• 3.6 • Прыжок с парашютом и дневник

42

                  Самолёт сел поздно вечером 7 февраля в Тегель. Лейбл снимал Ксавьеру номер в отеле RAMADA в центре города. Парни уже были там — приехали сутками раньше. Нам же всё организовал MTV.                   Следующим утром состоялась неформальная встреча в клубе Lido. Мы обсудили сет-лист и правила Unplugged. Вечером на примерку привезли готические костюмы от «Dark Velvet Atelier» — для рекламы бутика в титрах. Суббота и воскресенье — одни сплошные интенсивные репетиции. Сейчас общение с другими людьми для меня было катастрофически необходимо и являлось живительным кислородом, однако первый вдох давался обжигающе больно. Каждый раз я словно заново социально рождался.                   В понедельник мы репетировали с «пробной» аудиторией — только друзья и команда MTV. Во вторник сделали финальные штрихи, и дважды прогнали сет уже в костюмах. Декораторы MTV возились со сценой: красные шторы, канделябры со свечами, розы. В среду состоялась генеральная репетиция. За всей этой рутиной ко мне незаметно вернулось ощущение прежней жизни. Та короткая случайная встреча с Жюльет в аэропорту помогла встать на переломанные ноги. Эли знала, что я её искал, но даже не попыталась выйти на связь. Мысли об этом придавали сил двигаться дальше.                   Четверг, четырнадцатое февраля, настал слишком быстро. Зал был заполнен сотней приглашённых гостей, включая команду MTV. Нервничал не только я, но и парни — первое выступление спустя долгое время, да ещё и в прямом эфире. Мы не имели права на ошибку.                   Заиграло интро, и я вышел на сцену под сдержанные аплодисменты. Мы начали с акустических версий старых хитов. Затем добрались до эксклюзива… Боль всё ещё жила во мне, когда я пропевал «dans les rues de Paris», но я ощущал, как медленно проникающая под кожу музыка исцеляет.

      43

                  Дни полетели стремительно быстро. Через неделю состоялась съёмка во Франкфурте на заводе Harley-Davidson. К концу февраля пришли холодные дожди и превратили снег в серую слякоть.                   Март был ветреным и влажным. Неимоверно хотелось тепла, весны и хоть каких-то перемен. Эти угрюмые чёрно-белые картины за окном, голые деревья, сырость и каркающие вороны вызывали непреодолимое ощущение, будто природа и вовсе не сможет пробудиться от зимней спячки. Где-то я читал, что наибольшее количество самоубийств приходится на март. «Влияние времён года на суицидальное поведение» — кажется, так называлась статья. Моя депрессия тоже частенько обострялась именно весной. Но я никогда всерьёз не хотел кончать жизнь самоубийством, даже тот случай со снотворным был скорее блефом, дешёвой актёрской игрой перед самим собой. Да он и не отличался особой креативностью. Отравление — это уж слишком скучно. А что есть «интереснее»? Какие способы вообще существуют, какой из них самый популярный? И я закрылся в кабинете, выискивая информацию на просторах всемирной паутины. Смерть через повешение занимала почётную первую строчку. Ниже — огнестрельное оружие, которое являлось менее популярным лишь из-за того, что было легализовано не во всех странах. На третьем месте — выбранный мной способ. М-да, банальщина.                   — Штэф, через полчаса запись.                   В комнату вошёл Тони и недоверчиво покосился на монитор.                   — Да всё в порядке, — усмехнулся я. — Только Майеру не вздумай звонить.                   — Зачем ты это читаешь? — спросил он и сел рядом.                   — Хочу написать рассказ.                   — Рассказ?                   Нотки скепсиса прозвучали в его голосе.                   — Угу.                   Я открыл очередной сайт в новой вкладке.                   — Там кто-то должен умереть? Покончить с собой?                   — Возможно, ещё не определился… Пока вот стало интересно, какой способ самоубийства самый необычный. Хочу найти что-то оригинальное…                   Я перешёл по следующей ссылке.                   — Если об этом написали в интернете, это уже не «оригинальное».                   — Слушай, а твой котелок и впрямь варит, — усмехнулся я.                   — Бывает, — засмеялся и он, придвинув стул ближе. — И что пишут?                   К вышеупомянутому можно добавить кровопускание, прыжки с высоты, прыжки под колёса транспорта, утопление…                   Тони принялся зачитывать статью вслух:                   — Обезвоживание, голодание… Это вообще возможно?                   — Да уж, и правда, ничего оригинального.                   Я закрыл ноутбук.                   — Точно всё нормально? — опять настороженно спросил Тони.                   Я только коротко кивнул, и мы спустились в студию.                   Мне нужно научиться ценить поддержку тех людей, что меня окружают. В последние месяцы я был крайне резок со многими, порой даже вспыльчив и груб. И сейчас, когда прошедшее время опустилось на дно памяти болезненным осадком, откуда-то из глубин души стали доноситься колкие нотки угрызений. Я чувствовал себя виноватым перед многими и всеми возможными способами старался сгладить свои косяки.

