Часть 14

      Оказывается, для счастья Торпу нужно совсем немного: всего-то, чтоб девчонка, которая ему до одури нравится, согласилась с ним пойти на праздник. Сразу появляется необоснованное желание выложиться на тренировках по фехтованию. Не то чтоб он собирался у всех выиграть, но и ударить в грязь лицом Ксавье теперь тоже не может. К счастью, последнюю неделю перед Рождеством им сократили занятия, чтоб каждый успел подготовиться к Турниру.       Даже дополнительная лабораторная по ботанике не кажется такой нудной и скучной как обычно. Ксавье стомиллионный раз перечитывает сообщение Аддамс и не может сдержать глуповатую улыбку.       Время тянется убийственно медленно. За три дня Ксавье видит Аддамс всего раз – в понедельник за завтраком, ненавязчиво он возвратил ей кофту и, как ему показалось, немного даже смутил этим девушку. Но это Уэнсдей, а с ней нельзя быть до конца уверенным в своих предположениях.       Они никак не поднимали тему того вечера и в целом Уэнсдей, как всегда, кажется какой-то слегка отстранённой. Он знает: спрашивать нет смысла, поэтому просто переживает молча.       В среду его цепляет Аякс и тащит с собой в Джерико. Оказывается, друг всё ещё не решил, что подарит Энид на Рождество, в отличии от Торпа, который давно уже приобрёл подарок для мрачной принцессы Невермора. — Ты уверен, что это хорошая идея? — товарищ затаскивает его в магазин косметики и добрых сорок минут заставляет нюхать духи. — По-моему, девушки сами в этом вопросе разбираются куда лучше нас. — Нет, ты не понимаешь! — ставит на полку очередной стеклянный флакон с пахнущей жидкостью внутри. — Она водила меня сюда раза три, и мы нюхали кучу духов! Она сказала, что у меня отличный вкус! — Она тебе льстила, — морщится, уворачиваясь от нового удушливого запаха. — Да что ты понимаешь вообще, — закатывает глаза. — Я уверен! Это был намёк с её стороны, что она хочет духи.       Торп думает, что возможно Петрополус угадал с подарком, но вряд ли угадает с запахом. Может, Энид и показала нужный аромат, но Аякс, скорее всего, не обратил на это внимания. Он хороший парень, но очень невнимательный. — Сам-то что будешь дарить Аддамс? — спрашивает товарищ, рассматривая подсвеченные мягким светом полки. — Заколку, — коротко и без лишних подробностей. Он нашёл это украшение для волос в антикварной лавке у Конни. Она долго торговалась, но всё же назвала окончательную сумму. Вещица была старинной - красивая и утончённая на первый взгляд, но очень опасная, если попадает в нужные руки. — Фантазия - не твой конёк, — хмыкает Петрополус. — Она же ничего кроме косичек своих не носит. Уверен, Аддамс скажет что-то типа: «какой же ты невнимательный, Ксавье». — Перестань фантазировать и давай выбирай. Меня стошнит скоро от всего этого запаха, — беззлобно ворчит Ксавье.       Он уверен, что подарок Аддамс понравится. Заколка – это практично, а вкупе с особенным предназначением, которое таится в украшении для волос, и вовсе в стиле хмурой, бесстрашной Уэнсдей. — Мне нельзя торопиться! У неё волчий нюх! Надо выбрать что-то такое, чтоб ей точно понравилось! — распыляет очередной аромат в цветастом флаконе. — Фу, Господи, я подожду тебя у входа, — Ксавье закрывает нос и рот рукавом пальто, кривясь от острого приступа тошноты. — Не бери эти, если не хочешь, чтоб от Энид пахло твоей бабушкой Салли.       Петрополус что-то бормочет про «спасибо за помощь», но Торп действительно не может больше ничего нюхать. У него в носу застряли с десяток ароматов, перемешались между собой и его натурально подташнивает.       Свежий морозный воздух быстро приводит его в порядок. Он мнётся у крыльца под вывеской и оглядывает мимо проходящих людей. Под ногами насыпало белого снега, кругом начинают зажигаться огоньки. Ксавье обожает Рождество, несмотря на то, что в последние годы ему приходится праздновать этот день наедине с самим собой.       В этот раз он отметит в Неверморе с теми, кого не забрали сердобольные родители домой. Аякс порывался тоже остаться, но такие жертвы Торпу ни к чему. К счастью, школу не закрывают на каникулы, ёлку нарядят и даже праздничный ужин им обещал директор.        Но это всё кажется совершенно незначимым. Послезавтра Рождественский турнир, и он туда пойдёт с Аддамс! Важность данного мероприятия затмевает абсолютно всё. Разве может что-то ему испортить настроение?

