Июль.

Первые два дня Гермиона скорее выживала, нежели жила. Мир сузился до спальни, прикроватной тумбочки, лекарств и Живоглота, который валялся на краю кровати с видом самого голодного существа на свете. Больше всего беспокоили температура и головная боль. Гермионе иногда казалось, что череп изнутри набили влажной ватой, не оставив места даже для мыслей. Она честно старалась лечиться. Много лежала, пила воду, глотала таблетки. Но день начал путаться с ночью. Саднило горло. Не отпускала слабость. Нелегкое решение обратиться к врачам пришлось принять, когда попытка дойти до кухни закончилась тем, что Гермиона несколько минут сидела на полу в коридоре, прислонившись спиной к стене. Закружилась голова. Через специальное приложение она оставила запрос, но потом всё равно позвонила, потому что форма отправки симптомов оказалась полной багов. Как тестировщики такое допустили?! Вежливый женский голос уточнил симптомы и спросил, может ли она добраться до клиники. — Не уверена, — честно сказала Гермиона, мгновенно чувствуя себя самозванкой. В конце концов, руки-ноги целы, никакой аварии не случилось, а она не может выйти из комнаты. Хотя один классик когда-то основательно отговаривал от этого, чтобы не совершить ошибки. Мужчина с суровым низким голосом связался с ней через час, задал те же вопросы, велел пить больше жидкости, не геройствовать и обратиться за срочной помощью, если станет хуже. Только потом, выслушав паузу после очередного «я справлюсь», сказал, что направит к ней дежурного специалиста. — Это не обязательно, — хрипло возразила Гермиона, пытаясь сглотнуть и тут же закашлявшись. — Я все поняла. — Я решу, что обязательно, — ответил врач, слегка напоминая суровой интонацией Амелию Боунс. К вечеру воскресенья пришла невысокая женщина с приветливым лицом. Послушала лёгкие, посмотрела горло, померила температуру, пощупала лимфоузлы и сделала такую паузу после слова «работа», что Гермиона сразу поняла: выглядеть бодро ей не удалось. — Вам нужен покой, — сказала врач, убирая стетоскоп. — Несколько дней строгий постельный режим. Вам нужно отдохнуть и восстановиться. — У меня важный проект, — сглотнув, попыталась настроиться Гермиона на деловой лад. — Там нужно… — У всех важный проект, — женщина подняла на нее взгляд и сурово поджала губы. После её ухода Гермиона, выдохнув, написала Римусу.

— Врач сказал, что мне лучше пару дней поработать из дома.

Ответ пришел почти сразу.

— Нет. Ты берёшь неделю больничного отпуска

Она долго смотрела на сообщение, чувствуя, как внутри поднимается возмущение. Болезнь же не значит неспособность мыслить и принимать верные решения!

— Я могу проверить документы по финальному согласованию Сингапурского кейса

— Лечись. Амелия не допустит тебя сейчас к работе. Я тоже против.

— Это несправедливо.

— Мир вообще несправедлив. И не рухнет за неделю твоего отсутствия.

Это было больно. Очень. Мама позвонила вечером, когда Гермиона лежала под пледом и пыталась решить, нужно ли вставать за водой или можно еще десять минут пострадать от жажды. Родители жили в Ковентри, на востоке Уэст-Мидлендса, в аккуратном доме с маленьким садом и кухней, где всегда пахло чаем с бергамотом. Достаточно близко, чтобы оставаться частью её жизни, и достаточно далеко, чтобы даже самый тревожный звонок не позволял им просто бросить всё и через четверть часа стоять на её пороге. Гермиона старалась говорить бодро, но голос всё равно звучал глухо и слабо. Пришлось уверять, что всё в порядке: просто много работы, просто устала, просто лежит и скоро придёт в себя. На вопросы про еду, сон и ночную работу она отвечала слишком быстро, глядя на тарелку с двумя сухими тостами, один из которых с утра так и остался нетронутым. Мама, конечно, не поверила. Отец потом взял трубку и спросил про Лондон, зубы, погоду, квартиру и почему-то про трубы. Гермиона отвечала ровно и коротко, стараясь не кашлять. Когда звонок закончился, она положила телефон на грудь и долго смотрела в потолок. Врать родителям оказалось очень неприятно. Из коллег первым написал Седрик.

