще одно неловкое движение в попытке забиться подальше — и она задевает ножку стола. Выдает себя сначала глухим стуком, а потом характерным шипением и злым комментарием. Герман резко разворачивается, смотрит в дальний угол, разглядывая маленькую фигурку. Приближается в два шага, разозленный присутствием Эмилии в этом помещении. Поднимает ее с пола за плечи, удостоверяется, что она может стоять на своих двоих. — Кошечка, подглядываешь за мной? — касание к её щеке мимолетное и почти нежное. Герман очерчивает щеку и останавливается длинными пальцами на припухших губах. Эмилия невольно вздыхает, не смея двинуться. — Конечно, делать мне нечего, — обида и злость звенят в её голосе. Германа это забавляет. — Хотела узнать, как удается быть таким профессионалом. — У нас соревнование, Эмилия, так что оставь свое недовольство при себе, никто не запрещал подставы, — он выходит из себя почти мгновенно. Герману казалось, что его поступок верный. Эмилия ни раз сама поступала подобным образом, а сегодня — еще и задела его самолюбие, и такая месть представлялась ему справедливой. Но теперь, видя плещущуюся печаль в голубых глазах и размазанную тушь, он сомневался. — Необязательно быть таким козлом, — девушка отстраняется, пытается сбежать от его прикосновений. И герману становится ясно, что Эмилии больно не из-за потерянного балла. Он видит, что рана глубже, где-то там, на ноющем и просящем тепла сердце. — Все-таки плакала? — ей кажется, будто он насмехается, и девушка выходит из себя. Отходит еще дальше, лишь бы он больше не касался, лишь бы внутри не щемило. Герман в тусклом свете из небольшого окошка сверху выглядит так, как выглядел в темноте клуба. У Эмилии захватывает дух от этого внезапного воспоминания. — Какая тебе разница? Будешь насмехаться? Валяй, покажи, что я не зря тебя ненавижу, — она старается закрыться, сбежать от прожигающего насквозь взгляда, скрыться от рук, способных одним касанием лишить её разума и здравого смысла. — Эмилия, что за детский сад! — его искреннее восклицание срывает ей крышу. Искрящаяся злоба растекается по телу. Ей кажется, будто «детским садом» он называет её чувства, ту симпатию и дикое, необузданное желание касаться широкой спины, водить пальцами по подтянутой груди. Кажется, будто он отвергает её каждым своим колким словом. От обиды слезы собираются в глазах снова. — Ты в очередной раз показал, почему мне не стоит с тобой связываться. Ты меня разочаровал, мне больше нет дела до твоих вопросов, — она почти кричит, срываясь. Тело мелко подрагивает, и Герману нестерпимо хочется успокоить девушку, прижать к себе, одаряя теплом. Но от её слов обидно и злоба, клокочущая и горячая, поднимается к горлу, лишая его способности мыслить. Эмилия видит, как распаляется соперник. Она могла бы убежать, не провоцировать Германа, пытаясь уколоть в ответ, но волна ярости накрывает с головой, сметая здравый смысл и любые преграды на своем пути. Чем дольше Эмилия пребывала в состоянии вражды, боевой готовности, тем сильнее в ней пускала корни вспыльчивость, которой ранее не было. Ее изнутри отравлял гнев, который раньше был редким гостем. Герман будто перевоспитывал ее, своим влиянием и поведением делая из нее все более худшую версию. — Прекрати шипеть на меня, — он приближается к девушке, снова доминирует над ней за счет своего роста. — Я мог наплести и похуже чего-то, но сочинил только про аппаратуру. На войне все средства хороши, слышала такое? Он похож на хищника, что через мгновение кинется на свою жертву. Эта девчонка пробуждает в нем зверя, провоцирует на манипуляции, подставы. Эмилия заставляет его чувствовать смесь возбуждения и гнева — самую ядерную из всех возможных. И эти чувства начинают порядком раздражать. Особенно, когда ни одно из них не находит выхода. — Ты отвратительный мудак, — под властью импульса, она бьет его по щеке, оставляя красный след. Парень смотрит ошарашенно, на пару мгновений утратив самообладание и понимание. Её реакция выбивает почву из-под ног. Раньше все обещания о пощечинах были лишь фразами, брошенными в ярости, но теперь они стали реальными. И что-то внутри Германа щелкает. Он прижимает её к стене грубо, почти жестко. Больше не хочется быть нежным, ласковым. Герману отчаянно