***

      Уэнсдей очень долго обдумывает всё то, что случилось. И она до сих пор не уверена, правильно ли поступила, согласившись пойти с Торпом на Турнир. Да, девушка отдаёт себе отчет - происходящее между ними явно за гранью дружбы, однако официально заявить о своих отношениях с Ксавье Уэнс не готова.       Ей не очень хочется порождать слухи, её имя и так склоняют на каждом углу - спасибо той истории с Крэкстоуном. Но девушку больше заботит другое: она не понимает, что от неё будет ждать Торп. Как изменится их взаимодействие? И главное: не испортит ли это тот хрупкий мир, который между ними сформировался?       Однако, и придумать причину, чтоб не идти на чёртов Турнир Уэнс не может. Более того, ей очень не хочется огорчать парня и это становится настоящим открытием! Ей - самовлюблённой эгоистке - и вдруг не плевать на чьи-то чувства?       Ясное дело, за время общения с Энид, Юджином и Торпом она для себя выделила их из толпы бесполезных одноклассников, к которым она не испытывала ничего, кроме перманентного раздражения или равнодушия. Но чувство переживания за душевное состояние Ксавье вдруг такое огромное и живое, что заставляет её сердце биться неровно и быстро. И это пугает.       Вещь не может долго находиться с Уэнсдей в ссоре. В воскресенье он буквально следует за ней по пятам, умоляя о прощении, опять клянётся никогда больше не шпионить за ней, но тут же нарушает обещание и подглядывает в телефоне их переписку с Ксавье. Аддамс супится, негодует, но прощает родственника, ведь куда его денешь.       С Энид дела обстоят куда сложнее: Уэнс просто игнорирует заплаканный вид соседки, представляя, что её не существует. Она пока не готова к разговору, в ней слишком жива обида и злость на подругу.       Ко всему прочему, наконец-то приходит платье, в котором Аддамс должна появиться на чёртовом турнире. Ещё находясь в неведении, что её обманывает Энид, Уэнс собиралась идти на праздник, лелея надежду выиграть спор и утереть нос Бьянке. Она позволила Синклер помочь с выбором наряда – их предупредили, что в школьной форме никого не пустят.       А поскольку Аддамс не горела желанием тратить своё время на этот фарс, то особо не вникала в картинки, которые приносила ей соседка. Главное, чтоб платье было чёрным, а цена не превышала ежемесячный лимит финансов, который ей выделяли родители. Просить дополнительные средства на такую глупость она ни в коем случае не собиралась.       В итоге, развернув коробку, Уэнс впадает в секундный ступор. Шедевр кройки и шитья из магазина костюмов для Хэллоуина выглядит так, словно его вчера сшили дети-рабы где-то в подвале китайской фабрики. Оно не отвечает нужной стилистике и эпохе, имеет какие-то зелёные вставки и на ощупь ткань, как брезент. Из юбки этого платья вышла бы чудесная палатка.       Вещь доказывает, что на картинке оно выглядело совсем иначе. Что ж, возможно так и есть, разбираться ей некогда. Как и покупать новое платье. А значит, во что бы то ни стало, она должна придумать причину, по которой просто не пойдёт на этот турнир.       До вечера в голову не приходит ничего путного. Она возвращается в комнату злая и недовольная собой. Некстати проснувшаяся совесть вгрызается в неё всё новыми и новыми мыслями. Да, однозначно, Торп на неё обидится, что бы она ни придумала. А учитывая, что это будет уже второй бал, который она динамит Ксавье, то есть шанс и вовсе потерять близкого человека. Такая комбинация слов в отношении Торпа её напрягает, но обманывать саму себя тоже глупо – парень действительно ей дорог.       Переступив порог спальни, Уэнс переживает дежавю: Синклер стоит возле кровати, застёгивая свой чемодан. Нет ни разбросанных кругом мягких игрушек, ни её ярких «вырви-глаз» вещей, ни плакатов с дурацкими певцами-азиатами. Даже разноцветные гирлянды и те куда-то исчезли. — Нет, Вещь, нас не ограбили, — отвечает Энид пятипалому существу, которое сразу же интересуется происходящим. — Я просто ухожу.       