В стенах Изенгарда

      Ворота Изенгарда распахнулись внезапно — будто их вышиб могучий удар изнутри. Но удара не было. Лишь грохот петель, и затем — резкий топот. Из тьмы вырвалась горстка всадников на варгах, нестройная и обезумевшая. Их лица были перекошены бессмысленным, животным ужасом; варги скулили, поджимая хвосты, и неслись прочь так, будто за ними гналась сама смерть.              Арагорн и Фарамир молча ждали. Вой стих вдали, крики оборвались… но никто другой не вышел. Ворота изредка скрипели на ветру, словно сомневаясь, стоит ли им закрыться — или распахнуться ещё шире.              Въехав внутрь, они задержались на первом же дворе. Пожар набирал силу: огонь вырывался изнутри кузниц и мастерских, всползал по стенам, освещал дымные тени, которые танцевали так, будто у них была собственная злая воля. Воздух был густ от гари и чего-то ещё — холодного, мертвенного, что не могло принадлежать пламени.              Везде лежали тела орков и дунландцев. Одни были изрублены собственными же топорами и кривыми мечами. Другие лежали так, будто заснули — ни ран, ни крови.              Фарамир спешился, наклонился над одним из урук-хай и тихо сказал:              — На нём нет ни царапины…              Арагорн лишь кивнул.              — Их убил ужас.              Он говорил спокойно, но Фарамир почувствовал, что за этими словами был древний рок неисполненной клятвы.              Двигаясь дальше, они достигли внутреннего двора. Там, вокруг подножия Ортанка, стояли тени.              Рать. Серебристо-бледная, колышущаяся, как дым по воле незримого ветра. Клятвопреступники, связанные обещанием Исильдуру, окружили чёрную башню тесным кольцом — но дальше не шли. Между ними и стенами цитадели оставалось свободное пространство, словно Ортанк окружила еще одна стена, незримая.              — Искусство нуменорцев, — произнёс Фарамир. — Им не войти в крепость тех, кому они дали клятву.              — Башня построена искусством Нуменора, — согласился Арагорн. — Но она не спасёт его от меня.              Арагорн подъехал к самому входу в Ортанк и поднял голову. Башня нависала над ним, как столп ночи, и чёрные окна были похожи на тёмные глаза, что следят за каждым движением.              Он не кричал. Его голос был твёрд, и оттого звучал громче любого крика:              — Саруман! Отзовись! Это Арагорн, сын Араторна, наследник Исильдура.              На миг показалось, будто башня не слышит. Или не желает слышать. Но затем сверху, с самой вершины, раздался голос — сухой и колючий, как морозный ветер, но всё тот же узнаваемый тембр некогда мудрого Истари.              — Я здесь, новый владыка Гондора.              Слова эти были насмешкой и признанием одновременно. Арагорн поднялся в стременах и вскинул меч, так что огонь пожара отражался на клинке красноватым блеском.              — Саруман Многомудрый! — его голос был силён и твёрд. — Я зову тебя к ответу за убийство короля Теодена, за вторжение в Рохан и за злодейское нападение на Гондор. Выйди и ответь за содеянное!              Молчание Ортанка было тяжёлым, как камень. Пламя где-то за спиной потрескивало, призраки шептали в мертвой толпе. Потом высоко наверху вспыхнул свет. На узком балконе появился Саруман — высокий, исхудавший, но величественный, будто сама башня придавала ему силу.              Когда он заговорил, воздух словно стал плотнее.              — Отвечать? — эхом прокатилось над Изенгардом. — Должен ли я оправдываться за смерть каждого старца в Рохане и Гондоре? Владыка Теоден был преклонных лет и опочил в мире.              Фарамир почувствовал, как слова ложатся на мысли мягким, успокаивающим туманом. Сомнения, замешательство — почти непреодолимое желание согласиться, признать разумность сказанного.              Саруман продолжал, голос его становился всё более обволакивающим, льющимся, как мёд:              — Я послал союзное войско на помощь ослабевшему в войне Гондору, когда даже гондорские полководцы смотрели лишь на собственную выгоду… Я удерживаю юного хоббита и благородную деву лишь в соответствии с древними обычаями — заложники для мира, так поступали многие короли ваших земель, и это не умаляло их славы.              Он развёл руки, будто обращался к неразумным детям:              — Я знаю о тебе, о Арагорн, прозванный Бродяжником. Я знаю и силу, что ты поднял против меня. Будь осторожен, о король! Мертвецы — ненадежные союзники, и легко могут обратиться против живых. Я знаю и тебя, Фарамир, сын Денетора — верный сын мудрого отца.              Он помедлил.       — Мне жаль, что недопонимание и страх привели вас в Изенгард с оружием. Но все еще можно исправить. Я желаю лишь дружбы между Изенгардом и Минас-Тиритом. Я желаю стать для вас тем, кем был ваш потерянный друг — Гэндальф Серый. Наставником… советником…       Голос стал почти ласковым:       — Другом.              