За таких не волнуются

      Ходель никогда не считала себя особенной.       Нет, не так. Она считала себя обычной, а потому искренне верила в достижение «земных» благ: любви, счастья, гордости.       Громом на девочку обрушилась реальность: люди черствеют с возрастом, и всё (любовь, счастье, гордость) оказывается на длинном богатом прилавке с бархатной простыней.       Безвольными куклами пустое человечество шагает по пыльной дороге; кашляют, задыхаются, так и не понимая, что не дорога пыльная, а они сами — крошечная пыль, не достойная решать, насколько дороги «земные» блага. Даже мертвецы существуют по законам: покоятся под белой накидкой с цветами в руках.       Девочка тоже часть общества — не богиня…       И ее ценой за блага оказались другие люди: их бьющиеся сердца, толстые пальцы, крепкие волосы.       Приближалось лето.       Тренировки в кадетском корпусе уничтожали маленького воробушка, заставляя ее взлетать на сломанных крыльях. Вынуждали работать в три раза больше за неимением таланта.       Как гнусно — уметь убивать, при этом не умея защищать.       Ноги оказались стерты в кровь, а волосы коротко острижены тупыми ножницами. Настолько коротко, что Ходель не узнал командир, назвав ее «Глупым мальчишкой».       В ту ночь воробушек разревелась, умыв горечью жесткую подушку.       А утром, как ни в чем не бывало, забинтовала ноги и натянула узкие сапоги.       По-другому поступить не могла: обещание Кенни зажигало костер, наполняя легкие углекислым газом.       Ходель наверняка достигнет гордости, оказавшись за Синой.       Достанет любовь, доказав значимость.       Найдет счастье, продав душу.        — Ногу прямее, Аккерман, ты кто? Калека? — инструктор что-то перечеркнул в бумагах, записал по-новой и цокнул. Стер написанное по второму разу.       Ходелин вытянулась, забыв про боль (не отошла с утреннего рукопашного боя).       Правая ступня предательски заныла, дернулась в судороге.       С коротким визгом девочка полетела на землю, но приземлилась на руки: коснуться лицом пола делалось невозможным из-за стыда.        — Простите, мистер Баур, — постаралась не согнуть трясущиеся локти.        — Богиню о прощении проси, — отвлекся на кадета около.       На Сару Тилль. Дурную по своему образу цыганку, с густыми, жгуче-черными волосами и глазами, сравнимыми с черемухой. Она говорила странными словами, была необразованной деревенщиной. В обычной ситуации Ходель бы не приметила ее: высокую, неправильную — а теперь желала придушить. Тилль брала людское внимание шутками и силой, чем Ходель никогда не могла похвастаться.       Впрочем, теперь она совсем ничем похвастаться не могла. Некрасивая, слабая, тощая, как сирота, Ходель Аккерман.       Вовсе не верится, что когда-то ее кожа не была истерзана порезами и окрашена синяками, а яркая улыбка украшала лицо, полное жизни.       Высохла под солнцем.              Девушка сжала руки в кулаки.       Мир перед глазами помутился от ярости.       «Ты правда думаешь, что сможешь стать лучшей? Наивная», — Тальма рассмеялась.       Безымянка не вставила слов, наверное, согласившись.       Вместо ответа Ходелин рявкнула, подобно собаке, и резво оттолкнулась от пола, наплевав на оцарапанные руки.       Накрыло отвратительное чувство полета, невесомость. Понимание того, что под ногами пустота, а спустится на землю можно лишь ударившись.        — «И как я надену реальное УПМ, раз с такой херней не справляюсь?!», — сильно прикусила губу, пытаясь балансировать на тросах.       Такая нелепая и странная.       Поглощенная завистью к тем, кому тренажер дался с первого раза. С темными мыслями, похожими на липкий мед: они заполнили всю голову, вытеснив адекватность и страх.       Кровь аккуратной струйкой потекла по подбородку, покрыв рубашку бордовым узором. Но все, что Ходель смогла сделать — забить.       Давно свыклась с тем, что все и всегда ей давалось сложно, будь то арифметика или язык. Над самыми простыми заданиями она сидела по несколько часов, не смея принимать чужую помощь.       «Я сама!», — кричала на того, кто пытался отвлечь, а после всхлипывала с досадой, ведь абсолютно тупа.       Тупа и непробиваема, как железный лист на крыше: дождь зазря моросит и проткнуть его не может, а грохот, грохот стоит, точно барабанят!       И все же Ходель научилась «гнуться».       Отбирала у детства время — училась. Складывала цифры, переписывала книги, точно ей предоставляло удовольствие такое глупое занятие.       Конечно нет. Аккерман жаждала результата — этой невыносимой эйфории, этих неслучайных хвалебных фраз.       «А у меня сто. Продолжай, конечно, говорить, как долго ты работал ради шестидесяти. У меня то СТО».       После про балл благополучно забывали, и приходилось повышать планку, ведь сотню теперь ждали, как снег зимой.       Получишь ниже — посмеются, прокричат: «У нее? У НЕЕ ВОСЕМЬДЕСЯТ? Отличница!».       Останется расчесывать руки в кровь, надеясь сдержать слезы.       На перерыве можно будет избить их, но не перед учителем.       Сравнения, бесконечные сравнения преследовали Ходель всю ее жизнь. Особенно любила соизмерять себя со взрослыми. «Почему они могут, а я нет?»       Леви на это цокал, говорил, чтобы девочка не задиралась. Ребенок — не надо ей.       Ходель не воспринимала его слов. Затыкала Безымянку, кричащую о том, чтобы девчонка скинулась с окна, раз бездарная, и брала новый лист в руку.       А что теперь.       Сила не зависит от знаний.       Все ее достижения перечеркнуты.       Ходель опять самая худшая.       И это ее съедает.       Кусает по ночам, зарывается в посеревшее сердце и проглатывает кровь, не пуская дальше.       Кенни надеется на нее.       Ходель обязана занять первое место.