Аддамс хмурится. Это что, бойкот? Так бойкотировать должна она, а не её! Это ведь Уэнсдей обманули, выставили полной идиоткой, обвели вокруг пальца. Что происходит вообще? — Я понимаю, что ты меня вряд ли простишь за то, что я сделала, — Синклер шмыгает покрасневшим носом. — Мне казалось, что Николло неплохой парень и что вы нашли общий язык. Но я в любом случае не должна была лгать. И раз я обещала тебе свободную комнату – ты её получишь.       Она подхватывает свой необъятный баул и упорно тащит его к двери. Уэнсдей молча наблюдает за всем происходящим, хмуря чёрные брови. Ей пока не ясны мотивы соседки. — Нет, Вещь, я не буду жить в коридоре, — грустно вздыхает Энид. — Я пойду к Йоко. Мы вдвоём заварили всю эту кашу, так что и расхлёбывать нам вместе. Ещё раз извини меня, Уэнсдей, надеюсь, ты сможешь меня однажды простить.       На последней фразе её голос надламывается и по щеке театрально скатывается слеза. Она выталкивает сумку за двери, окидывает взглядом комнату, что служила ей домом не один год, и уходит, давясь тихой истерикой.       В помещении воцаряется гулкая тишина. Аддамс неторопливо расстёгивает пальто и садится прямо в нём на свою кровать. В прошлый раз, когда Синклер собрала чемодан и ушла, обвинив Уэнсдей в бездушии и эгоизме, девушке было непривычно грустно. Сейчас же она не понимает, зачем подруга так поступает. Уэнс не требовала у неё ничего, не просила уйти и не выгоняла сама.       Вещь перебирает пальцами, торопливо пытаясь донести родственнице свои мысли. — Нет, Вещь, я не пойду с ней мириться, — как всегда категорично. — Не я её обманула и предала. К тому же, я не понимаю, почему она переехала к Йоко.       Бедное существо мечется по кровати, переполненное чувствами, которые не может адекватно выплеснуть. — Перестань. Если хочешь – можешь уходить вместе с Энид, — к Аддамс не стоит лезть с нравоучениями, пока она в плохом настроении. — Ты же знаешь, мне никто не нужен.       Что ж, видимо последняя реплика обижает тонкую душевную организацию Вещи. Он торопливо бросает оскорбленное «Ты совсем не меняешься» и улепётывает вслед за Синклер. Вот и поговорили.       Аддамс осматривается, привыкая к тишине. Энид – самый настоящий разносчик суеты, она никогда не умела вести себя тихо, как бы Уэнсдей не просила её об этом. Но всё же они как-то ужились. И теперь где-то внутри неё противно заскреблись обида и чувство вины. Всё же общение с Синклер не прошло для неё даром.       Она позволяет себе погрустить пару минут, а затем берётся за обдумывание плана. Нужно напрячь мозг и придумать отговорку, почему она не может пойти на бал. Никто её не заставит появиться там в этом ужасном платье! Может, стоит себе что-то сломать? Жаль, её колено уже зажило. Физическое увечье – это единственное, что примет Торп. Да, он расстроится, но как можно злиться на больного человека?       Мысль вспыхивает в голове, как это часто рисуют в глупых комиксах – яркой мигающей лампочкой. Точно! Она скажет, что заболела. Простудилась. Это ведь легко разыграть. К тому же, в комнате никого теперь нет кроме неё, и ломать комедию придётся только перед Торпом!       Что ж, ей нужен сообщник. Надо сходить в аптеку и прикупить самых простых средств от простуды, чтоб создать на прикроватной тумбе натюрморт из лекарств. Хорошо, что у неё бледная кожа и холодные конечности – можно соврать, что в связи с простудой развилась белая лихорадка. Мозг активно придумывает всё новые и новые идеи, которые помогут ей в её небольшой хитрости.       Да, это ложь, но она во благо. Не нужно пока, чтоб кто-то знал о ней и Ксавье. Уэнс не уверенна, что готова снова согласиться на отношения. «Друзья с привилегиями» – это отличный формат, она тогда загуглила словосочетание, брошенное Торпом и ей это подходит, жалко только, парень против. Но возможно, его получится переубедить?