44

                  К началу марта работа над нашим седьмым студийным альбомом была официально завершена. Мы долго ломали голову и над обложкой, и над его названием, но ничего придумать не могли. А потом всё произошло в одночасье. Было солнечное воскресенье. Пасха. Брат с женой, племянником и мамой приехали в гости. За ними следом — отец. Чуть позже на пороге появился Ксавьер с корзинкой яиц. Пришли и парни. К полудню в столовой для всех гостей уже не хватало места. И, спустив с чердака обеденный стол, мы поставили его на заднем дворе на зелёной лужайке. Мама с Моникой нарезали фрукты и овощи. Маркус пытался поймать соседского кота, с воплями носясь вокруг деревьев. Том и Крис выносили усилители из студии. Густав уже сидел на нашей заранее возведённой сцене и постукивал по барабанам, Михаэль подключал гитару. А я распевался, наблюдая, как отец, Ксавьер и Тони возились с угольным грилем. Дым и пепел от раскалённых углей носились по двору.                   — Ashes, — обратился я ко всем сразу. — Давайте назовём альбом «Ashes».                   Парни оторвались от своих занятий, и первым утвердительно хмыкнул Крис. За ним подхватили и остальные.                   — Пепел или прах? — спросил Том. — В любом случае, мне нравятся оба варианта. Пусть будет «Ashes».                   Мы исполнили несколько новых песен, и вскоре, услышав музыку, к нам присоединились Эберты.                   — Слушай, отлично звучит! — первым вскрикнул Йенс, как только мы доиграли последнюю на сегодня песню.                   — Да, не дурно! — рассмеялся брат.                   — Если вы не определитесь в ближайшие дни и с обложкой, я выберу на своё усмотрение, — сказал подошедший с тарелкой сосисок Ксавьер. — Держите, — протянул он. — Раз назвали «Ashes», так давайте что-то такое в виде пепла и нарисуем…                   — Я вот только что предлагал какую-нибудь девицу в костюме ведьмы и костёр. Ну… чтобы её сжигали, будет отсылка к песне про жертвенного ягнёнка. Но он, — Михаэль толкнул меня в плечо, — назвал это «безвкусным и пошлым». Пф!                   — Оставь девиц в покое! — засмеялся Том. — Я тоже считаю, что это не подходит.                   — Крис? — Ксавьер обратился к тому, хрустящему яблоком.                   — Без понятия! — Крис пожал плечами.                   Но следующим хмурым утром, пока я пил кофе в столовой и строил планы на день, идея нашла меня сама: на толстой ветке клёна сидел большой чёрный ворон, похожий на обугленный кусок полена. Я взял тетрадь и, как смог, нарисовал его, но не на ветке, а на старом деревянном кресте, под которым дотлевал костёр: чёрные угли с прослойками серого пепла. Частицы пепла кружили в мёртвом воздухе. Крест у основания был опалён, но не сгорел. Разум вмиг обожгла внезапная мысль: костёр — это огонь, это свет, а ворон — это само воплощение тьмы. Однако именно он остановил пламя, чтобы спасти крест — символ веры. Тьма, что спасает веру от полного исчезновения в огне… Он стал идеальной антитезой самому концепту света.                   Тем же вечером я отнёс свой эскиз Йенсу, и он нарисовал более презентабельную вариант. Я разослал фото парням и получил от всех короткие сообщения: «OK», «Отлично», «Сойдёт». В конце недели был анонсирован релиз альбома.                   Параллельно с работой группы я, Ксавьер и присоединившийся к нам Том решили записать пару песен для нашего сайд-проекта, что родился в нью-йоркской тюрьме. В перспективе планировали снять клип и отыграть несколько шоу. Дел хватало, чтобы я не забивал голову разной чепухой. Я усердно работал над голосом, записывал и сводил песни молодых команд. Облюбовал спортзал, находившийся неподалёку и ставший для меня персональным храмом. В начале апреля последовала череда разъездов: мы стали выступать на различных радиостанциях, курсируя между городами, давать интервью печатным и интернет-журналам. Болезненно завершившиеся отношения наконец, спустя почти полгода, закончились и для меня.                   Потом незаметно подкрался день моего рождения, а за ним выходные. Приехала семья: родители с братом и друзья. Я снова накрыл стол в саду на заднем дворе, но вечером начался дождь, загнавший нас в дом. Однако, несмотря на ненастье, день вышел тёплым. Мы много говорили и ещё больше смеялись. Застелили пол в столовой пледами и подушками. Принесли гитары, вина и еды. Дождь барабанил по крыше, наполняя комнату домашним уютом, и родители пустились в воспоминания о моих детских годах, вскоре к ним подключился и Том, с которым мы были знакомы едва ли не всю нашу сознательную жизнь. А потом Ксавьеру позвонил кто-то из студии GUN, и он сказал, что у группы Даниэля намечаются два шоу в Эссене и Бохуме и меня приглашают исполнить песню, совместно записанную в ноябре. Родители тут же попросили сыграть её. Крис протянул гитару. Я запел и вдруг ощутил, как мне чертовски не хватает сейчас Эли. Или это пара глотков красного вина так отозвалась в сознании?

