Часть 1

Я точно уверен, что сны пронизывают строчкой каждую ночь, словно полотно из разных лоскутов. Но когда ты поднимаешь голову от этой швейной работы, то есть просыпаешься, шов уже не такой заметный и слабо зацепляется взглядом. Я вижу отчётливо только дни-лоскуты, которые он связал между собой. Вероятно, я слишком разбалован яркими и насыщенными снами — которые точно отпечатываются во мне, словно клеймо —, что более частые простые еженочные сны кажутся мне пресными, и оттого подробно не запоминаются. А я хотел бы собирать каждый в свою сокровищницу — блокнот, которым обзавелся относительно недавно, и начал после этого смотреть более внимательно на эту тему. Хотя когда я я был не так заинтересован в ночных гостях, яркие сны почаще посещали-сещали меня и я легче запечатлевал их лица. Видимо, так работает тот самый “закон подлости”, на который ссылаются люди в разных своих произведениях: от мультфильмов и фильмов до, прочих медиа до более серьёзных созданий своего ума, типа классических книг и другого искусства. Непосредственно с людьми я контактирую редко и обрывисто для своего исследования, часто я общаюсь только со своим дядей, но и в разговорной жизни этот “закон” нашёл себе обитание. Пока довольно мало бриллиантов в моём сундуке, но своим блеском они греют мне сердце. Этот сон был дивным и приятным, хлыстским, что от удара его я по пробуждение решил быстрее его записать. Он не являлся единственным посетителем, но был единственным запоминающимся. Сперва сон раскрыл мне ландшафт. Он не походил на реальность — хотя и она бывает довольно красочной — скорее на мастерские работы акварелью с её великолепными разводами, переходами и пушистыми краями. Говоря специальным языком, в технике “по-мокрому”. С неба медленно летели к земле крупные, круглые белые мухи. И слышен хруст. Чувствуются покусывания на голой коже огромного невидимого существа — мороза, который обволок всё, как слизь. Ветви деревьев, кустов не лысы, но одеты в снежную шубу. И чем-то напоминают тело плесени в микроскопе с её торчащими гифами. Потом наступил черёд солдата времён второй мировой. У него случилась некая оказия с головой и он видел мир по-особому. Видел их ходячими “живыми трупами”. Находился он в тот день в неком мирном поселени, где солдат принимали очень даже хорошо. По-своему празднично. Ходили девушки в платьях —не будем портить сон логикой, мол почему в мороз такой выбор одежды, в этом и прелесть снов — и раздавали пиво. Губы полумесяцем расположились на лице, середина, как вспоротый живот, обнажала зубы. Глаза прищурены, а точки озорно стреляли на других солдат из щелей. Смех доносившийся прокатывался по ушам. Груди их были вырезаны и вместо них были комичные круглые пятна крови. С живота свисали кишки, держась за брыжейку. Зад тоже вырезан кругами и размывал юбку платья тёмно-красным, почти коричневым цветом, их яркую ткань. В каких-то местах она стала грубой коркой Я то знаю, что кровь со временем коричневеет, где-то в местах напоминающих лессировку — по крайней мере на бумаге — отдаёт чем-то зелёным. И только шёпот изображения напоминает о былом кричащем виде крови. Потому что я временами рисую ею или даже пишу, хотя зачастую просто съедаю. Вспоминая сон на том моменте я захотел рассмотреть эти рисунки. Но подробнее о них позже и вернусь ко сну. Солдаты сотавляли хорошую партию дамам. Кишки так же свисали, склееные с брыжейкой. Ласкает мой мозг эту брыжейку. Рот разорван карминовый и грубый. Между зубов, в их трещинах свернутая кровь. В теле дыры, сквозь которые видно рёбра, на местах конечностей длинные кости — ossa longa. Кисти обнаженны без кожи, мышц и прекрасны их сложные кости. Потом я отдаляюсь от парня, перехожу как бы в вид от третьего лица. Я — беснующийся голос в его голове и приказываю убивать, убить их всех. Мало, что могу вспомнить из дальнейшего. Всё начало двигаться быстро, размылось от скорости происходящего. Но отчётливо слышал женские крики, яростные и растерянные возгласы мужчин, умирающие людские хрипы и последние слова. Резкая смена кадров. Снова вижу от лица парня. Он находится лежачим на трупах, чувствует их острые выступы спиной, в открытом грузовом кузове, неторопливо и шумно едящим куда-то. Серое полотно, с которого падают белые мухи, крыльями касающиеся лица при падении. Конец. Проснулся в желанием поскорее записать всё в сокровищницу, пока крупицы сна не разлетелись по дому и я бы не натыкался на их призрачные умирающие образцы, пока я занимался дневным. Я не погружаюсь в чрезмерный анализ, хотя сны иногда и могут нечто говорить, подобное занятие кажется мне бредом. После этого сна я вспомнил о своих рисунках кровью, как я уже отметил. Продолжал я это