***

      Когда Аддамс не появляется на занятиях, Ксавье начинает переживать. Уэнс прогуливает в редких случаях, она не любит дополнительные, которые прилетают за пропуски, так что с посещаемостью у неё всегда всё идеально. Синклер ничего не знает, потому как подруги до сих пор не помирились, на звонки и сообщения девушка тоже не отвечает.       Ничего хорошего Торпу в голову естественно не приходит, и ему остаётся мучиться догадками и неведением почти до самого вечера. Он не может отменить тренировку, так как турнир уже завтра, не может не помочь с декорациями, Ксавье пообещал профессору Пибоди, который отвечает за украшение праздника. А потом он чудом вылавливает Юджина и узнаёт ужасную новость – Аддамс заболела.       Сначала он не может поверить – как так? Девчонка всегда кичится своим идеальным здоровьем, закалкой, выдержкой и вообще, в семье у них болеет только Пагсли. Что если это серьёзно? Почему она не обратилась в медпункт? Может, ей нужна какая-то помощь? Лекарство? А что она ела целый день? Вопросы множатся экспоненциально и ни о чём другом, кроме как об Аддамс, он думать не может.       Ему приходится дождаться отбоя, чтоб влезть к Уэнс проверенным способом через балкон. Он честно пишет ей сообщение, что придёт перед сном, желая проверить её самочувствие. Заваливаться без предупреждения среди ночи, ещё и к девушке, ещё и к простуженной - истинное вероломство с его стороны. В ответ приходит настораживающее «Моя болезнь очень заразна», однако Ксавье таким не напугать. Он настойчиво пишет, что придёт в любом случае. Торп должен сам удостовериться в наличии лекарств, еды и оказать любую посильную помощь. Парень уверен: на его месте Уэнсдей поступила бы точно так же.       В её комнате полумрак, горит лишь настольная лампа, и Торп, прежде чем залезть в окно, нерешительно в него скребётся, словно предупреждая о своем визите.       Девушку он обнаруживает в кровати. Она укрыта одеялом, на шее намотан шарф, привычные две косы расплетены и волосы струятся мягким водопадом по подушке. На прикроватной тумбе ворох лекарств, термос и куча каких-то непонятных стеклянных баночек. — Уэнсдей, ты спишь? — тихонько спрашивает юноша, подходя ближе к девушке.       Аддамс шевелится и медленно садится в кровати, бросая на Торпа суровый взгляд. Фантазия художника быстро дорисовывает то, чего возможно нет на самом деле: синяки под глазами, особую бледность на лице, испарину на лбу. Всё плохо, наверняка у неё грипп, ангина или что похуже.       Свой блестящий план Уэнсдей удалось воплотить довольно быстро. В преддверии праздника все, кто могут, разъезжаются по домам. Главный доктор академии взял отпуск ещё неделю назад – об этом судачили девчата в туалете, Полин за новой порцией какой-то мази довелось обратиться в городскую больницу. Вот кого Аддамс было жаль в этой истории с Панини, так это девчонку, которая стараниями Бьянки едва не осталась лысой.       Первое, о чём позаботилась Уэнсдей – это смотритель её башни. Ей хватило простой фразы «у меня острая респираторная вирусная инфекция», чтоб учительница ботаники шарахнулась от неё, как от огня. Заболеть перед Рождеством никому не хочется. Миссис Шиллер помахала головой, недовольно цокнула языком и обещала прислать кого-то из медкабинета.       