• 5.11 • Святая вода и Стойкий оловянный солдатик

121

суббота, 6 декабря

                  Пока умывался, всё думал о событиях последних дней и терялся в сомнениях — правильно ли до получения окончательного заключения врачей не рассказывать Эли о том, что я могу стать её донором.                   — Так не хочется ехать в больницу, — сказала она и, достав из тумбочки пакет с одноразовыми масками, положила несколько в рюкзак. — Сил нет совсем.                   — Надеюсь, мы там не задержимся… Всё должно быть хорошо. Вряд ли показатели за сутки сильно упали… Не хочешь пока проверить ботинки?                   Она усмехнулась и серьёзно произнесла:                   — Только вместе.                   — Боишься? — улыбнулся я и едва не порезался.                   — А стоит? — лукаво сощурилась она.                   — Ну… мы оба в этом году не молились и не слушались родителей, так что, может, Рупрехт и оставил для нас куски угля.                   Я наспех вытер лицо полотенцем и кивнул в сторону коридора, переполнившись глупым предвкушением, будто за ночь действительно могла произойти какая-то магия.                   — Откуда ты?!.. Когда ты?!.. Где ты вообще?!.. — Каждый новый вопрос обрывался, после чего следовало невнятное бормотание на французском. — Я не слышала, чтобы ты ночью вставал!                   — А при чём тут я?                   — Ну а кто же открыл дверь Николаусу?                   — Так он через камин спустился.                   — Штэф, — слишком долго прозвучала гласная, — у нас нет камина.                   Я перевёл взгляд с пряника на Эли и, только когда заметил её улыбку, понял, какую сморозил чушь. Начал что-то неубедительно сочинять про копию ключа, но Эли уже не слушала — обнаружив коробку из-под пряников на пианино, внимательно изучала надпись.                   — Пекарня Мюнхена? — вопросительно посмотрела она на меня.                   — Далеко же ему пришлось ехать, — хмыкнул я настолько глубокомысленно, насколько был способен.

122

                  Я прогревал машину, ожидая Эли, и, кажется, тоже чувствовал тошноту, но из-за того, что мысли сводили с ума. Я не знал, насколько были оправданны мои страхи, потому и отправил Геро короткое смс. Написал, что хотел бы с ним поговорить, когда у него будет время. Он перезвонил сразу же.                   — Я боюсь ложных надежд, — признался я ему. — Боюсь, что после обследования выяснится, что я не подхожу.                   — Подобное не исключено. Однако по анамнезу прогноз хороший, — ответил он.                   — Но больше всего боюсь, что судьба сыграет злую шутку. Вот я скажу Эли, что больше кругов химии не будет, что найден донор — я. Мы начнём готовиться к трансплантации. А потом после какого-нибудь очередного анализа выяснится, что показатели крови упали из-за того, что вернулся… Боюсь, тогда она не справится со стрессом. У меня самого бы от отчаяния и несправедливости крышу снесло.                   — Если бы она задала мне подобный вопрос, я бы ответил, что сейчас вероятность рецидива низкая. Но… — Геро вдруг замолчал, — это рак, — впервые использовал он это слово, словно уже говорил со мной не с позиции врача, а простого человека — такого же беспомощного перед поставленным диагнозом. — Если тебя беспокоит только это, подожди немного. Давай посмотрим по динамике.                   Видимые улучшения должны появиться к середине месяца. Но даже это не гарантия, что биопсия перед трансплантацией не выявит бласты. Откладывать разговор не было никакого смысла, но я отчего-то чувствовал, что пока ещё рано. Не знаю, может, боялся реакции Эли. Или хотел, чтобы она пожила с мыслью — у нас ещё есть время. Или мне самому нужно было прийти к стадии принятия, что трансплантация неизбежна. Ведь шансы на успех — пятьдесят на пятьдесят.

