История шестая

Он заходился танцем, как другие заходятся рыданиями, заливаются смехом. Весь — жилы, мышцы, гордый поворот головы, игра бликов на вороных кудрях. Весь — огонь, весь — мгновение, весь — первобытная, безудержная пляска. Даже maman, для вида поджав губы, едва сдерживалась, чтобы не захлопать в ритм. Когда музыка стихла, Ширин чуть не ударилась в слезы. Неужели все? — Papa, велите, чтобы снова заиграли. Я не насмотрелась… В отличие от нее, papa никогда не чувствовал красоту. Ему досаждала музыка, особенно народная, он не воспринимал танцев и терпеть не мог Кабада. Тем смешнее прозвучало это его деланно-сочувственное: — Доченька, он (почему всегда просто «он»?) устал. Вздохнет немного и снова спляшет. Раз тебе так хочется, конечно. — А вот и не устал! …Гоните танго, и пободрее! Сестренка, давай! Раскаленные крепкие руки. Шелковая рубашка. Родной, чересчур взрослый запах папирос, коньяка и бриолина. Ямка на подбородке, гладко выбритые щеки — кровь с топленым молоком. А затем они стали одним целым. Одним огнем, одним мгновением, одним ритмом. Именно в те минуты Ширин поняла: это танго никогда не кончится.