Вторым пунктом была медсестра – но её обмануть тоже было несложно – молодая, безответственная Дафна спешила на обед, поэтому без особого энтузиазма измерила температуру и долго пялилась на градусник, не понимая, отчего цифры не добежали до нужной нормы. «Упадок сил» - констатировала работница медицинского крыла, оставила на столе какие-то витамины, прописала постельный режим и запретила ходить на бал. Всё оказалось куда проще, чем она думала.       Юджин с аптеки приволок ей кучу ненужных лекарств, сама она выставила на тумбу все снадобья и отвары, которыми её снарядила в академию мать. По просьбе Уэнс, Оттингер донёс её ложь Торпу, что Аддамс пала жертвой болезни. Ему эта идея очень не понравилась, но и отказать подруге юноша не смог.       И самое сложное во всём её плане значилось за Ксавье. Зная его сердобольность и отзывчивость, готовность прийти ей на помощь, Уэнсдей понимала: парень точно наведается к ней под вечер. Его обмануть будет труднее всего, ведь ему, в отличии от медсестры и миссис Миллер, на Аддамс не плевать. С одной стороны, это было приятно, а с другой - заставило Уэнсдей очень быстро придумывать себе новые симптомы загадочной хвори.       Не желая быть рассекреченной, она наматывает на шею шарф, решив, что ангина – отличный вариант. Она не сможет разговаривать, это в меру заразно, не опасно, а значит, Торпу не нужно будет дежурить у её кровати или что он там себе напридумывал.       Ей безумно жарко в шарфе и под одеялом, на лбу выступают мелкие бисеринки пота. Уэнс надеется, что это добавит ей страдальческого болезненного вида. Она бросает на Торпа взгляд и хмурится – да на нём лица нет! Ксавье пришёл не просто к заболевшей Аддамс, а как минимум, к ней умирающей. — Как ты? — в голосе запуталось беспокойство.       Девушка тянется к прикроватной тумбе, достаёт оттуда блокнот с ручкой и пишет короткое: «Со мной все хорошо. Мне нельзя говорить, у меня ангина. Это заразно» - и протягивает послание Торпу. Парень хмурится, читает, снова смотрит на Уэнсдей, затем опять перечитывает. — Как же ты умудрилась-то? — он садится на стул, который берёт у письменного стола.       В ответ девчонка жмёт плечами, чуть разводя руки в стороны. Повисает терпкое молчание. Ксавье глядит на неё с сожалением, и тревогой, и ещё с какой-то непонятной для Аддамс эмоцией. — Может тебе нужно что-то? — порывисто накрывает её ладонь, которую она не успевает одёрнуть. — Ледяные просто... Я думал, у тебя жар.       Уэнс тянется за блокнотом, и когда Торп ей его передаёт, то девушка быстро черкает: «у меня белая лихорадка» и поворачивает писанину к парню. — Белая лихорадка? Это опасно? — одно слово «лихорадка» уже вызывает в парне неконтролируемую панику.       Аддамс отрицательно машет головой и снова быстро пишет в блокноте, перевернув исписанный лист: «Жить буду. Долго объяснять, но при высокой температуре так бывает. Нужно просто согреться и поспать. Прости, что не смогу пойти с тобой на бал» - решает добавить извинение. Ей не по себе от обеспокоенного вида Ксавье. Лучше бы он был к ней более равнодушным.       Парень быстро бегает взглядом по ровным строчкам чуть округлых букв. Его трогает её извинение – значит ей не всё равно. Это воодушевляет, но не сбивает градус тревоги. — Хочешь, я помогу тебе согреться, — предлагает без единого намека на что-либо. Он часто болел в детстве и хорошо помнит, как грустно и одиноко лежать в постели, когда раскалывается голова и ломит тело. Ему в такие моменты всегда не хватало мамы рядом.       