45

воскресенье, 20 апреля

                  Ранним утром воскресенья парни, Ксавьер и брат потащили меня куда-то для вручения главного подарка. И уже через час мы оказались близ побережья. Выше — несколько оздоровительных санаториев, клиник, баз отдыха. Ещё где-то тут находился гольф-клуб. Должно быть, именно туда мы и держали путь. По обе стороны автобана протянулись зелёные поля густой молодой травы, словно подтверждая мою догадку. Но я ошибся.                   — Идея принадлежит Тому, — сказал Ксавьер, припарковав машину у металлических ворот с табличкой «Аэроклуб».                   И пока мы шли по тропинке из декоративного камня к одноэтажному белому зданию, я успел испытать всю палитру чувств: ужас, смятение, восторг, панику, предвкушение.                   — Не знаю, хочу ли я это делать, — посмотрел я на яркие парашюты, аккуратно сложенные у стены ангара.                   — Брось! — ободряюще похлопал по спине брат. — Мы прыгнем над водой.                   — А как выберемся на берег? Вплавь?                   — Нас подберёт катер, — улыбнулся Ксавьер.                   — Так вода же холодная.                   — Он вечно так нудит? — обратился брат к парням, и мне стало стыдно.                   — Наденем гидрокостюмы. К слову, я тоже изначально скептически воспринял эту идею и, как и ты, в небольшом ужасе, — сказал Крис, рассмеявшись. — Если быть точнее, уже здесь готов обосраться.                   — Хорошо, что ветер слабый, — тотчас подбодрил Михаэль.                   — Доброе утро! — поздоровался с нами усатый мужчина в коричнево-зелёном военном камуфляже и махнул рукой в сторону поля, где уже стояла небольшая группа парней.                   — Доброе утро! — ответили мы и направились за ним.                   Пока сидели на пластмассовых стульях, попивая привезённый с собой в термосах чай, слушали инструктаж. Обучение длилось час или чуть дольше, а когда инструктор заговорил о технике приземления, группировке, правильной постановке ног, я понял, что брат просто шутил — ни над какой водой мы прыгать не будем. Сразу же захотелось от всего отказаться, но спасовать в последние минуты — не дело. Пересилил себя.                   Закончив со всеми формальностями, мы наконец переоделись в арендованный камуфляж и направились к другому инструктору.                   — Прыжок у вас на автомате, — сказал он, пристегивая мне к левому плечу вытяжную ленту. — Всё будет нормально. Как только шагнёшь за дверь, эта лента дёрнет медузу, и основной купол раскроется. Руками ничего не трогаешь, просто считаешь до трёх. Если к трём секундам ничего не произойдёт — сразу хватаешь вот эту красную ручку на животе и дёргаешь изо всех сил — сработает запаска.                   Наличие двух парашютов за спиной, безусловно, вселяло уверенность, что мой прыжок не обернётся трагедией или переломанными костями. В дополнение ко всему нам выдали специальные защитные шлемы и антиветровые очки. Кто-то отдал команду о начале посадки, и мы заняли свои места.                   Самолёт загудел, помчался по взлётной полосе и, разогнавшись, оторвался от земли. Мы поднялись на сотню метров, и инструктор, одним махом распахнув дверь, скомандовал осмотреть местность. Моё сердце едва не выпрыгнуло из груди уже сейчас.                   А дальше всё пронеслось стремительно быстро. Я понял, что мы набрали окончательно нужную высоту, когда сидящий напротив меня парень выскочил из самолёта как ошпаренный. За ним следом пошёл Крис, крикнувший нам что-то напоследок, но из-за гула ветра и мотора расслышать его было невозможно. «Ты», — жестом указал на меня инструктор и, глубоко вдохнув, я рванул к двери. Скрестил руки на груди, как учили, и без колебания шагнул в пустоту. Секунды пронеслись крошечной вечностью, а из головы вылетел весь недавний инструктаж. Только когда я ощутил сильный рывок, резко подбросивший меня вверх, то осознал, что мой парашют раскрылся, и теперь необходимо проверить — до конца ли, и не перекрутились ли стропы. Убедившись, что всё в порядке, я выдохнул с облегчением. Паника отступила.                   Я даже не представлял, насколько здесь, наверху, тихо. Такой обволакивающе-мягкой тишины на земле нет. Каково же должно быть в космосе? Я поднял голову вверх — поодаль летел Ксавьер, ещё дальше — брат. Вслед за тишиной на возбуждённое сознание опустился абсолютный совершенный покой. Это было похоже на смерть и воскрешение. Словно по венам пустили самый сильный химический концентрат счастья. Зелёные луга, тени облаков, скользящие по траве, бесконечное синее море и словно игрушечные машины и дома — невероятный вид. Я был рад, что решился на прыжок.                   Но вот земля стала приближаться и сердце бешено забарабанило в груди. На удивление быстро вспомнив указания инструктора и последовательность всех действий, я откинулся на спину и упал на мягкую траву. «Хей!» — откуда-то донёсся крик. Обернулся — в сотне метров от меня стоял Крис и семафорил руками. Мы вышли с ним на широкую просёлочною дорогу — условную точку «сбора прыгунов», — вдоль которой неспешно ехал внедорожник, подбирая счастливых парашютистов. В том, что все они пребывали в состоянии полной эйфории, я был уверен.