— Ты как? Это не рабочий вопрос, предупреждаю сразу.

Гермиона, которая как раз пыталась открыть почту и вспомнить пароль от корпоративного сервера, фыркнула.

— Жива

— Это воодушевляет

— Скоро поблагодарю лично за оптимизм

— Жду

Она улыбнулась и тут же закашлялась. Луна написала ближе к вечеру:

— Твой свет всё ещё рваный?

Гермиона долго думала, что на это ответить. Это и пугало, и смешило, и умиляло. Но уже не удивляло.

— Скорее тусклый

Ответ пришел почти мгновенно.

— Это хорошо. Такое проще восстановить

Гарри пришёл на четвертый день, просто написал, что будет через 40 минут. Когда Гермиона попыталась возразить, прислал фотографию коробки с пирогом. Вишневый на песочном тесте с добавлением лимонного сока. Её любимый. Это было подло. И вкусно. Она открыла дверь в старом кардигане, лохматой косичкой и откровенно больным видом. — Не начинай, — хрипло предупредила Гермиона, отходя в сторону и наскоро пытаясь навести на голове порядок. — Я молчу. — У тебя лицо с субтитрами. Гарри разулся, поставил коробку на кухонный стол и оглядел квартиру. Смятый плед на кресле, стаканы у кровати, аптечные блистеры и ноутбук, предательски торчащий из сумки возле дивана. — Ты работала? — Нет, — прозвучало слишком быстро и слишком уверенно. Спалилась. — Ясно. Гарри достал пирог, тарелки, поставил греться на плиту чайник, нашел нож в ящике и только тогда снова на нее посмотрел. — Хорошо, что Римус запретил удаленку. — И очень зря. Вычитать текст я бы смогла, — Гермиона хотела фыркнуть, но ее разобрал сухой мучительный кашель. Гарри налил ей теплой воды, подвинул стакан и сел напротив. Некоторое время они ели молча. Точнее, ел Поттер, а она отламывала маленькие кусочки вилкой и пыталась убедить себя, что чувствует все оттенки вкуса этого невероятно аппетитно пахнущего пирога. — Я не успела всё сделать, — сказала она наконец, отложив вилку и перестав мучить выпечку. Гарри поднял глаза. — Ты про работу? — Там финальное согласование, таблицы, письма от Грюма. Они справятся, но я должна была… — Нет, — перебил он спокойно, дожевывая пирог. — Гарри. — Ты заболела, а не совершила какое-то непростительное преступление. — Это моя ответственность. Сингапурский кейс очень важен, уж кто-кто, но ты должен это понимать, — Гермиона сжала губы и закуталась в кардиган. Её начало знобить. — Это твоя работа, — сказал Гарри. — Не вся твоя жизнь. Он сидел напротив, чуть сутулясь, в темной толстовке, с растрёпанными чёрными волосами и очками, сползшими на переносицу. Выглядел по-домашнему, но вот взгляд друга был непривычно серьёзным. — Гарри, это и есть моя жизнь, — Гермиона криво усмехнулась. — Тогда ты пропустишь всё остальное, – он глотнул чай. — Что именно? — Не знаю. Спонтанные поездки. Глупые приключения. Людей, с которыми не надо обсуждать дедлайны. Дурацкая покупка. Что-то большее, чем книги, проекты или чья-то оценка твоей работы. — Мне нравится то, что я делаю, — она прикусила губу, прогоняя непрошенные слезы. Это все температура. — Я не спорю, — кивнул Гарри. — Но в жизни есть что-то помимо работы. А ты буквально душишь себя. Наблюдать как ты себя гробишь — во всех смыслах — такое себе. Она хотела ответить сразу. С сарказмом и ехидцей. Вредно, умно и емко. Так, чтобы он понял, что переходит границу. — Я устала, — сказала Гермиона вместо этого, глядя на ладони. — Знаю. Я именно этой реакции и ждал. Все как обычно. Он открыл приложение для доставки еды, заказал бульон и немного овощей, встал, убрал тарелки, помыл кружки. Живоглот, который всё это время демонстративно игнорировал гостя, неожиданно вышел из коридора и сел у ног Гарри. — Предатель, — сказала Гермиона, глядя как ее рыжий наглый кот довольно мурлычет от почесушек друга. — Он всегда знал, кто