***

      Аккерман поправила сапоги: уродливо смотрелись кровавые подтеки на брюках за ними, а девушка не допускала неряшливого вида.       Ходель зыркнула вправо, затем влево. Потянулась к волосам, коснулась коротких кончиков, недостающих теперь до плеч.       Оценила ситуацию. Стукнула широким каблуком о пол.       Перед глазами летали мошки, но схватить их было нельзя — не существуют.       Собственно, как и Безымянка, но она почему-то все еще говорит.       В казарме не осталось людей. Тусклые фонари отбрасывали темные тени, образующие безобразных монстров: с клыками, шерстью и липкой жижей, что на самом деле являлась воском.       Ходель шагнула на первую ступеньку. Услышала скрип, но не вернулась к реальности. В голове только больше зашумело. К Безымянке подключилась Тальма.       Аккерман взглянула на руки, изрезанные клинками от УПМ.        — «Я не плохая», — уверила себя девушка.       «По заслугам», — прошипела Тала.        — Безусловно, — согласилась с ней и пробежала по лестнице вверх.       Встала возле девчачьей спальни, хлопнула по карману, проверяя наличие бритвенного лезвия, доставшегося ей с огромным трудом. Прислушалась к звонким голосам, вжимаясь в стену.        — «Около минуты», — решила и вернулась к ступеням.       Нагнулась к перилам. Достала шнурок. На три узла привязала к самому низу, чтобы не видно было. Второй конец зацепила за отходящую доску по другую сторону. Проверила натяжение, дернув пальцем.       Голова разболелась.       Облизнула губы, привыкшая к металлическому вкусу во рту.       Встала и по второму разу поправила сапоги.       Из комнаты вышла Сара. Она сказала что-то невнятное девочкам и захлопнула дверь. Заметила Ходелин:        — Ты че это? Стесняешься зайти? — усмехнулась.        — Нет, просто плохо стало.        — Конечно, седня набегалась. Зачем ты вообще так стараешься?        — Я лучшая. Мне по жизни надо.       Тилль посмотрела на нее по странному, помня, что баллы у Ходель сгодятся для второго места.        — Готовишься к экзамену? Мечтаешь сдать лучше всех?        — Да. И я бы советовала тебе не перенапрягаться, — Ходель улыбнулась.        — Думаешь, настолько просто одержу над тобой победу?       Аккерман тогда отвела взгляд и прошла ближе к двери.       Сара прошла к лестнице.       Один шаг, второй. Третий.       Раздался крик.       Ходель вытянулась вся, встрепенулась:        — «Нет, просто хотела, чтобы твое тело могло восстановиться», — ответила и быстро срезала шнур, обвязанный вокруг перил. — Господи! — крикнула. — Ты в порядке???       Тилль только заныла, утирая слезы. Взялась за руку.        — «Не нога, так рука», — пожала плечами Аккерман со странной улыбкой.       Из спальни высыпали другие девочки со охами и ахами.       Они схватились за щеки.       Некоторые поспешили к Саре вниз, с ужасом расспрашивая про то, что произошло и успокаивая. Напуганные остались на втором этаже.       Ходель отступила назад с глазами, полными страха.       «Умница»        — Что случилось? — спросила у Ходель шепотом низкая брюнетка.        — Не знаю! Мы говорили с ней на счет экзамена, я пошла в комнату, а Тилль закричала и…!       Воробушек закрыла ладонями рот:        — Девочки, вы отведете ее к медсестре? — прильнула к ограждению.        — Да! Кажется, она сломала руку…       Сара продолжала выть, обиженная болью, а может общей ситуацией.       Ходель выгнула губы, стараясь не рассмеяться прямо там.       Волнение свило гнездо в сердце, заставив его работать резче. Зрение пришло в негодность, а эйфория сменилась безразличием.