46

                  День был ясным и тёплым, но вдоль линии горизонта между морем и небом протянулась тёмная полоса туч. Возможно, надвигался шторм. Мы не торопились возвращаться домой, сидели у побережья, ели привезённый с собой ланч, обсуждали пережитые эмоции.                   — Я когда прыгнул, почему-то был уверен, что парашют не раскроется, — поглядывая в небо, сказал Том.                   — То есть ты остался разочарованным? — рассмеялся Густав.                   — Я об этом тоже подумал. А когда тот раскрылся, даже как-то…                   — А я надеялся, прыжок выбьет дурь из твоей головы, — покосился на меня Ксавьер.                   — Вот если бы парашют подвёл, тогда удар точно бы выбил всю дурь.                   — Это вы сейчас о чём? — спросил брат, с подозрением поглядывая на обоих. Ему я ничего не рассказывал ни об Эли, ни о Париже.                   — О делах сердечных.                   Михаэль вытащил из рюкзака две банки пива и протянул одну мне. Но я совершенно не горел желанием погружать и так пребывающее в эйфории сознание в смог алкогольного опьянения.                   Ксавьер и Том в бесчисленный раз принялись обсуждать «природу женщин», и моё приподнятое настроение моментально улетучилось. А позже мы и вовсе заговорили о моей личной жизни.                   — Я тебя понимаю, — сказал брат, но вот я не понял его начала. — Примерно месяц назад ко мне приставили молоденькую ассистентку. Она всё знаки там всякие посылала. А на прошлой неделе меня с ней направили в Бельгию, провести презентацию нашей новой сельскохозяйственной техники. Ну… и… как-то так получилось…                   — Моника знает?                   — Нет. Это было разово и, надеюсь, больше не повторится, — отмахнулся он и сделал глоток пива, но поперхнулся я.                   Признаться, его откровение стало для меня настоящим сюрпризом.                   Том бродил вдоль берега, разговаривая по телефону. Ксавьер и брат выглядели так же мрачно, как и надвигающиеся тучи. Рискну предположить, что и на моей физиономии нарисовалась похожая маска недовольства. Повисла пауза.                   — Слушай, — надрывно просипел Ксавьер, нахмурившись. Крис протяжно выдохнул, и я понял, что данный жест был адресован не брату, а мне. — Я её видел, — почёсывая макушку, сказал он и тут же замолчал.                   — Кого?                   — Твою Дэниэль, — ответил он, и Крис нахмурился ещё больше.                   — В Берлине? С Хюттером?                   — С кем?                   — Ты издеваешься?! Или это ваша очередная шуточка?                   Ксавьер начал рассказывать о своей короткой поездке в Париж в начале недели, о делах лейбла, словно намеренно медленно подводя к сути дела.                   — Мы обедали в этом саду у Сены, — защёлкал он пальцами, припоминая название, — там ещё музей искусств… Ну, в общем, она была там. Гуляла.                   — Одна?                   Он вновь выдержал паузу, сделав глоток колы, и кивнул.                   — Почему ты не сказал раньше? Или?..                   Я сам не знал, о чём хотел спросить: «Почему не позвонил из Парижа и не дал ей трубку? Почему не узнал её номер или не привёз назад?» Сердце пронзительно закололо, и я вдруг ощутил, что, окажись она в эту секунду передо мной, я и не нашёл бы, что спросить. Её объяснения уже утратили для меня всякое значение. Моя жизнь только наладилась. Я привёл себя в форму в прямом и переносном смысле этого слова. И ещё совсем недавно был переполнен восторгом, но вот Ксавьер ошарашил этой новостью, и будто что-то невидимое и холодное, схватив за лодыжки, потащило к обрыву ада.                   — Куда уж раньше? Парни предложили вообще не говорить тебе…                   — Но мы с ней, эм… Как бы выразиться мягче… побеседовали. Она обещала вернуться в Германию в ближайшие дни.                   — Ты настолько запугал девушку? — засмеялся брат.                   — Я-то как раз настоятельно рекомендовал ей держаться и от Германии, и от Штэфана подальше, — возразил Ксавьер.                   — Какая забота, — нервы предательски подвели, и я ненамеренно сорвался, обрушивая свой едкий комментарий на Ксавьера.                   До дома мы ехали, не обронив ни слова. Ксавьер вёл мою машину, я сидел рядом и переключал радио со станции на станцию, пытаясь заглушить надрывный храп уснувших Тома с братом.