123

                  В обед мы вернулись из больницы. Несмотря на вчерашнее переливание, тромбоциты всё равно понизились, гемоглобин тоже упал, но пока не до критических отметок. Я собирался отлучиться в тренажёрный зал, а Эли пила чай с пряниками — от остального её тошнило.                   — Это поклонники подарили тебе такие красивые сладости? — спросила она, кивнув на коробку на столе.                   — Музыкальный канал, — ответил я и поставил перед ней блюдце с таблетками. — К слову, хорошо, что ты напомнила… Я не буду участвовать в этой программе. И дело не в тебе. Съёмки тридцатого. Репетиции в Мюнхене. Им проще найти кого-то местного.                   — Смотри сам, — вздохнула она.                   Я позвонил в редакцию канала и, поблагодарив за предложение, отказался. Но не прошло и пяти минут, как телефон вновь затрещал. Звонящим оказался продюсер шоу — Бергман — сам лично. Он стал убеждать переменить решение. «Что там?» — беззвучно произнесла Эли, и я переключил звонок в режим громкой связи.                   — Слушай, — произнёс Бергман, но в его интонации я услышал лишь твёрдую решимость стоять на своём, — я ещё в октябре отправлял предложение лейблу, но мне сказали, ближайшие полгода ты недоступен. Мы нашли другой вариант, но другой вариант сорвался на прошлой неделе.                   — Я не могу обещать, что того же не произойдёт и со мной.                   — Я готов рискнуть, если ты согласишься. Майер говорил, ты привязан к городу. У тебя что-то там стряслось. Мы пришлём хореографа к тебе, это не проблема.                   — Почему я? Неужели кого-то ещё не нашлось?                   — Да вот… не нашлось… Вас таких мало.                   — Каких таких?                   — С таким диапазоном. Знаешь ли, не каждый вытянет.                   — Можно переписать музыку…                   — Наш арт-директор и композитор другого мнения. Мы это всё готовим с лета. Тридцатого и тридцать первого у нас много прямых эфиров. Мы, конечно, всё переиграем, если ты откажешься. Но… мне бы очень хотелось на эту роль тебя.                   — Так понимаю, если дам положительный ответ, на шоу нужно быть группой? Не уверен, что парни согласятся, но… Хорошо. Мы обсудим, — сдался я и позвонил Тому.                   — Да я ещё в Мюнхене сказал Бергману, что мы в общем-то не против, но… — Послышался тихий треск, и Том замолчал. — Погоди, я за рулём… Но, в общем, мы пока домой ехали, как-то спонтанно решили махнуть в Швейцарию на Новый год. Тридцатого ещё будем в Германии, можем заскочить в Мюнхен. Но что-то как-то тащиться туда ради интервью и костюмированной клоунады… Понимаю, у Бергмана особая любовь к лайвам, но… Если ты участвуешь, я в принципе за. Правда, не знаю, как остальные. Густав может отказаться.                   Однако и Густав, и остальные согласились.                   Позже, когда я вернулся с тренировки, к уговорам подключилась и Эли. Ходила за мной из комнаты в комнату, пока я их кварцевал и протирал ручки антисептиком, и донимала бесконечными «ты должен согласиться». И я согласился.

124

воскресенье, 7 декабря

                  Семь утра. Облака затянули небо и почти касались соседской крыши. Непонятно чего ждать: не то снега, не то дождя. Я дотронулся до лба Эли — нормальный. Она сонно простонала и обняла. А на меня накатила волна возбуждения.                   После первой химии врачи часто подчёркивали, что наряду с остальным здоровьем, сексуальное здоровье не менее важно. Никто из них никогда не называл секс просто сексом, они всегда использовали термин «сексуальное здоровье» и говорили, что интимную жизнь не стоит прекращать, если на то нет серьёзных причин. Одной из серьёзных причин был критически низкий уровень тромбоцитов. Если они падали ниже пятидесяти, даже царапина могла спровоцировать кровотечение. Потому мы решили дождаться, когда тромбоциты хоть сколько-то станут постоянными или пока мы точно не будем знать — сегодня они не упали. И я выбрался из постели, намереваясь решить проблему подручными средствами. А после завтрака опять уехал в тренажёрный зал. Хотел подготовить организм к обследованию.                   Когда вернулся, на моём месте уже стоял чей-то автомобиль. Пришлось парковаться за домом. Тони курил у двери в студию.                   — Репетиция? — спросил я его.                   — Запись, — ответил он, пожав руку.                   — Всё в норме?                   — Под контролем, — прозвучало слишком по-майеровски.                   После обеда я хотел достать с чердака гирлянду, чтобы повесить в гостиной и наполнить её хотя бы подобием праздника. Однако гирлянды нигде не оказалось. Словно испарилась.                   Так мы оказались в торговом центре. Я тоже надел маску за компанию. Сказал Эли, что сделал это, чтобы ей было спокойнее. Хотя просто не хотел ненароком подцепить какую-нибудь заразу в преддверии обследования. К счастью, людей в магазине было мало. Поэтому, купив искусственную ель, украшения, гирлянды, свечи, фоторамки, декоративную раму для «муляжа» камина и даже беговую дорожку, которую должны были доставить послезавтра, мы с той же оперативностью вернулись домой.