нужна разрядка. Хочется нагнуть Эмилию прямо здесь, вколачиваясь в податливое хрупкое тело. Срывать протяжные стоны, убеждаясь, что она врет о ненависти, что её колени дрожат, а дыхание сбивается от его присутствия рядом. Желает напомнить себе, что Эмилия хочет его как проклятая. Как и он сам. Ловит ее руки, прижимает к стене спиной, роняя какой-то предмет, стоявший рядом. Швабру, вероятно. Плевать, если это слышит кто-то проходящий мимо, Герман её не отпустит. Знает наверняка, что девчонка уже не отделается так легко. Высоцкий чувствует себя мальчишкой, который не может определиться между любовью и ненавистью, желанием переспать или наказать, чтоб неповадно было. И Эми с ним в этом до боли похожа. — Я ненавижу тебя и твой острый язычок, Эмилия, — он льнет к ней ближе, чувствуя, как девушка в руках трепещет. Ловит её губы, сминая в поцелуе. Прикусывает, чуть тянет, засовывает в рот язык. Дыхание сбивается, подкашиваются ноги. Он по-прежнему держит её руки по бокам, не давая двинутся. Эмилия плавится, дрожит. — Я тебя тоже, — выдыхает ему на ухо, когда парень перестает терзать ее губы, прикусывает его мочку, срывая вздох. Перемещается на шею, оставляя красноватые следы. Кусая, зализывая. Под теплым языком неистово бьется пульс. Он отпускает руки, сжимает её талию почти до хруста. Касается бедер, водит поддразнивая по внутренней стороне. Эмилии кажется, что еще чуть-чуть — и она растечется лужей перед ним. От сильных рук по спине и затылку бегут мурашки, девушка прикусывает кожу на шее чуть сильнее. Они больше ни слова не говорят. Герман отстраняется на пару мгновений, запирает дверь в кладовую. Эмилия успевает ухватиться за последнюю здравую мысль, вторящую, что происходящее — ошибка. Загоняет здравый смысл поглубже. Герман снимает рубашку через голову, снимает штаны, не отводя от Эмилии взгляда. Прожигающего насквозь, жадного, голодного. От темноты его глаз в животе собирается теплый узел. Волкова снимает блузку медленно, раздразнивая. Стягивает колготки и юбку, оставаясь в одном белье. Герман издает вздох, от которого по разгоряченной коже бегут мурашки. Высоцкий не церемонится. Поднимает её за бедра, впечатывая в шершавую стену. Девушка вздыхает ему на ухо, чувствуя, как маленькие острые песчинки впиваются в спину. Эта боль отзывается еще большим томлением внутри. Становится почти нестерпимо ждать, когда Герман коснется её там, где больше всего хочется. Эмилия ластится, дрожит в его руках, желая поскорее ощутить парня внутри. Пускай она ненавидит Германа, но только он на её памяти так хорошо чувствует, как именно проникнуть в нее, какой угол выбрать и как сжать волосы или шею. Парень не церемонится, сжимает ее светлые волосы на затылке, входит быстро, жестко, наполняя девушку до конца, без остатка. Эмилии кажется, что его член создан именно для нее. Ощущение наполненности кружит голову, заставляет глаза закатываться. Герман прикусывает мочку ее уха, шепотом рассказывает, как Волкова его бесит, пока мягко оглаживает свободной рукой ягодицу. Пальцы мягкие, теплые и идеально знающие, как ей приятнее. Подхватывает её поудобнее, перенося на небольшой столик. Он подметил его давно, шутливо подумав, как мог бы нагнуть над ним Эмилию. Теперь же это стало реальным. Сметает свободной рукой все со стола — баночки с грохотом падают на пол, но Высоцкого в этот момент ничего уже не волнует. Выходит из Эмилии, чтобы опустить её на стол. Спиной она касается холодной деревяной поверхности. Герман притягивает её ближе, входя под новым углом. Шипит, чувствуя, как она обволакивает его собой. Волкова идеально ему подходит. Тугая, сжимающая член так, как ему того больше всего хочется, она вызывает желание вколачиваться сильнее в податливое тело. Движения быстрые, рваные. Высоцкий оставляет отметины на её шее, сжимает кожу на талии, удерживая девушку в нужном положении. Перемещает ладонь на шею, сжимая совсем чуть-чуть. Ловит её тихий стон губами. Тело в его руках подрагивает, и это окончательно сносит парню крышу. Наполняет её целиком, двигаясь грубо, вколачиваясь сильно с хорошо различимыми шлепками кожи о кожу. Эмилия тянется к его губам, оставляет на них влажный поцелуй. Вцепляется пальцами в волосы, чуть натягивая. На грани между