47

                  — А вот и дети! — открыла нам дверь мама с кухонным полотенцем, перекинутым через плечо.                   Отец вышел из моей спальни. И судя по его помятому виду, он только проснулся.                   — Ужин готов! — сказала мама, и все проследовали за ней в кухню, откуда доносился тёплый запах оладий и свежезаваренного чая.                   Мы расселись за маленьким столом, родители засуетились перед нами с чашками и тарелками. Отец поинтересовался, как прошла игра, и брат сознался, сказав, что мы ездили вовсе не в футбол играть. Мама отреагировала крайне спокойно — совсем на неё не похоже. Затем, сев рядом, начала расспрашивать о наших впечатлениях. Почему этого не было в детстве? Почему только спустя столько лет стали проявляться проблески того, словно мы и в самом деле семья? Почему раньше аперитивом к каждому ужину был скандал?                   — Что-то у меня нет аппетита, — сказал я и, встав из-за стола, направился в душ.                   Стоя под струями прохладной воды, я понял, что моё настроение подпортил не семейный ужин, а недавняя новость. Я слишком часто противоречу самому себе, порой и вовсе лгу. Наверное, это некая защитная реакция организма. Я играю перед собой роль, будто находясь под критическим взглядом публики. Но зал пуст и на сцене я один. Должно быть, так ведут себя верующие. Во что верю я? В силу самоубеждения? Вот только ни черта не выходит. Я говорю себе, что меня больше не беспокоит прошлое, но стоит ему зазвучать далёким отголоском, как я готов бежать на призрачный зов эха.                   Пока все были заняты ужином, я незаметно выскользнул из дома. Сел в машину, завёл мотор и поехал к её дому.

48

                  Бледно-жёлтая четырёхэтажка, зелёная листва лип и розовый закат. Почему-то эти цвета, согревающие улочку, замораживали во мне остатки жалких чувств. И вслед за этим холодом опустилось невесомое, и в тоже время невыносимое своей тяжестью ощущение полной необратимости всего того, что некогда было между нами. Я понимал, мы уже никогда не будем вместе. Я не хотел этого. Доверие после разрыва невозможно восстановить. Но, пожалуй, я бы хотел заглянуть в её глаза в последний раз. Хотел бы услышать лживую правду, чтобы тогда и я смог сыграть свой финальный аккорд наших отношений. И пока я, зарывшийся в своих мыслях, стоял перед её дверью, со мной поздоровалась фрау Рубинштейн.                   — Добрый вечер, — ответил я, улыбнувшись старушке.                   — Дэниэль вернулась?! — спросила она, удивлённо заморгав.                   Я солгал. А потом словно сработала цепная реакция: за первой ложью последовала вторая, зарождающая в мыслях какие-то безумные идеи. Старушка так легко покупалась на всю мою несусветную чушь!                   — Эли жила у меня, — нагло врал я, — а сейчас уехала повидаться с матерью в Монреаль. В последний раз мы летали туда на Рождество…                   Фрау Рубинштейн непроизвольно трясла головой, отчего складывалось впечатление, что она соглашалась с каждым произнесённым мною словом, и, задавая встречные вопросы, лишь помогала лгать дальше: я рассказывал о Жюльет, упоминал название клиник, затем завёл речь о Новом годе в Париже, отпраздновав который, мы якобы вернулись в Германию.                   — Так что же вы хотите ремонтировать? Может, инструменты какие нужны? — тактично поинтересовалась старушка, после того как я сочинил очередную историю о сломанном замке.                   — Нужно целиком менять. — Для пущей наглядности я подёргал за ручку. — Дэниэль хотела взять с собой какие-то учебники её отца, но ключ опять застрял и сломался. Мы боялись опоздать на самолёт, поэтому пришлось повременить с починкой. Думаю, завтра займусь, — незаметно запихнул я в отверстие фантик от жвачки, найденный в кармане.                   Удивительно, почему я не вышиб эту деревянную дверь ещё в ноябре? Быть может, удалось бы отыскать новый адрес Эли или её телефон. До недавней поры проблем с законом у меня не было, но после Парижа, тюрьмы в Нью-Йорке и прыжка с парашютом меня мало что могло напугать. Я не планировал делать ничего из ряда вон выходящего в её квартире. Ну, разве что порыться по ящикам в поисках каких-то ответов, которые объяснили бы наше скоропостижное расставание. Почему я не сделал этого раньше? Почему не додумался до этого? Эта вновь возникшая нездоровая одержимость поиска истины впрыскивала в и так кипящую в венах кровь новую дозу адреналина, возвращая на тропу безрассудства.