дело уже не с такой частой периодичностью, как раньше. Конечно, это была своя кровь. Не помню, почему именно возникло желание добыть её. И почему-то мне в детстве казалось ножом добыть сложнее и страшнее, чем зубами. В малом возрасте для меня казалось важным сделать всё как можно более незаметно, чтобы избежать лишних вопросов и разборок. Поэтому розовой шахтой по добыче красного золота для меня оказался мой укромный рот. Я прокусывал слизистую, затем — не всегда легко — отрывал выделенный кусок, и тогда красная змея ползла по моему языку прямо в горло. Может показаться, будто испить с подобных действий получиться совсем уж мало, но с особым рвением, трудолюбием и главное терпимостью получалось набить полный рот, и тогда глоток казался ещё вкуснее. Место укусов становилось нежным, очень чувствительным и неровности языка казались асфальтом. А так я порой умудрялся обкусать целый рот. После такого пира любой напиток и любая еда приобретали привкус крови. Помню, как однажды по ночам я мог выплевывать кровь на письменный стол и затем слизывал, надеясь, что в комнату не ворвётся дядя проверить, сплю ли я. Из любопытства я пробовал добывать кровь и из других мест, но быстро утратил к этому интерес. Мой выбор пал на бедро , потому что его легко обхватить, притянуть к себе. И начали мои ротовые кости буравить путь очередной змеи наружу. Это оказалось сложным, у меня не получилось. Во-первых, это оказалось гораздо больнее, чем накопать слизистую, а боль я терпеть не люблю. Во-вторых, кожаные ткани оказались весьма крепкими и так просто их не разорвать. Задача гипотетически выполнима, но для этого нужно быть терпеливым мазохистом, готового на долгие раскопки. Но я любитель быстрого результата в минимальным количеством неприятных телу эффектов. Потом я заинтересовался творчеством с помощью природной краски. Если настраиваться на этот процесс серьёзно, то можно довольно скоро разочароваться, потому что художественный материал не хорош. Он сложный в управлении, как дикий конь, и неровный по причине того, что часть крови слепляется в комки. Но если подступить к процессу заранее игриво, то можно получить щекотливое удовольствие. Хотя я и пытался скрыть от дяди свои увлечения, он через какое-то время узнал о них. Наверняка тогда я наиболее старательно обкусал рот. Тогда щёкм, слизистая за зубами опухала, покрывалась бело-жётлыми участками. И, наверное, при разговоре губа предательски раскрыла их. Дядя тут же спросил, что это и побоялся, будто со мной случилось нечто болезненного толка. Тогда пришлось признаться к моей любви к вкусу крови и занятиях с этим связанных. Он спокойно мне сказал так больше не делать, потому что я, видите ли, могу задеть нерв и пожалеть об этом, а это мне незачем, и чтобы я не вздумал пить чужую кровь, иначе заболею СПИД-ом. Честно, подобные манипуляции с кровью сводят меня немного с ума. Я начинаю чувствовать необычный прилив энергии, жжение в передней части головы и словно бы быстрое движение шарика в черепушке, как в гироскопе. Такое состояние ума обычно толкает меня на опрометчивые поступки. Возможно, мой закрытый образ жизни вдохновляет меня на изобретательность в плане своих занятий. Дядя запрещает мне уходить далеко от дома и некоторых территорий леса. Он говорить, что это опасно, но сам выходит дальше положенного и посещает город. Это порождало многие мысли, и в конце концов я решился попробовать запретное втайне. Я ведь должен увидеть вживую существ, которые я наблюдал с детства на дисках. Люди оказались не такими, как в фильмах. Вероятно, художественное выражение заставило образы преувеличить черты своего оригинального источника. За людьми, тем не менее, было интересно наблюдать, хоть они и казались некого рода скучноватыми. Гулять по городу, его разным углам, магазинчикам и прочем было увлекательно, и я чувствовал себя круглым червем, разгуливавшем по путям кровеносных сосудов и в органах. И после прогулки я заседал вновь в кишке, то есть в своём доме. Иногда внешний мир сам приходил к нам, точнее к моему дяде. И тогда зачастую он отгонял меня в мою комнату и запирал. Изредка приходили ко мне. Приходил один человек, некий знакомый врач дяди, когда я чем-то болел, и он давал тому деньги за моё лечение. И было это всё пропитанно странной атмосферой. Мозг не может подобрать слов, только неописуемые ощущения и образы без речи. Я часто испытываю сложности при описании, ведь я мыслю картинками, ощущениями, запахами. При помощи слов я будто перевожу с другого языка. Однажды дядя сказал, что любой перевод — адаптация, и от того не двойник оригинала. Наверняка, из-за этого аналитическая часть меня не поймёт меня целого, мои интересные и непонятные глубины.