здесь разумный взрослый. — Тебе тридцать один. — И в чем я не прав? Перед уходом, приняв доставку и забив холодильник, Гарри остановился в прихожей и оглянулся. — Не открывай почту. Выдохни. Лечись. — Я не обещаю, — она облокотилась об стену, давай себе опору. Слабость стремительно одолевала. — Знаю. Поэтому написал Римусу. — Зачем? — Гермиона сердито посмотрела на него. — Я тоже умею быть проблемой, — Гарри улыбнулся. — Выздоравливай. На связи. Девушка вернулась в спальню, легла и ещё долго думала о том, что жизнь, возможно, действительно не только рабочие проекты. Эта фраза друга ее почему-то больно кольнула. Задела. Зацепила. Но, как завещала Скарлетт О`Хара, она подумает об этом завтра. Или когда-нибудь. Неделя больничного оказалась странной — слишком мало движения и много мыслей. К пятому дню температура спала, но слабость осталась — вязкая и обидная. Гермиона начинала делать чай и уставала, пока кипел чайник. Садилась читать — и через три страницы понимала, что смотрит в одну и ту же строку, не понимая смысла. Пыталась навести порядок на столе — и раздражалась, что руки двигаются медленнее головы. Попробовала разобрать парфюм — разболелась голова от первого же вдоха. Врач на повторном звонке сказал, что если сутки не будет температуры, и дыхание останется нормальным, можно постепенно возвращаться к обычному режиму. Гермиона услышала одно — можно возвращаться. Уже в понедельник утром она стояла перед зеркалом и критически себя осматривала. Бледное лицо, обострившиеся скулы, тени под глазами, которые не скрыл даже консилер. Голубая рубашка сидела свободнее обычного. — Шоу должно продолжаться, — громко сказала Гермиона своему отражению и, решительно выдохнув, хлопнула дверью. В офис Гермиона не вошла, а почти влетела. В коридоре ей кивнул кто-то из проектных, потом помахала рукой девушка-аналитик. Седрик, заметив ее в коридоре, сразу нахмурился. — Не надо, — сказала она, даже не замедляя шаг. — Я и так знаю, что ты скажешь. — А я собирался сказать, что рад тебя видеть, — Диггори пошел рядом, размешивая свой кофе. — С таким лицом? — С лицом человека, который рад, но помнит, как ты выглядела неделю назад, — сама невинность. Гермиона фыркнула, но улыбку скрывать не стала. — Мне лучше. — Вижу, — Седрик чуть отступил, пропуская её вперёд. Андромеда нашла её через двадцать минут. Статная, с ярким макияжем и в потрясающем изумрудном жакете она остановилась у стола Гермионы, окинула её быстрым внимательным взглядом и прислонилась бедром к краю. — Рано вернулась. — Врач разрешил, — девушка сделала вид, что очень занята письмом Фенвика, хотя уже третий раз кликала по одной и той же строке. — Сегодня сидишь до обеда. Если побледнеешь ещё сильнее, я сама посажу тебя в такси, — голос Тонкс не предполагал пререканий. — Андромеда… — Закрыли. Новости хочешь? Гермиона закрыла рот. — Хочу. — Невена уволилась. — Что? — этого она не ожидала. Невена казалась одной из тех, кто был максимально встроен в культуру Хог Инк: всегда с ноутбуком, на каблуках, всегда где-то между раздражением и контролем. Она, как и Виктор, была из Болгарии, но жила в Англии почти 15 лет. — Так бывает. Красивая формулировка про личные обстоятельства и желание сменить фокус. По факту — выгорела и давно искала выход. — А еще удивления будут? — спросила Гермиона. Андромеда чуть изменилась в лице. — Мы попрощались с Падмой. Повисло неприятное молчание. — Попрощались — это… — Это значит, что официально стороны пришли к соглашению. Неофициально — её ошибки в последнем блоке документов стали последней каплей. Деталей не будет. Гермиона почувствовала холодное движение где-то под рёбрами. Болезнь, слабость, неделя дома — всё это на секунду отошло назад. — Понятно, — она не