14:48

      Кухня была её священным пространством, где царили ритм и ароматы. Солнечный свет, густой и пыльный, лился через окно, касаясь её чёрных волос, собранных в небрежный пучок, из которого выбивались отдельные пряди, шелковистые и живые. В ушах плотно сидели наушники, и мир для неё сузился до бита, под который она неосознанно виляла бёдрами, шинкуя зелень. Движения её были плавными, полными невысказанной грации.       Она наклонялась к плите, чтобы попробовать соус, и контур её спины, гибкий и нежный, был совершенством. Она была полностью погружена в свой мир — мир ожидания, мир приготовления всего именно так, как любит он. Она не знала, что он уже здесь.       Томас стоял в проёме двери, опёршись плечом о косяк, и смотрел. Он снял пиджак, галстук был ослаблен. Бледно-голубые, почти прозрачные глаза «цвета хамелеона», как она их называла, были теперь тёмными от концентрации и чего-то ещё — от нежности, смешанной с животным удовлетворением.        Он вырвался с важной встречи, солгав о срочном звонке, движимый смутным импульсом, который привёл его прямо сюда. И теперь он наблюдал за этим частным, ничем не омрачённым спектаклем.       Он видел, как её губы беззвучно шевелятся, подпевая знакомой песне. Видел, как её пальцы сбрасывают со лба выбившуюся прядь. Видел, как всё её тело, расслабленное и счастливое, живёт в музыке. Это была она — не та, которую видели все, а его. Настоящая. Принадлежащая не миру, а этому дому. Ему.       Он оттолкнулся от косяка и замер, словно хищник, знающий, что добыча сама пойдет в руки. Паркет под ногами не скрипнул — он знал каждый сантиметр этого дома, как знал каждую линию ее тела. Сделал шаг. Еще один.       Он приблизился почти вплотную, ощущая исходящее от нее тепло и едва уловимый аромат чего-то вкусного с ее кожи. Она все так же ритмично покачивала бедрами, полностью отдавшись музыке и процессу. Ее рука с ножом плавно скользила по разделочной доске, шинкуя петрушку. И тогда он коснулся ее.       Его ладонь, широкая и теплая, легла на ее талию сквозь тонкую ткань майки. Нежно, но с безоговорочной властью он потянул ее к себе, прижимая спиной к своей груди.       Реакция была мгновенной и инстинктивной. Она резко, с коротким вздохом, похожим на всхлип, развернулась в его объятиях. Рука с ножом рефлекторно дернулась навстречу угрозе, и острая сталь блеснула в сантиметре от его белой рубашки. Они замерли.       Время остановилось. Ее глаза, черные и огромные, были полны настоящего, животного шока. В них читался стремительный перебор мыслей: опасность... Томас... Он... Здесь? В обед? Музыка в ее наушниках все еще играла, но теперь она была лишь оглушительным фоном для нарастающей паники.       Он не отпрянул. Не испугался. Его бледно-голубые глаза, обычно холодные, для всех как лед, сейчас светились странной смесью удивления, восторга и безграничной нежности. Он медленно, не отрывая от нее взгляда, поднял свободную руку. Его пальцы мягко, но настойчиво обвили ее запястье, то самое, что сжимало рукоять ножа.       Это не было борьбой. Он не вырывал оружие, а заставил ее мускулы расслабиться, разжал ее пальцы один за одним, словно разбирая хрупкий механизм. Нож с глухим стуком упал на разделочную доску рядом с изумрудной зеленью.       И только тогда он расплылся в улыбке. Широкой, открытой, редкой для него. В этой улыбке была вся их история — его гордость за ее порывистость, его обожание ее дикой в какой-то степени натуре, его абсолютная уверенность в том, что даже ее инстинкты, направленные против него, в конечном счете служат лишь доказательством их связи.       И глядя на эту улыбку, на его глаза, которые снова стали светлыми и ясными, она тоже рассмеялась. Тихий, срывающийся, почти истерический смех облегчения и радости. Ее тело обмякло в его объятиях, и она прислонилась лбом к его груди, чувствуя, как бешено бьется его сердце — или это стучит ее собственное? Пальцы быстро стянули один из наушников, и она облегченно выдохнула.       