125

                  Скоро приём следующих лекарств, но до того Эли нужно было поесть. А её тошнило. И пока тошнота не пройдёт, есть нельзя. Возможно, мы слишком долго проторчали в отделе аромасвечей. Любой резкий запах — и вот тебе.                   — Я лягу, — сказала Эли, зайдя в столовую уже в пижаме.                   — Таблетку выпила?                   — Да, — кивнула она. — Разбудишь, если долго буду спать?                   Теперь кивнул я.                   — Пока соберу ёлку и разберусь с «камином».                   И только я вошёл в рабочий процесс, как прозвенел дверной звонок. Я был уверен, это Тони и ему нужна помощь, поэтому даже накинул куртку, собираясь спуститься в студию. Но на пороге стояла мама с дорожной сумкой в руках. Её появление стало для меня такой неожиданностью, что первое, что я спросил, было:                   — Что-то случилось?

126

                  — Почему ты не сказал? — посмотрела она пронзительным взглядом.                   Я поставил чашку с чаем перед ней и тоже сел за стол. Признаться, я и сейчас не знал, что ещё сказать. Тоби всё сделал за меня.                   — Возможно, это было неправильным решением. Но я… — Всё никак не получалась подобрать слова. — Тогда мне диагноз казался ошибкой, возможно… — Я только дёрнул плечом, оставляя очередную мысль незаконченной, потому что не привык изливать перед матерью душу, и сейчас это походило на эмоциональную пытку. — Нужно было предупредить, что приедешь, я бы встретил.                   Теперь промолчала она. Такое ощущение, будто мы незнакомцы. Я не знал, о чём говорить или что предложить. Мать тоже каким-то вороватым взглядом смотрела то на меня, то на полусобранную ёлку.                   — Ты останешься или проездом? — заполнил я тишину хоть каким вопросом.                   — Если вам не помешаю.                   — Не помешаешь. Всё же нужно было предупредить, я бы встретил, — кивнул я на её большую сумку.                   И пока я разогревал обед, она стала выкладывать её содержимое, рассказывая о том, что привезла.                   А потом я пошёл разбудить Эли. Сел на край кровати и осторожно коснулся её ступни. Она инстинктивно отдёрнула ногу и, открыв глаза, сперва взглянула на часы, а затем на меня.                   — Тошнота прошла?                   Эли глубоко вдохнула, медленно выдохнула и лишь затем утвердительно кивнула.                   — Там мама приехала, — сказал я и тут же уточнил: — Моя мама. Тоби ей обо всём рассказал. Тайн больше нет. Ты ведь сама на этом настаивала. Она там ещё какие-то свечи привезла и украшения…