знала, что сказать. — Не примеряй это на себя, — резко сказала Андромеда. Гермиона подняла глаза. — Что? — У тебя лицо человека, который уже успел найти три способа сделать это собственной виной. С этим Гермиона была категорически не согласна, но спорить с Андромедой было выше её нынешних возможностей. — Как Фенвик? — спросила она вместо этого. Андромеда усмехнулась. — Сияет. — Сияет? — У него появилась работа, которую он может делать с выражением человека, спасшего мир от хаоса. Это его любимое состояние. — Он злится? — Гермиона почти улыбнулась. — Еще бы. Но продуктивно, — Андромеда неспешно достала телефон и внимательно посмотрела на экран. — Что ж. Сегодня до обеда, напоминаю. Потом домой. — Я поняла. — Нет, — покачала головой коллега. — Но надеюсь, что ты хотя бы послушаешь. Письма больше не расплывались перед глазами. Да, Гермиона отвечала медленнее обычного, чаще перечитывала собственные формулировки, но всё же возвращалась в привычный ритм: правки, списки, короткие созвоны, вопросы коллег, на которые у неё находились ответы. Первую неделю после больничного она прожила осторожно. Около шести вечера рядом с её столом неизменно появлялся Римус — конечно, случайно. За кружкой, за распечаткой, с уточнением по задаче, которую спокойно можно было обсудить утром. Гермиона делала вид, что не замечает, зачем он пришёл. — Домой? В этом слове было столько спокойного принуждения, что Гермиона пару раз пыталась спорить только для проформы. Римус слушал, кивал и всё равно ждал, пока она закроет ноутбук. — Ты ужасно упрямый, — сказала она, складывая документы в сумку. — Хотя так нельзя, конечно, говорить руководителю. — Я работаю с тобой полгода, — Люпин пожал плечами. — Перенимаю лучшие практики молодых сотрудников. На это у Гермионы не нашлось достойного ответа. Кэти приветливо улыбалась ей и звала на кофе, Седрик привычно подкалывал. А вот Фенвик раскрылся с неожиданной стороны. Он молча переслал ей список задач, которые забрал на себя за время её отсутствия с предварительными пометками Диггори. Гермиона открыла документ, уже приготовившись к знакомому уколу вины, но вместо хаоса увидела короткие комментарии напротив каждого пункта: что сделано, что отложено, где нужна её проверка, а где решение уже принято. — Ты это всё вёл? — спросила она, даже особо не скрывая удивление. Фенвик даже не сразу оторвался от лэптопа. — Ну да. Мы же команда. Гермиона посмотрела на список ещё раз. Задачи двигались. Решения принимались. Работа шла. А она была не одна. Гермиона впервые за долгое время начала уходить из офиса до темноты. Несколько раз обедала на кухне. Один раз даже вышла в парк рядом с офисом и сидела там десять минут с кофе, не открывая почту. Через пару дней после той прогулки она увидела Виктора. Он стоял на кухне у кофемашины, в серой футболке под тёмной рубашкой, чуть склонив голову к телефону. На столешнице рядом лежала мандаринка — яркая и какая-то нелепая среди белых стаканчиков. Гермиона замедлилась раньше, чем успела приказать себе идти нормально. — Привет, — сказала она, останавливаясь в паре метров от Крама. Виктор поднял глаза. — Привет, — он посмотрел на неё внимательнее обычного. — Ты выглядеть… иначе. Гермиона невольно коснулась пальцами щеки. — Болела, — голос прозвучал отвратительно виновато. Какой ужас. — Я знаю. Она не успела спросить, откуда, как Виктор взял мандарин и поставил перед ней. — Тогда надо есть. Много витамин. Полезны. — Это медицинская рекомендация? — она улыбнулась уголками губ. Крам чуть прищурился. — Болгарская. Спортивная. Профессиональная. — Аргумент, — Гермиона посмотрела на цитрус и, взяв его в руки, чуть подбросила, быстро поймав. — Очень, — Виктор коротко кивнул и ушёл. Вечером написала Луна.