О-у, а вот это уже интересно. Аддамс мимо воли вздёргивает брови вверх. Предложение звучит заманчиво. С того вечера, который она провела у Торпа за просмотром фильма для взрослых, её не покидало любопытство. Оно было стыдным, смущающим, недопустимым, но чёрт подери, как же ей хотелось знать, что бывает дальше! Почему их всегда обрывают на самом интересном месте?       В памяти легко всплывает ощущение больший горячих ладоней на её прохладной коже там, где к ней никто никогда не прикасался. Тело окатывает волной жара, в горле пересыхает, сердце ускоряет ритм. Желание рождается пульсирующим импульсом между ног, заставляя её плотнее свести бёдра вместе.       Вряд ли Ксавье станет приставать к ней больной, так что никаких экспериментов сегодня не будет. Если она даст добро на согревающие объятия – это будет считаться утешительным призом за то, что она не идёт с ним на Турнир? Или же, скорее всего, это приятный бонус опять же ей?       Здравый смысл ей нашёптывает, что лучше вообще поскорее выпроводить Торпа из комнаты, пока он не рассекретил её хитрость. Поэтому она пишет снова, прибегая к своему писательскому мастерству: «Не нужно, мне не хочется, чтоб ты тоже заболел.», а потом, подумав секунду, добавляет «Мне и так безрадостно от того, что я подвела тебя и не иду с тобой на турнир.» Такая сладкая пилюля, по мнению Аддамс, призвана подсластить горечь завтрашнего разочарования. — Да к чёрту Турнир, — вспыльчиво откладывает блокнот в сторону. — Всё это теперь совсем не важно. И я не боюсь заболеть. Так что подвинься, сейчас тебе станет теплее.       Копать-хоронить! Да ей уже жарко, дальше некуда. Она поджимает губы, хмурится, ёрзает на простынях, но всё же сдвигается к краю кровати, отворачиваясь к стене. Уэнс не хочет, чтоб Ксавье видел её лицо. Аддамс хороша во лжи и притворстве, но не настолько.       Торп снимает с себя пальто, свитер, остается в футболке и джинсах. Парень опускается на освободившийся край койки, аккуратно приподнимая одеяло, чтоб не выпускать лишнего тепла. Он старается не вкладывать в этот процесс никакой интимности, только бережность и нежность. Ксавье всего лишь поможет ей согреться и подождёт, когда она уснёт. А затем уйдёт к себе.       Аддамс легко вздрагивает, когда чувствует на себе чужое прикосновение. Торп просовывает под неё одну руку и за талию притягивает её к себе, довольно тесно прижимая спиной к груди. Уэнс улавливает стук его сердца у себя между лопатками и дрожь по телу проходит мимо её воли. — Да ты вся дрожишь! — Ксавье интерпретирует это по-своему. Он ворочается в одеяле, удобней устраиваясь и плотнее укутывая девчонку в своих объятиях. Под пальцами скользит шелк её пижамы, и он думает, что это самая неудобная одежда во время болезни.       Тишина кажется напряжённой, Торп такое не любит. Он всё списывает на неоднозначность ситуации и берётся хоть как-то разрядить обстановку. — Представляешь, Кент разорвал себе штаны по шву, пока лез на стремянку и все увидели его супергеройские панталоны, — пересказывает ей события сегодняшнего дня, просто желая заполнить паузу. — Сэм так ржал, что подавился слюной. А Вудстон неправильно повесил плакат, вверх ногами. Ты бы слышала, как на него кричал мистер Пибоди! Клянусь, он матерился на латыни! А на уроке ботаники…       Аддамс не вникает особо в задорную болтовню, она вся сосредоточена на своих ощущениях. Ей безумно жарко, и тесно, и поглаживания Ксавье щекотны и заставляют кожу покрываться мурашками. Это абсолютно ненормально. Она терпит какое-то время, а потом, опасаясь получить тепловой удар, вертится в тесных объятиях, выпутывая свою шею из шерстяного шарфянного плена. — Эй, эй, ты зачем снимаешь? — возмущается Ксавье, обрывая свой бессмысленный рассказ. — Или ты согрелась?       