болью и удовольствием. Высоцкий выходит, замирая. Заставляя девушку недовольно простонать и потянуться к нему. — Ляг животом на стол, — его голос хриплый. Возбуждение витает в воздухе, наполняет комнату, лишая их способности дышать. Эмилия смотрит из-под полуприкрытых ресниц и улыбается. И эта улыбка, слишком искренняя и наполненная удовольствием, принадлежит только ему. По телу Германа пробегает дрожь. Девушка выполняет «приказ», укладываясь грудью на деревянный стол. Чувствует, как Герман вцепляется в её талию пальцами. Парень входит глубоко, наполняя её. Эмилия издает слишком громкий стон, и Высоцкий убирает одну руку с талии, чтобы закрыть ей рот девушки. Она вздрагивает. Удовольствие, собравшееся внутри тугим комком, становится еще более ощутимым. Ей нравится его грубость и жестокость, с которой он входит. Яростные и рваные движения, отдающиеся сладкой болью по всем теле. Самым приятным в их отношениях была эта страсть. Жгучая, сметающая все на своем пути. Они убеждали себя, что секс для них просто разрядка, помогающая сбросить напряжение. Но и Герман, и Эмилия отчаянно, до боли в груди хотели друг друга. Хотели царапать, кусать, целовать и трахать. И хотели говорить, слышать и чувствовать. Странная, отравленная соперничеством и злобой, любовь расцветала медленно, но уверенно. Герман перемещает руку на её грудь, сжимая меж пальцев сосок. Эмилия прикусывает его ладонь, выгибаясь сильнее. Язык её тела очевиден: она хочет глубже, сильнее. И Герман с удовольствием дает ей желаемое, вколачиваясь в податливое тело, оставляя на молочной коже красные следы. Глубокие и грубые толчки доводят Волкову до исступления и подводят к краю. Герман чувствует, как сильно она сжимает его. Разворачивает её сам, снова подсаживая на стол. Входит, смотря в голубые глаза. Ловя каждый стон и вздох своим ртом, очерчивая языком контур её губ. — Хочу смотреть в твои глаза, когда ты кончишь, — говорит её на ухо, сжимая грудь большой ладонью. Эмилия приоткрывает рот, делая еще один вдох, дрожит под его телом, наконец кончая. От того, как её стенки сжимают его, пульсируют вокруг члена, Герман тоже вскоре кончает. Остается в ней, продолжая испепелять взглядом. Тяжело дышит, стараясь успокоить ритм сердца. Эмилия переплетает их пальцы, не отрывая взгляда. Подтягивается ближе, целует Германа почти нежно, как ей того очень хотелось. Мягкий теплый поцелуй отзывается щемящей болью, и Высоцкий наконец выходит из нее, оставляя пустоту. Запыхавшиеся, раскрасневшиеся, они одеваются в полной тишине. В воздухе до сих пор ощущается напряжение и возбуждение. И кажется, будто пахнет по-новому. Не только сигаретами Германа или духами Эмилией, а ими. Пахнет тем неизбежным, способным сокрушить все на своем пути, чувством. Каждый задумывается о своем. Разрядка, которой они долго ждали, наконец получена, и мысли снова заполняют страхи и сомнения. Соперники не могут найти ответа на простой вопрос: почему их ссоры вдруг заканчиваются сексом или близостью, а жгучая ненависть уступает место неистовому притяжению? Кажется, будто ответа не существует. Все так, как должно быть: ссоры, подставы, жестокие и едкие слова, теплые касания до синяков и отметин, горячий и страстный секс, молчаливое бегства с места «позора», а потом — все сначала. — Я по-прежнему тебя ненавижу, не выдумай себе ничего, — бросает Эмилия, стараясь выглядеть собранной, будто ничего между ними не было. Будто ее тело не желало этого чертового соперника всего пару минут назад, будто она не получила один из своих самых ярких оргазмов именно с ним. В очередной раз — именно с ним. Эти слова не ранят Германа. Он прекрасно знает, что Волкова делает, потому что повторял раз за разом тот же порядок и сам. Сбегает, скрываясь от зреющих внутри чувств, прячется, затыкая ноющее сердце. Эми отходит к самой двери, намереваясь открыть её и пойти домой. Герман нагоняет соперницу в два шага, вынуждая остановиться. — Я тебя тоже, — разворачивает её за плечо, выбивая из равновесия. Ловит на основание шеи, притягивает ближе, оставляя теплый, влажный поцелуй на прощание. Дрожат и подгибаются коленки, слишком быстро бьется в груди сердце. Если бы Герман мог, он бы её не отпускал. А Эмилия, если бы могла, позволила бы это.