На миг Фарамиру показалось, что Арагорн вот-вот уступит — что магия голоса проникла под его решимость, найдя где-то в сердце слабину. Но Арагорн не двинулся. Он поднял взгляд на балкон, и в глазах его вспыхнуло нечто, от чего даже призраки вокруг дрогнули и притихли.              — Не оскверняй его имя, лжец и предатель.       Голос Арагорна был холоднее стали.       — Ты недостоин говорить о Гэндальфе, как недостоин и быть другом Гондору. Я даю тебе последний шанс: спустись, сдавайся, освободи Пиппина и Эовин. Прикажи своим урук-хай, что стоят у Амон Дин, сложить оружие. Тогда — и только тогда — я оставлю тебе жизнь.              Он поднял меч.       — В противном случае твоё падение неизбежно.              Слова упали тяжело, как приговор.              На вершине башни наступила тишина. Потом Саруман откинул голову назад, и лицо его исказила ярость — чистая, безудержная, лишённая прежнего величия.              — Ты осмелился угрожать мне? — выкрикнул он, и голос уже не был сладким, лишь резким и колким. — Ты, выскочка из северных лесов? Ты, что пришёл с мертвыми, как некромант из забытых веков?!              Он резко повернулся назад и завопил внутрь башни:              — Грима!       Эхо прокатилось по кругу, словно само имя было плетью.       — Грима, бери орков! Немедленно! Приведи ко мне недочеловечка и лошадиную шлюху! Сейчас же!              Фарамир вздрогнул.       Арагорн сжал рукоять меча так, что побелели пальцы.       Его голос остался голос ровным, хотя в груди кипела ярость.              — Если ты причинишь им вред, Саруман, — сказал он, — тебе не укрыться нигде в Средиземье. Я поклялся защитить их — и клятву исполню.              Саруман хрипло засмеялся.              — Пустые угрозы. Ты — жалкий Бродяжник, безродный северянин, что нацепил корону как вор, укравший золото с мёртвого.       Он перевёл взгляд на Фарамира:       — А ты… ничтожная тень брата. Призрак в собственном доме, охвостье, болтающееся за серым магом.              Фарамир побледнел, но не отвёл взгляда. Арагорн едва заметно качнул головой, призывая друга не поддаваться.              В этот момент в проёме двери появились двое — не под конвоем, а сами, без цепей и пут. Пиппин, в грязных и разорванных одеждах, держал в руке мерцающий арнорский кинжал. Рядом, чуть пошатываясь, но с высоко поднятой головой стояла Эовин — в руках её сверкал Геругрим.              Арагорн и Фарамир переглянулись — поражение Сарумана началось без их участия.              Саруман резко обернулся:              — Где Грима?! Я приказал привести вас, а не снимать путы! Где этот глупец?!              Эовин подняла меч, и пламя пожарищ блеснуло на лезвии.              — Он пал, — сказала она твёрдо. — Пал от руки Эовин из рода Эорла… от меча Теодена, который он, ничтожный крадущийся червь, осмелился присвоить.       — И все его орки — вместе с ним.              На мгновение в выражении лица Сарумана появилось то, от чего когда-то содрогались советы мудрейших — леденящая ярость.              Но он быстро нашёл опору — голос.              — Стойте.              Одним словом он ударил по сознанию пленников, и Пиппин дрогнул. Эовин, побелев, выронила меч Теодена — тот со звоном ударился о каменный пол балкона.              — Прекрасно, — язвительно сказал Саруман. — Два заложника — роскошь, мне и одного хватит, раз вы настолько глупы, чтобы не верить в решимость Сарумана Многоцветного.       Он ткнул посохом в Пиппина.       — Ты. Хоббит. Ты свободен. Прыгни вниз. К своим друзьям — если хочешь.              Пиппин, словно лишённый воли, послушно двинулся к краю.              — Пиппин! — Арагорн шагнул вперёд, забыв обо всём вокруг. — Вспомни Шир! Вспомни Мерри! Вспомни Фродо! Они держались до последнего. И ты держись.              Хоббит качнулся… замер…              Саруман завопил:              — ПРЫГАЙ!              Пиппин медленно обернулся, и на его лице мелькнула знакомая дерзкая улыбка.              — Туки… — сказал он и вскинул подбородок. — Не такие болваны, чтобы прыгать в пропасть по одному слову старого дурня.              Крик ярости сорвался с уст Сарумана. Он ринулся вперёд, пытаясь посохом сбить хоббита вниз. Но Пиппин, действуя быстрее, чем кто-либо ожидал, выхватил кинжал и ударил — коротко, резко, под рёбра.              Саруман ахнул, выронил посох. Нашарил скрюченными пальцами рану…              И, пошатнувшись, сорвался с края балкона.              Его крик утонул в рваном эхе, растворяясь в реве пламени и шёпоте множества теней, что собрались вокруг Ортанка.              Пиппин стоял неподвижно, прижимая кинжал к груди. Эовин медленно подняла меч Теодена. Арагорн смотрел на них — и понимал, что судьба Средиземья вновь поменялась.