— Я дала Виктору твой номер телефона.

Гермиона села на кровати так резко, что Живоглот, спавший рядом, оскорбленно подскочил.

— Зачем?

— Он спросил

Гермиона смотрела на экран, чувствуя, как внутри всё натягивается в тонкую звенящую струну.

— Обычно люди сначала уточняют разрешение

— Я подумала, ты бы сказала да

Телефон лежал рядом на диване. Потом на столе. Потом снова рядом. Потом экраном вниз, потому что смотреть на него было волнительно. Виктор не написал. На следующий день — тоже. К середине второго дня Гермиона убедила себя, что всё нормально. Луна могла что-то перепутать. Виктор мог попросить номер по рабочему вопросу и передумать. Или понял, что это всё слишком странно. Да что угодно. Ерунда это все. Просто ерунда. Сообщение с незнакомого номера пришло в 23 минуты восьмого в четверг.

— Гермиона, это Виктор. Хочешь пойти в театр в субботу?

Она прочитала сообщение один раз. Второй. Потом третий, потому что зрение явно ее обманывало. Крам ее куда-то звал?

— Мастер и Маргарита. Булгаков. Это не бессюжетный балет.

Гермиона закрыла лицо ладонью, пряча отчаянно быстро расцветшую улыбку.

— Отличная идея.

— Я знаю, что ты болела. Если вдруг плохо себя чувствуешь, можно перенести.

Она смотрела на экран и вдруг поняла, что вообще не сомневается. Ни секунды. Ни одной проклятой секунды.

— Отлично себя чувствую

– Тогда до субботы. Заеду за тобой в шесть.

Гермиона уже хотела набрать, что приедет сама, как остановилась. Стерла.

— Буду ждать.