Завтра Ходель должна набрать

пятнадцать баллов на экзамене и стать

лучшей, минуя «живое препятствие».

***

       — Боже мой! — Ханджи отпрыгнула в сторону, инстинктивно прижав к себе кипу бумаг.       Пара листков выскользнула и, обернувшись в воздухе, упала на пол.       Женщина со странным взглядом поправила очки, подняла из-под них волосы, колющие глаза. Перед ней, сгорбившись над бутылкой вина, сидел Леви.       — Ты…чего в темноте то? — промямлила, поднимая брови выше.       Аккерман глянул на нее искоса. Челка закрывала ему взор, делая мужчину еще более устрашающим, чем есть на самом деле.        — Отбой был два часа назад. Нарушаешь.        — В таком случае, ты мой соучастник, — положила бумаги на подоконник и села напротив, взяла в руки бутылку.       Алкоголя осталось на дне. Женщина цокнула:        — М-да, вылакал. Есть повод?        — Почти.        — Что за «почти»? — хмыкнула, откинувшись на спинку стула. Она подняла к себе ногу, обхватив ее руками.        Леви помедлил, подбирая слова:        — Если бы новобранец был твоим родственником, как бы ты к нему относилась?        — Как…к родственнику-новобранцу? — ответила, хотя вопроса не поняла. — У тебя, что, родственники объявились?        — Надеюсь, что нет, — устало опустил голову.       Ханджи тогда снова сменила позу, облокотив руки о стол. Она старалась вглядеться в лицо Леви, но темнота мешала ей. Впрочем, у Аккермана всегда одна эмоция — хмурая: ни улыбки, ни злости. Только вечное раздражение или спокойствие.        — Откуда ты вообще достал бутылку? Ты же не пьешь, — старалась разговорить капитана.        — У Эрвина взял. Ему хватит.        — Вы что, всем руководством спиться решили? — возмутилась, широко открыв глаза.       Но уже через пару секунд дернула плечами и успокоилась. Откинулась на спинку стула повторно, сделала лицо преувеличенно-задумчивое.        — «Вылазки еще не было», — начала. — «Новостей от полиции тоже», — продолжила. — «Это ж!», — дальше произнесла вслух. — Только не говори, что новость затрагивает Ходель.       Аккерман и промолчал.        — Господи-боже, — выдохнула хрипло и громко. — Она что, в кадетку пошла? И что вы паритесь тогда? Девочка повзрослела и решила, кем хочет стать. Вот и все, — схватила бутылку со стола и допила последнее.       Леви только отвернул от Ханджи лицо. Не об этом он беспокоился, в чем боялся признаться. Его дико раздражала возможность расстроиться из-за того, что Ходелин написала: «И скажи папе, чтобы дурью не маялся», — ведь разве может он не маяться этой дурью, связанной с дочерью?       Ходель на самом деле верит, что за нее не волнуются, будто она чужая?