Уэнс активно кивает, бросая шарф на пол. Кожа на шее аж горит и вся спина взмокла. Ей, любящей пониженную температуру, такая печка противопоказана. — Я понял, — Торп размыкает объятия, убирая от девчонки руки. — Тогда моя миссия выполнена, и я могу уйти.       Ну уж нет. Если не брать в расчёт тепловой удар, то ей было приятно так лежать и слушать монотонный бубнёж над ухом. Теперь она понимает девчонок, которые рассказывали, как здорово лежать в обнимку и что-то смотреть вдвоём с парнем. Аддамс дико осознавать, что подобная вещь при её нежелании в целом прикасаться к людям, могла ей понравиться. Но опять же, это всего лишь подтверждение её человеческой природы.       Так что она успевает перехватить руку Ксавье, не позволяя ему подняться с кровати. На его лице расцветает сперва недоумение, которое сменяет робкая улыбка с теми самыми ямочками на щеках. — Хочешь, чтоб я ещё немного побыл? — он торопливо бегает взглядом по её лицу и это заставляет девчонку рвано выдохнуть и кивнуть головой. Внутри неё разливается смущение, но блеск в глазах парня напротив странным образом волнует её куда больше собственных ощущений.       Ксавье снова укладывается и уже более решительно привлекает девушку к себе. Его переполняет так много чувств: от растерянности до щемящего душу восторга. Уэнс кажется ему такой беззащитной, такой крохотной, ему хочется забрать себе все её болезни. И плевать, что она не будет завтра с ним на Турнире, и что никто ему не повяжет на шпагу свой платок, и что, скорее всего, лишённый поддержки, он продержится не дольше первого раунда. Плевать, лишь бы Аддамс скорее поправилась.       Уэнсдей чувствует, как засыпает. Торп опять взялся рассказывать о том, что она пропустила в академии за сегодняшний день, у него очень приятный голос, с такой бархатной хрипотцой. Успокаивающий и знакомый. Без шарфа на шее ей просто умеренно тепло. Тело перестает бросать из холода в жар - лимбическая система видимо поняла, что ей сегодня ничего не перепадёт. Аддамс закрывает глаза, глубоко вздыхает и позволяет реальности утонуть в дымке сна.       Торп не видит, что засыпает девчонка, скорее чувствует, как расслабляется её хрупкое тело и выравнивается дыхание. Он ждёт еще пару минут, а затем нехотя вылезает из постели, поправляя одеяло. Парень проверяет её ладошки – из ледяных они стали чуть тёплыми, но это уже хороший знак. Ему трудно удержать улыбку – во сне Аддамс кажется невероятно милой, трогательной и такой хрупкой.       А потом его осеняет и он резко вскидывает голову, обращая внимание на соседнюю койку. Как он мог забыть о Синклер? Но кровать соседки пуста, да и в целом некогда яркая половина словно потускнела. Куда она могла подеваться ночью? Может, не хотела заразиться перед Турниром и поэтому ушла? Ну это вообще как-то не по-дружески с её стороны. Да, они в ссоре с Уэнс, но... Чёрт, а вдруг Аддамс стало бы плохо? Он завтра же выскажет Энид всё, что думает о ней и её поступках. Ладно уж она его обвиняла в каких-то гадостях, но так поступать с Уэнсдей он ей не позволит.       За окном ещё густая ночь и Торп, обернувшись перед уходом на спящую девушку, снова улыбается про себя. Ему кажется, он отдал бы всё, что у него есть, лишь бы иметь возможность оберегать её сон до конца своей жизни.