Он просто прижал ее крепче, его рука скользнула с талии на ее спину, вдавливая ее в себя. Его губы коснулись ее виска, задевая небрежный пучок, и он выдохнул в ее волосы: — Напугал, породистая?       Она откинула голову назад, все еще прижимаясь к нему всем телом, и ее черные глаза, уже без тени страха, сияли влажным, безудержным счастьем. — Ты всегда теперь будешь так приходить с работы? — ее голос был хриплым от смеха и пережитого волнения. — Подкрадываешься сзади, как охотник? — Только к самой опасной добыче, — парировал он, его пальцы вцепились в ее бедро, прижимая ее еще ближе, и она почувствовала его возбуждение сквозь слои ткани. — К той, что вооружена и очень... очень красива.       Их общение всегда было таким — диалогом взглядов, прикосновений и полунамеков. Поединком, в котором не было победителей и побежденных, а был лишь обоюдный восторг от этой игры.       Он не отпускал ее, позволяя тому первому, резкому испугу и последующему смеху перерасти в нечто более густое, более томное. Его руки лежали на ее талии, большие пальцы медленно выписывали круги на ее обнаженной коже под краем майки. Она все еще была к нему лицом, ее ладони лежали на его груди, но уже не отталкивали, а скорее впитывали его тепло. — Ты пропустил мое сообщение, — прошептала она, запрокидывая голову, чтобы видеть его глаза. Ее голос был низким, обволакивающим. — Я писала, что буду готовить тебе что-то очень... вкусное... — Я получил нечто лучшее, чем сообщение, — его ответ был тихим, густым, как мед. Он наклонился, и его губы не коснулись ее губ, а лишь прошлись по линии челюсти, к чувствительной кожице под ухом. — Я получил живую картину. Мою жену, танцующую на кухне. Одну... Тебе явно чего-то не хватает...       Ее дыхание замерло, когда его язык легким, влажным касанием проследовал по тому же пути. Она прижалась к нему, и ее тело из расслабленного стало податливым, ожидающим. — И… и чего же?.. Томас... Обед... — ее протест был слабым, безвольным. — Забудь про обед, — он прошептал ей прямо в ухо, и от его низкого голоса по ее спине пробежала мелкая дрожь. — Я пришел с работы не для еды...       Его руки скользнули с ее талии ниже, на округлость бедер, и сжали их с такой силой, что она непроизвольно выгнулась, прижимаясь к нему животом. Он использовал этот импульс, чтобы развернуть ее, мягко, но неумолимо. Теперь она стояла спиной к нему. Его руки лежали на ее бедрах, удерживая ее на месте.       Он снова наклонился, и на этот раз его губы коснулись ее шеи, прямо у основания, где пульс отбивал бешеный ритм. Он не целовал, а скорее вдыхал ее запах. — Ты знаешь, что происходит, когда ты так поворачиваешься ко мне спиной?       Его шепот был горячим обещанием. Одна его рука скользнула с ее бедра вперед, вниз, ладонь легла плашмя на низ живота, прижимая ее к себе. Другая рука медленно поползла вверх, под майку, к застежке ее бюстгальтера.       Она не ответила, лишь запрокинула голову ему на плечо, ее глаза были закрыты, губы приоткрыты в беззвучном стоне. Ее собственная рука поднялась и вцепилась в его волосы, не отталкивая, а прижимая его губы к своей шее еще сильнее. — Ты становишься...Моей хорошей девочкой...       Закончил он фразу, расстегивая застежку одним точным движением. Его рука скользнула обратно вниз, и теперь обе его ладони лежали на ее бедрах, крепко держа их. Он медленно, оказывая легкое давление, начал наклонять ее вперед, к кухонному столу. — ...Совершенно и безраздельно.       