И только потом позволила себе уронить телефон на подушку и выдохнуть. Нежный приталенный сарафан цвета барвинка висел в шкафу давно. Гермиона купила его ещё в прошлом году — в тот редкий день, когда зашла в магазин за белой рубашкой, а вышла с вещью, не имеющей никакого отношения к необходимости и практичности. Лёгкая ткань, тонкие бретели, необычный цвет. Она несколько раз доставала его, прикладывала к себе, думала: когда-нибудь. Когда-нибудь всё не наступало. Суббота, видимо, решила это исправить. Розовый блеск на губах. Сережки-гвоздики из белого золота с крохотными бриллиантами. Пара пшиков нежнейшего мускуса. Виктор приехал ровно в шесть. Он был в лаконичном темном пиджаке поверх простой белой футболки. — Привет, — он ждал Гермиону у лестницы. — Привет, — он задержал на ней взгляд, но ничего не сказал. Роман она, разумеется, читала. Классика мировой литературы, книга, о которой спорят, которую цитируют, разбирают и исследуют. Гермиона подходила к ней именно так — серьёзно. Сначала читала с карандашом, отмечая сильные фразы и странные, цепляющие повороты мысли. Потом пыталась просто погрузиться в историю. Получалось не до конца. Она изучала и саму историю создания «Мастера и Маргариты»: про долгие годы работы, редакции, правки, невозможность увидеть книгу опубликованной при жизни автора. Это почему-то цепляло её сильнее, чем сам текст. Гермиона признавала масштаб романа, его дерзость, многослойность, где смешивались сатира, мистика, любовь, страх и почти библейская тишина. Но любимой эта книга для неё так и не стала. Гермиона скорее уважала её. Признавала ее ценность. Именно поэтому спектакль её удивил. Много теней, резкого света и воздуха, в котором всё время словно не хватало кислорода. Хаос и пугающие рваные движения. Воланд говорил спокойно, почти устало, и от этого казался ленным и даже скучающим. Маргарита же появлялась так, будто внесла с собой магию. От Геллы Гермиона просто не могла отвести глаз. Виктор сидел рядом неподвижно, почти не меняя позы. Только однажды, когда на сцене Маргарита стояла в холодном белом свете и смотрела куда-то поверх зала, он едва заметно выдохнул. После спектакля они вышли на улицу не сразу. Толпа медленно текла к выходу, кто-то спорил о Воланде, кто-то смеялся слишком громко, кто-то пытался объяснить финал. Лондон после дождя пах камнем, мокрой тканью и чем-то сладким из ближайшей кофейни. — Ну как? — спросил Виктор, как только они отошли от входа в театр. — Это было жестоко, — она глубоко вдохнула и всем телом повернулась к нему. Крам посмотрел на неё с лёгким вопросом. — Это хорошо? — Очень. — Я не понял, но рад. Они не договаривались идти на прогулку. Просто не свернули к машине, неторопливо ступая по мокрому асфальту. Гермиона держала руки в карманах лёгкого кардигана, накинутого поверх сарафана, и ловила себя на том, что ей не нужно заполнять паузы. И если часто это вызывало тревогу или волнение, то здесь такие мысли не смущали ее. С Виктором было комфортно. Они тихонько переговаривались о спектакле и впечатлениях. Краму больше понравился первый акт, где были неспешное повествование и много философских изречений. Гермиона же оценила второй, где события развивались куда быстрее. Через пару кварталов мужчина замедлил шаг. — Устала? — Нет. Он посмотрел на неё. — Это было быстро. — Что? — Ты соврать. Гермиона хотела возмутиться, но вместо этого неожиданно улыбнулась. — Я не устала. Просто давно не гуляла. — Тогда идем медленнее. — Это снова болгарская медицина? — почему-то ей захотелось слегка похулиганить, из-за чего девушка резко остановилась, развернулась и встала прямо перед Крамом. Виктор скрестил руки на груди. — Нет. Это здравый смысл, — лицо мужчины было непроницаемым, но в уголках глаз появились предательские морщинки, выдававшие хороший настрой. — Опасная вещь, — чуть протянула девушка первое слово, приподнимая бровь. — Очень. Иногда мешает делать глупости. Она склонила голову