127

                  Мама с Эли сидели на кушетке у окна, за которым смеркалось, и рассматривали еловый венок Адвента, а я собирал ёлку.                   — Он освящён в Соборе Пресвятой Девы Марии, — рассказывала мама с присущим ей религиозным возбуждением. — Сегодня первое воскресенье, нужно зажечь первую свечу.                   Она протянула Эли венок и попросила поставить «где нравится». Эли поставила его в центр круглого стола. Вставила в подсвечники четыре свечи и зажгла первую.                   — Готово! — указал я на ёлку. — Наряжайте. А я ненадолго спущусь в студию, проверю, всё ли там в порядке.                   У Тони всё действительно было «под контролем». Он даже повесил над диваном ту самую пропавшую гирлянду, которую, как выяснилось, я же и принёс сюда в прошлом году. Мы проговорили с ним о новых группах, о расписании, оборудовании, интернет-магазине, о том, как дела у самого Тони. Я не пробыл в студии и пятнадцати минут, но когда вернулся в дом, Эли и мама увесили шарами и бантами уже половину ёлки.                   — Я рассказывала о лечении, — сказала Эли.                   Я кивнул и с намерением подключиться к разговору сел на кушетку. Правда, рассказ у Эли выходил неровный. Проблемы с памятью начались ещё после индукции. Я к ним привык, а вот мама явно приходила в замешательство всякий раз, когда Эли прерывала повествование в середине предложения, силясь вспомнить произнесённое секундами ранее. После очередного такого провала в памяти и озадаченного взгляда матери Эли не выдержала и пояснила, что это побочный эффект химии.                   — Знаю, это ужасно раздражает, даже меня…                   — Но, кстати, в этот раз всё не так плохо, — ободрил я её.                   — Наверное, потому что химии меньше было, — пожала она плечами. — В этот раз брови не поредели и заново выросшие волосы не выпадают. Но всё равно выглядят ужасно.                   — Как ты себя чувствуешь? — с нескрываемым беспокойством спросила мама.                   — По-новому, но я к этому привыкла, поэтому — хорошо.                   Эли пожала плечами. А мама стала рассказывать, что кроме освящённого венка ещё и воды святой привезла, и статуэтку святого Николая. Стала показывать, где лучше её поставить. Она прекрасно знала, что в присутствии Эли я и слова против не скажу. Все её предыдущие попытки — устроить в столовой молитвенный угол — заканчивались тем, что она уезжала домой вместе с привезёнными ею церковным барахлом.