Он наклонил её вперёд, и её ладони легли на прохладную столешницу. Она чувствовала каждое его движение с обострённой ясностью. Его руки скользнули с её бёдер на ягодицы, сжимая их с почти болезненной силой, а затем раздвинули её ноги шире носками своих туфель. — Вот так, — его голос был густым и властным. — Не двигайся, породистая.       Но она не могла не дразнить его. Когда его пальцы потянули вниз мягкую ткань её штанов, обнажая кожу, она прогнула спину в соблазнительной дуге, предлагая себя. Лёгкий, насмешливый смешок вырвался из её губ. — Торопишься, жемчужина?..       Его ответом было движение — он резко освободил её от последней преграды, и прохладный воздух кухни коснулся её обнажённой кожи. Он замер, любуясь картиной: её согнутое тело, идеальная линия спины, тёмная шелковистость волос, рассыпавшихся по столешнице из-за её подрагиваний. — Нет, — прошептал он, и его пальцы медленно, с наслаждением провели по внутренней стороне её бёдер, заставляя её вздрогнуть. — Я смакую каждый момент. Каждый твой вздох. Каждый сантиметр кожи, который дрожит в ожидании…       Его прикосновения были методичными, неумолимыми. Он раздвинул её пальцами, обнажая самую сокровенную часть, и издал низкий, одобрительный звук. — Вся мокрая, — констатировал он, водя пальцем по её влажной плоти, и она непроизвольно подала бёдрами навстречу. — Вся для меня. И при этом ещё пытаешься острить… А, породистая?.. — Это... Томас…       Выдохнула она, её голос дрожал, когда его палец начал медленные, развратные круги вокруг её клитора, не касаясь его прямо. Он наклонился вперёд, его грудь прижалась к её спине, а губы коснулись её уха. — М? Ищешь слово для того, чтобы охарактеризовать… когда моя породистая задирает зад на кухне?..       Он убрал палец, и она издала звук разочарования. Но он лишь заменил палец на что-то твёрдое и горячее — на себя. Он водил своим членом по её влажным губам, медленно, мучительно, наслаждаясь её сдавленными стонами и тем, как её тело трепетало в тщетных попытках приблизиться. — Проси.       Приказал он ей шёпотом. — Попроси красиво.       Он не спешил. Он наслаждался каждой секундой её томления, каждым прерывистым вздохом, который вырывался из её груди. Его член, твёрдый и уверенный, скользил по её сокровенной влаге, касаясь, но не входя, обещая, но не давая. — Я хочу услышать, как моя породистая жена умоляет меня трахнуть её на собственной кухне.       Она пыталась сохранить остатки дерзости, но её тело предавало её. Бёдра сами искали его, дрожали от напряжения. — Ты… ты сам этого хочешь, — выдохнула она, вжимаясь ладонями в столешницу.       Его губы скривились в улыбке. Он отстранился на дюйм, лишая её даже этого мимолётного контакта. Воздух снова коснулся её пылающей кожи, и она почувствовала невыносимую пустоту. — О, я хочу, — согласился он, и его пальцы снова легли на её бёдра, властно удерживая её на месте. — Но сейчас речь идёт о тебе. О том, как ты признаёшься в своём желании. Скажи.       Она закусила губу, чувствуя, как похоть волнами накатывают на неё. Но сопротивление было тщетным. Её тело кричало о нём. — Томас… пожалуйста… — прошептала она, и голос её сорвался. — Прошу... — Пожалуйста, что? — Он был безжалостен. Его палец снова скользнул по её клитору, быстрый и лёгкий, как удар бича, заставив её вздрогнуть и застонать. — Пожалуйста… войди в меня… — слова, вырвавшиеся у неё, были горячими и влажными, как и её плоть. — Я хочу, чтобы..ты меня взял..владел мной..направлял..пожалуйста... Он издал низкий, одобрительный звук. — Войти? Владеть? Разве хорошие девочки такое просят, породистая?       Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова.       И тогда он вошёл. Не одним быстрым движением, а медленно, неумолимо, растягивая её, заполняя до самого предела. Её крик застрял в горле, превратившись в долгий, сдавленный стон блаженства и боли. Он вошёл полностью и замер, давая ей привыкнуть к этому чувству полного обладания.       