набок, становясь похожа на птичку. — Ты сейчас на что-то намекаешь? — Я? Ни в коем случай, — Виктор сказал так невозмутимо, что Гермиона не выдержала и тихо рассмеялась. Сейчас в нём почти не было той колючей собранности, к которой она привыкла. Он стоял рядом на мокрой лондонской улице, чуть улыбался, и Гермиона с обреченной ясностью признала, что ей нравится эта улыбка. Эти морщинки. Этот слегка плутоватый взгляд, так не вяжущийся с привычной суровостью. Они пошли медленнее. Плечи иногда оказывались почти рядом, пальцы — слишком близко, когда они одновременно обходили лужу у края тротуара. Ничего не нарушало границ. Но воздуха между ними стало меньше. — Ты первая, кто не спросил, — сказал он вдруг, глядя вперед и будто ни к кому не обращаясь. — О чём? — не поняла Гермиона, чуть не споткнувшись о мелкую кочку. — Про медаль. Олимпиаду. Почему ушёл из спорта. Как решился уехать туда, кто нигде меня не знать. Гермиона чуть повернула голову. — Все спрашивают? — Да. Она некоторое время смотрела на мокрый тротуар под ногами. От фонарей на нём дрожали длинные желтые полосы. — Я не могу сказать, что мне неинтересно, — сказала она наконец. — Это было бы неправдой. Виктор молчал. — Но мне хочется, чтобы человек сам поделился этим со мной. Если захочет. Я не собираюсь заставлять или задавать неудобные вопросы. Они прошли ещё несколько шагов, прежде чем он что-то сказал. — Это редкость. Гермиона почувствовала, как что-то внутри задрожало. — Я не всегда умею, — призналась она. — И могу много требовать. И не всегда готова ждать. Терпение — не мой конек. Но я никогда не лезу в душу, если мне не готовы ее открывать. — Я тоже. Это прозвучало так просто, что ей вдруг стало почти больно. Возле светофора они остановились. Машины шли плотным потоком, свет фар ложился на лицо Виктора резкими движущимися полосами. — Когда-нибудь расскажешь? — спросила она тихо. Он посмотрел на неё. — Да. Но у Гермионы почему-то перехватило дыхание сильнее, чем если бы он произнес длинный монолог. К дому Гермионы они приехали к полуночи. Дорога прошла спокойно: радио тихо играло что-то инструментальное, город за окном становился всё более пустым, Гермиона сидела рядом и пыталась не думать о том, как естественно выглядит его рука на руле. Большая, спокойная, с заметным шрамом у основания большого пальца. У дома Виктор остановил машину и заглушил двигатель. — Спасибо, — сказала Гермиона. — За театр. За вечер. За компанию. — Спасибо, что пошла. Девушка улыбнулась и потянулась к ручке двери. Ничего не открылось. Гермиона моргнула. Потянула ещё раз. Ничего. За секунду ей стало жарко. Она сломала машину Виктора?? — Так, — чуть запнулась Гермиона, неловко повернувшись в сторону Крама. — Тут как-то… — Подожди. Виктор наклонился через неё, чтобы проверить замок. Это заняло секунду. Даже меньше. Его плечо оказалось слишком близко. Рука легко задела её пальцы. Случайно. От него пахло чем-то тёплым, древесно-цитрусовым и чуть горьковатым, и Гермиона вдруг совершенно отчетливо поняла, что помнит этот парфюм. Виктор поднял глаза. Очень близко. Гермиона посмотрела на него — и на секунду забыла, как дышать. Она попала. Слово было нелепым, смешным и ужасно точным. Замок щёлкнул. — Теперь откроется, — тихо сказал Виктор. Гермиона резко отвела взгляд. — Спасибо. Я… да. Спасибо. Хорошего вечера, — казалось, сердце выскочит из груди. Дыхания отчаянно не хватало. — Гермиона? — Мне нужно… я просто… Она открыла дверцу, слишком поспешно выбралась наружу и едва не запуталась в подоле сарафана. — До понедельника, — выпалила она и захлопнула дверь быстрее, чем человек после хорошего вечера. Виктор остался в машине, не понимая, что случилось. Это было видно даже через стекло. Гермиона почти вбежала в подъезд, нажала кнопку лифта и только там, в пустом холле, прижала ладони к лицу. — Великолепно, — прошептала она. — Просто великолепно. Телефон завибрировал, когда она спешно стягивала обувь.