49

понедельник, 21 апреля

                  Следующим утром я незаконно сменил замок на её двери, но кроме мучительно-болезненных воспоминаний не обнаружил ничего. Квартира была пуста, а на мебели лежал приличный слой пыли. Окна были плотно закрыты, отчего в комнатах пахло чем-то обветшалым. И я уже было собрался уйти, но, заметив корешок книги, задержался у полки в кухне. «Сказки Братьев Гримм». Я раскрыл книгу, усевшись на единственный стул. «Моей отважной Эли» — всё то же посвящение и фотография молодой Жюльет.                   Это был ещё январь — время моей изоляции от внешнего мира. Ксавьер натравил на меня какого-то психолога, который упорно пытался промыть мне мозги эдакими зазубренными фразочками из учебников. Он много цитировал Фрейда, и мне казалось это смешным, словно он больше и не читал никого. На третьем сеансе моей «терапии» этот картавый докторишка заговорил о воспоминаниях. «Вы взрослый деятельный человек» — построение каждого его предложения начиналось с подобных слов. Особое удовольствие ему доставляло слово «деятельный», он смаковал эти звуки, точно разжёвывая фруктовую конфету. «А деятельные люди не живут воспоминаниями о прошлом, — безапелляционно заявлял он, таращась через экран ноутбука. — Для здорового, деятельного человека важна память, обращённая в будущее». Четвёртый сеанс терапии не состоялся — я заблокировал его в Скайпе, продолжая обращать память в прошлое.                   Когда я сочиняю тексты песен, то вдохновляюсь многим, но если речь заходит о рифме и аллитерации, то моим основным источником вдохновения являются песни других исполнителей и поэзия. Я не большой поклонник творчества Байрона, но заинтересовался его произведениями лишь после того, как прочитал в какой-то статье, что Байрон прославился за свой «мрачный эгоизм». Мне понравилось то, как мой внутренний голос озвучил эти слова: «Мрачный эгоизм». Звучало красиво, вызывающе, угрожающе и таинственно. Я прочитал небольшой сборник его стихов. Но на удивление в памяти застряло не какое-нибудь звучное четверостишие, а лишь одна короткая строчка: «Говорят, что надежда есть счастье…», а дальше он писал, что воспоминания хранят в себе надежду. Тогда я не согласился с ним, но сейчас, держа в руках раскрытую книжку сказок, был не согласен с собой тогдашним.