Он начал двигаться. Медленно, сначала, позволяя ей прочувствовать каждый сантиметр, каждый прожилок. Его руки держали её с железной хваткой, не позволяя отстраниться ни на миллиметр. Каждый толчок был глубоким, точным, достигающим самой её сути.       Она больше не пыталась дерзить, заигрывать. Её мир сузился до этого чувства — до его тела внутри неё, до его рук на её бёдрах, до его горячего дыхания на её шее.       Он ускорил ритм, и её мысли окончательно распались. Её крики теперь были откровенными, громкими, и ему нравилось, что она не могла их сдержать. Ему нравилось, что её породистость, её утончённость были растоптаны этой животной, всепоглощающей страстью, которую мог разбудить в ней только он. — Моя породистая...       Он не просто двигался — он исследовал её изнутри, каждый толчок был глубоким, размеренным, выверенным до миллиметра. Его руки не лежали на её бёдрах — они владели ими. Его пальцы впивались в упругую плоть, оставляя на ней багровые следы-отпечатки своего права.       Он то замедлялся, почти до полной остановки, заставляя её скулить от нетерпения и тереться бёдрами о него, то вдруг вгонял в неё себя с такой силой, что её тело подавалось вперёд, а грудь прижималась к холодной столешнице.       Одной рукой он схватил её за запястье, пригвоздив ладонь к столу, скрепив их пальцы в замок. Другая его рука была свободной, и она не знала покоя. Она скользила по её вспотевшей спине, чувствуя, как под кожей играют каждый мускул. Опускалась ниже, снова сжимая её ягодицы, раздвигая их, обнажая её ещё больше для себя. Поднималась вверх, под её раскинувшуюся майку, чтобы крупной ладонью охватить её грудь, сжать её, большим пальцем провести по затвердевшему соску, заставив её выгнуться и вскрикнуть. — Надо ведь быть тише, — рычал он ей в ухо, не сбавляя темпа, его губы обжигали её шею. — Все соседи услышат, как тебя трахают…       Но она не могла молчать. Её стоны переливались в сдавленные рыдания, когда его пальцы скользнули вниз, в то место, где их тела были соединены, и нашли её разбухший, невыносимо чувствительный клитор. Он не ласкал его, а водил по нему твёрдыми, быстрыми кругами, в такт своим жёстким толчкам, создавая перегружающую цепную реакцию ощущений. — Вот тут… да?.. — его голос был хриплым от напряжения, он ещё успевал поддевать её, зная, как даже в таком состоянии её смущение накроет с головой.       Она могла только мычать в ответ, её голова беспомощно моталась из стороны в сторону, чёрные волосы прилипли к её лицу. Её свободная рука судорожно искала опору, цепляясь за край раковины.       Он наклонился ещё ниже, прижимаясь грудью к её спине, его дыхание стало горячим и прерывистым прямо у неё в ухе. — Моя хорошая девочка...       Его слова, его тон, его абсолютная власть над её телом в этот момент стали тем последним триггером, который сорвал её с тормозов. Её тело затряслось в мощной, долгой судороге, внутренние мускулы судорожно сжались вокруг него, выжимая из него низкий, гортанный стон. Он сделал ещё несколько резких, глубоких толчков, резко выходя из неё... изливаясь на бедро супруги, его тело на мгновение обмякло на её спине.       Дрожь постепенно стихла, оставив после себя лишь тяжёлое, выравнивающееся дыхание и сладкую, томную тяжесть в конечностях. Он не двигался несколько долгих секунд, всем весом опираясь на неё, его лицо было зарыто в её растрёпанные волосы у шеи.              Затем его губы, всё ещё горячие, коснулись её влажной кожи — не поцелуй, а скорее безмолвное признание. Его руки, что пару секунд назад сжимали её с железной хваткой, разжались. Ладонь, что прижимала её запястье к столу, ослабела, и его пальцы мягко переплелись с её пальцами.       Другая его рука, лежавшая на её боку, принялась медленно, лениво гладить её бок, успокаивая вздрагивающие мускулы.