— Все в порядке?

Она уставилась на сообщение. Пальцы почему-то сразу стали чужими, а ворох дурацких мыслей не давал внятно сформулировать ответ.

— Конечно. Просто срочно нужно было попудрить носик.

Гермиона посмотрела на то, что секунду назад отправила. Какой ужас. Она медленно опустила телефон.

— Понял

Он ничего не понял. Девушка села прямо на пол в прихожей, все еще в своем сарафане цвета барвинка. Прикрыла глаза. Убежать. Подальше. Снова. Когда становилось слишком важно, слишком близко, слишком невозможно объяснить себе рационально, она выбирала самый проверенный способ — исчезнуть первой. Пока не стало… поздно. Следующий день Гермиона убиралась. Нет, квартира была относительно в порядке, но ей нужно было что-то делать руками. Она протерла полки. Разобрала стопку бумаг. Переставила книги по авторам. Живоглот наблюдал за всем с выражением глубочайшего осуждения и скуки. — Не смотри на меня так. К вечеру Гермиона сдалась. Села на пол перед стеллажом с книгами, взяла телефон и открыла свой плейлист. Она искала не слишком долго — песня сама всплыла в памяти, как будто ждала подходящего момента. Тревожная. Тонкая. С нарастающей струнной линией и голосом, который словно рассказывал о всех своих грехах. Она отправила Виктору ссылку на песню и, пока не успела струсить, быстро написала:

— Мне кажется, она идеально подошла бы к вчерашнему спектаклю.

Отправила. Взрослая, умная, вполне состоявшаяся женщина. Человек, который мог разобрать сложный договор, выдержать встречу с Грюмом и не моргнуть на фразе «у нас срочные правки к финальной версии». И вот теперь она сидела с телефоном в руках и переживала из-за ссылки на песню. Виктор открыл сообщение мгновенно, но ответил не сразу.

— Особенно финалу.

Она выдохнула, откинув голову назад. Потом пришло еще одно сообщение. Ссылка на песню. Название было ей незнакомо.

— А это — к сцене с Маргаритой. Я не люблю границы в музыке. Почему-то думаю, что ты тоже.

Песня оказалась совсем другой: низкий мужской голос, непривычные твердые согласные, ритм, похожий на движение воды в темноте. Из-за непонятного языка она ничего не понимала, но к настроению спектакля подходило.

— Ты прав.

Потом подумала и добавила:

— Про границы тоже.

Через несколько минут она отправила ему песню на греческом, которую любила за невероятный фолковый вайб и припев с надрывом, хотя не знала ни одного слова. Ну ладно, перевод она читала. Виктор отвечал коротко, но спустя время. Значит, реально включал.

— Эту надо слушать вечером.

Гермиона улыбалась, сидя на полу с телефоном в руках и чувством, что разговор идет легче, чем должен. Живоглот подошёл, коснулся кончиком хвоста и ткнулся мордой ей в колено. Гермиона сфотографировала его и отправила Виктору.

— Живоглот согласен с тобой.

— Он выглядит как строгий критик.

— Он просто не любит границы в музыке.

Через минуту пришло фото. На снимке была кошка — миниатюрная, дымчато-серая с небольшими белыми вкраплениями, пушистая, с тяжёлым внимательным взглядом ярких янтарных глаз, будто уже давно разобралась в людях и осталась ими недовольна. Она лежала на краю стола перед монитором, поджав под себя лапы, и смотрела в камеру.

— Это Бася. И она музыку не любит. Вообще.

— Она выглядит так, будто сейчас будет проверять мои документы.

— Бася бы нашла ошибки.

Гермиона невольно улыбнулась.

— Я взял её из приюта. Давно.

Она посмотрела на фото внимательнее. На нахмуренную кошачью морду. На край чужого стола, монитор, провод. Книгу в синей обложке на заднем плане. Гермиона опустила взгляд на Живоглота. Тот устроился рядом, тёплый и уже сонный. Она провела пальцами по его рыжей шерсти и вдруг очень ясно представила Виктора: тихую квартиру, серую кошку у монитора, музыку на незнакомом языке. Почему-то подумала, что у него дома точно есть пара каких-то растений. А еще — что-то деревянное. И где-то лежат несколько бутылок вина, которые он не открывает просто потому что. Она поставила лайк его сообщению. Виктор вышел из сети. Гермиона погладила Живоглота по спине и не стала блокировать телефон.