50

                  К четвергу я смирился с мыслью, что проникать в квартиру Эли самым что ни на есть вероломным образом стало моим ежедневным ритуалом. Я ждал её возвращения. Мне безумно хотелось застать её с тем Хюттером или с кем-то другим. Тогда бы я просто ушёл, освободившись от воспоминаний, надежды и иллюзорного счастья.                   В пятницу мы уехали в Гамбург, в субботу дали интервью на радио и сыграли несколько песен из грядущего альбома. Мне пришлось прервать череду своих визитов. Но, вернувшись обратно в тот же день, вернее было бы сказать «ночь», я снова поехал к ней. В окнах света не было. На часах почти полночь. И только когда я отомкнул дверь, пройдя внутрь, на меня снизошло, что ключ от её нового замка был лишь у меня. Завтра последнее воскресенье апреля — отличный день, чтобы вернуться. Вымотанный дорогой и выступлением, я решил заночевать здесь.             Но утром меня разбудил не ожидаемый мною звонок или глухой стук в дверь, а барабанная дробь дождя, расстреливающего подоконник и моё лицо, влетая внутрь сквозь распахнутое окно. С улицы веяло весенней прохладной свежестью, а в комнате пахло всё той же затхлостью, вдобавок витали крошечные пылинки, раздуваемые порывами ветра; и вместо того, чтобы поспешно покинуть квартиру и поехать домой, я принялся наводить некогда царившую здесь образцовую чистоту. А закончив с уборкой, заказал себе коробку пиццы. Два безвылазных дня я провёл в её квартире. Спал, ел, читал. Ко мне вернулась хандра и депрессия.                   Во вторник я заехал домой за кое-какими вещами и решил остаться в квартире Эли до тех пор, пока она сама не вернётся. Завесил уши фрау Рубинштейн новой порцией лапши, мол, у меня дома ремонт, и я пробуду здесь до приезда Эли.                   Первым о моём местонахождении узнал Тони. А потом новость дошла и до Ксавьера. И в ветреное хмурое утро второго мая он разбудил меня оглушительным барабанным стуком. Я сперва решил, что это полиция. Эли явно не могла бить по двери с такой звериной силой. Ксавьер прочитал мне нравоучительную лекцию. Но я наотрез отказался покидать квартиру, пока не увижусь с Эли.                   — Если ты, конечно, не наврал о её скором приезде.                   — Нет, — мотнул он головой. — Ты понимаешь, что возвращаешься к началу? Ещё какие-то недели, и начнутся летние фестивали. Если ты намерился закрыться здесь с этим, — кивнул он на пустые коробки из-под пиццы, — то хотя бы следи за своей формой.                   Я заверил его, что держу ситуацию под контролем. И всё, чего хочу — лишь узнать чёртов смысл, заключённый в предложениях оставленной ею записки и нашего расставания. Ксавьер понимающе закивал, сказав напоследок «хорошо».                   Но и утро субботы началось с похожего животного стука. Очевидно, Ксавьер и не думал уезжать. Швырнул мне под ноги мою же пару кроссовок, вероятно, наведавшись ко мне домой, и потащил с собой в парк на пробежку. Самопрезрение вернулось, и я вдруг понял, что если позволю этому чувству поглотить себя вновь, закончу в больничной палате с каким-нибудь очередным воспалением. Но часовая пробежка вернула к жизни. И я опять пообещал и ему, и себе, что буду держать руку на пульсе. Однако и в воскресное утро он разбудил меня ровно в семь часов, барабаня кулаками в дверь.                   — Тебе заняться нечем?                   Открыв ему дверь, я направился обратно спать.                   — Как видишь, утопаю в делах, — съязвил он, отфутболив мои кроссовки в сторону кровати.                   Но всякий раз, что он силком тащил меня на пробежку, мне удавалось отвлечься от зацикленных мыслей. Потом он возвращался в Бохум, где на время продакшена альбома было необходимо его присутствие, а я ехал в студию — работал там допоздна, но ночевал по-прежнему в квартире Эли. Однако ночью мои воспоминания разыгрывались с неистовой силой, и утром пропадало всякое желание двигаться дальше. Но наступали семь часов, приезжал Ксавьер, и мы шли в парк. Мне было до тошноты стыдно, что он снова нянчится со мной, а он отшучивался, говоря, что в поезде ему спокойнее работается.                   Так продолжалось до середины следующей недели. И вот в один из дней, решив, что так больше не может продолжаться, я принялся паковать свои скудные вещи. Доставая укатившийся под кровать мяч, я обнаружил там в пыльном углу какой-то блокнот. Пролистал страницы и понял, что это тот самый дневник Эли, в котором она писала о блинчиках и слезах. Но после той записи все остальные оставленные ею заметки были на французском языке. Я окинул взглядом две книжные полки и, к своему удивлению, действительно заметил французско-немецкий словарь. Взяв его и карандаш, я уселся за столом в кухне. Предложении на пятом мои нервы сдали — перевод казался неточным и корявым. Тогда я принялся просто искать в этих красиво выведенных буквах своё имя. Не нашёл. Взял дневник и отправился в типографию. Отксерокопировал все пять страниц заметок и поехал искать бюро переводов. Нашёл. Сдал. Заплатил сто евро. Сказали, к утру всё будет готово. Нужно было занять мысли работой. И я провёл за компьютерами в студии часов семь. Заснул там же — на диване. В пять утра, пробиваясь сквозь крошечное окошко, забрезжил какой-то демонически-кровавый рассвет. К семи я вернулся назад — в квартиру. Ксавьер приехал с точностью швейцарских часов. Но на улице разбушевалась непогода, и парк пришлось заменить спортзалом.                   — Тебе не надоело так мотаться? — спросил я, пока вёз его обратно на вокзал.                   Он промолчал или не услышал вопроса, был всецело поглощён своим телефоном. Я повторил вопрос, а Ксавьер ответил, что в поезде продуктивность его работы возрастает.                   А потом я полдня провозился с трубами и раковиной фрау Рубинштейн, едва успел заехать за переводом в бюро до закрытия и всё никак не решался взглянуть — проснувшаяся совесть протестовала против вторжения в столь личную часть жизни Эли. Позже мне позвонил Том, сказал, что завтра нас ждут на вечеринке в Гамбурге, а сегодня — в «Калейдоскопе».

51

                  Понедельник. Двенадцатое мая. Первый день, когда Ксавьер не приехал меня инспектировать. Он улетел в Берлин. И я тоже принял окончательное решение: больше не оставаться здесь и не тешить себя мнимыми надеждами. В этой квартире становилось невыносимо. Прошли три недели с того момента, как Ксавьер сообщил, что Эли вернётся в ближайшие дни. Я всё ещё катастрофически хотел её увидеть и получить объяснения, мысль о которых вновь варварски захватила моё сознание. Но терпения не хватало.                   «Дневник!» — щёлкнуло в голове, стоило мне начать паковать вещи. Вчера мы приехали из Гамбурга так поздно, что я вырубился, опять совершенно позабыв о дневнике. Как это вообще возможно? Я взял с холодильника копии листов с переводом и сел за стол. Возникло какое-то нехорошее предчувствие.                   Первая запись оказалась очень короткой и очень странной, это было вовсе не хронологическое описание событий какого-то отдельного дня, а лишь мысли, которых я не понимал, даже получив перевод.                   «Ничто не наводит на меня большую депрессию, чем солнечный день. Всё светится яркими живыми цветами. Живыми. Всё наполнено жизнью, так саркастически смеющейся надо мной. И на двери души не отомкнуть замок, что заржавел уже давно. Да и зачем? За ним ведь смерть. Смерть породнилась с телом и разумом, что теперь отторгают любое состояние счастья, как чужеродный объект. Свет питает жизнь, а моя смерть изголодалась по мраку».                   Я перечитал ещё раз. Опять ничего не понял.                   За окном хлынул дождь, и ветка липы яростно хлестнула по стеклу, выдёргивая меня из раздумий. Когда я не нашёл своего имени в этих строках, то подумал, видимо, я был не столь важной частью событий её осенних дней, но теперь, держа немецкую копию текста, я видел, что заблуждался. Следующая запись начиналась так, будто это оборванный кусок диалога, беседы с кем-то.                   «Это именно то, что я чувствую, когда вижу его. Разум и каждая клетка тела противятся, отвергают… А сердце болезненно стонет, моля…                   Про таких, как он, обычно пишут в книгах как-то вот так: «Он был из тех людей, что…» Я боюсь писать о любом, с кем сталкивает жизнь. Ведь они все уходят… всегда, оставляя после себя невыносимые воспоминания и горький дым, окутывающий опалённые чувства. И если я заключу их лица, имена в слова, то наделю особой формой бессмертия в своём сердце».                   В дневнике эта часть записи написана ручкой, вторая — карандашом:                   «Не знаю, как правильно: «о нём» или «про него». Я боюсь писать о нём. Он из тех людей, которые бесконечно что-то рассказывают. Кажется, он проживает сотню жизней сразу, накапливая этот нескончаемый багаж знаний и поток историй. С ним я смеюсь… постоянно смеюсь. Он обладает удивительной способностью обернуть самую скучную ситуацию во что-то неимоверно забавное. С такими людьми хочется говорить вечно… и неважно о чём. Я вспоминаю поезд до Бохума. Немой, и тот бы непременно нашёл способ, чтобы присоединиться к философской беседе в вагоне. Такие люди искренни. И с ними хочется быть искренними. Такие люди не боятся говорить о себе правду. А я боюсь, потому что знаю, моя правда способна отпугнуть даже самого смелого. Но я их не виню… Я бы сама себя сторонилась».                   Кажется, после этих слов я потерял и способность мыслить, и способность понимать, и способность анализировать. Заварил себе чашку кофе. И взял следующую копию. Там Эли пыталась описать записанную мной и Даниэлем песню посредством чувств и слов. Так забавно.                   «Я вижу озеро. Небольшое. Жаркий летний день. Вокруг озера — высокие берега и много зелени. Очень много. Высокая трава, цветы и густые ивы. Солнечный свет играет на тёмно-синей водной ряби маленькими лучистыми бликами — так невесомо начинается мелодия: лёгкими прикосновениями пальцев, что играют на пианино счастьем, перебирая чёрно-белыми клавишами. Пронёсся тёплый ветерок, качнув шумные кроны деревьев — так пальцы коснулись струн гитары. На противоположном берегу, где колосья высокой травы встречаются с голубым небом, виднеются макушки голов бегущих детей — звучит голос и песня наполняется словами. Это босоногие мальчишки в смешных шортах, сломя голову, наперегонки, несутся к обрыву и с криками прыгают в воду. И миллионы сияющих капелек разлетаются во все стороны, кажется, даже долетают до моего лица — так взрывается припев твоим голосом».                   «Ощущение нормальной жизни, жизни, затягивает сильнее, чем наркотик. Это превращает меня в… Это заставляет притворяться и лгать… Это именно то, что я чувствую, когда нахожусь рядом с ним. Я боюсь потерять и это ощущение, и его самого. Мир прекрасен. Свет прекрасен. Музыка прекрасна. Его мир прекрасен. Но любая форма красоты — словно кривое зеркало, в котором отражаются мои уродства».                   Теперь я точно не покину эту квартиру, пока не дождусь её саму.