128

                  Когда за окном окончательно стемнело и мы зажгли на ёлке гирлянду, комната в одночасье наполнилась предрождественским волшебством. Даже моросящий за окном дождь сейчас казался по-особенному магическим. И как бы годы ни делали из меня прожжённого циника, то далёкое, почти забытое и оттого едва настоящее, но всё же родное чувство грядущего торжества приятно щемило в груди, заставляя поверить, что с началом нового года начнётся и новая жизнь.                   Я заказывал праздничную еду по случаю приезда матери. А они с Эли сидели в гостиной и, судя по звукам, смотрели что-то по телевизору. Я чуть было не поперхнулся соком, когда увидел на экране запись концерта в Кёльне. Наверное, по той же причине, что промолчал я, просто поставив статуэтку на пианино, молчала и мать, слушая, как я «гневлю Бога». Правда, играла песня совсем не богохульная. Песня о «разбитом на части».                   — Я про тур рассказываю, — улыбнулась Эли, как только я сел рядом.                   — Угу, — промычал я. — Вижу.                   — Много зрителей, — заключила мама.                   — Почти две тысячи…                   — И двадцать пять тысяч онлайн! — подхватила Эли и принялась с энтузиазмом рассказывать о том, как смотрела выступление из больницы.                   Воспользовались моментом, я промотал начавшуюся песню, потому что в ней в циничной форме пел о жертвянном агнце.                   — …Но лучший концерт был в Штутгарте. — Эли перевела взгляд на экран и теперь заговорила о собственных «живых» эмоциях.                   — Вас отпустили врачи? — удивилась мама.                   — Нас выписали в субботу, концерт был в воскресенье, я в тот день хорошо себя чувствовала. Вы даже не представляете…                   Концерт закончился, но Эли всё продолжала восторженно говорить о тех вещах, которые за годы работы я перестал замечать.                   — Представляете, его пригласили исполнить Щелкунчика! — опять дрогнул её голос от избытка эмоций.                   — Кто? — с до этого не присущим ей интересом посмотрела на меня мать.                   — Музыкальный канал Мюнхена, — отмахнулся я. — Нашли идиота, который в канун Нового года придёт на съёмки.                   — Неправда, — яро возразила Эли и заговорила о том, в чём совершенно не смыслила, — о моих вокальных способностях. — Им нужен был какой-то особый бас-баритон и тенор в одном флаконе, и они всё никак не могли найти… Найти кого-то, кто бы первую часть песни спел низко, а вторую, когда Щелкунчик стал принцем, — высоко.                   — Эли…                   — Но ведь продюсер сам именно так и сказал!                   — Он в детстве любил эту сказку, — улыбнулась мама и молча вышла из комнаты, чем-то прошуршала в столовой, а затем вернулась с… потрёпанной книгой? — Вот, — протянула она её Эли.                   Однако это оказалась совсем не книга, а фотоальбом. Когда мама переехала к Тоби, то увезла все семейные альбомы с собой. Позже я забрал у брата несколько своих, но то были альбомы моего позднего детства и раннего юношества. А вот совсем старых снимков я уже и не помнил и, казалось, как и Эли, видел их впервые.                   Мы несколько часов говорили о детстве, о седых семидесятых… За это время и доставщик еды приехал, и Тони с музыкантами ушёл, и я успел перегнать машину.                   — А это Рождество семьдесят четвёртого, — указала мама на изрядно пожелтевший чёрно-белый снимок. — Штэфану тут год и восемь месяцев.                         Одетый от пяток до макушки в костюм зайца, я стоял у старого кресла, которое было в два раза выше меня. Но вот отчего-то этот костюм я помнил хорошо, помнил те ползунки и картонные уши, сшитые не то из наволочки, не то из пелёнки. Их на меня надевали каждое Рождество, пока я не пошёл в школу. Потом моя голова выросла, и чепчик стал мал.                   — Ты здесь такой лапушка! — сказала Эли и достала фотографию из бумажных прорезей. — Ну правда ведь лапушка? — теперь обратилась к матери, и та кивнула. — Вам нужно всем опубликовать детские фотографии на сайте группы!                   — Эли, — забрал я фото из её рук и вставил обратно в альбом, — боюсь, фанаты не разделят твоего восторга.                   — А одна фотография зайчика не разрушит твоего брутального образа, — потрепала она меня за щёку.                   Прозвенел очередной будильник, напоминая о приёме последних на сегодня лекарств. Сразу после будильника пискнуло оповещение о новом смс. В сообщении говорилось, что завтра из Мюнхена прилетает портной с костюмом Щелкунчика. Так мы снова разговорились о сказке.                   Придвинув две кушетки к «камину», мы даже зажгли в нём свечи. Мама пила имбирный чай и пересказывала сюжет «Щелкунчика», а мы слушали, обнявшись на другой кушетке. Оказалось, Эли вскользь знала версию Дюма, а вот оригинальную — Гофмана — никогда не читала, оттого постоянно что-то уточняла у мамы. А я смотрел на горящие свечи, на отбрасываемые ими тени, и в моей голове рождалась музыка.                   — …Но родители Мари не верили в россказни девочки ни о битве кукол, ни о Щелкунчике, ни о её путешествии в волшебную страну, — продолжила мама. — Отец пригрозил выбросить Щелкунчика в окно, если Мари не перестанет говорить, что он заколдованный племянник её крёстного. Однажды Мари так замечталась о волшебной стране, что, глядя на игрушечного Щелкунчика, вдруг наяву произнесла, что полюбила бы его таким неказистым, даже будь тот настоящим. А на следующий день на их пороге появился…                   — Расколдованный Щелкунчик, — закончил я.                   — Я и не знала, что это сказка о любви, — сказала Эли.                   — Ему ещё «Оловянный солдатик» очень нравился. Ты помнишь? — перевела мама взгляд со свечей на меня.                   — Помню, — ответил я.                   — Тоже о любви? — улыбнулась Эли.                   — И о приключениях солдатика, — кивнула мама и принялась пересказывать сюжет с такой детальной точностью, что я поразился её памяти. — Однажды одному маленькому мальчику подарили на день рождения коробку с двадцатью пятью оловянными солдатиками, на вид — все как один. Но когда мальчик расставил солдатиков на столе, вдруг увидел, что у двадцать пятого только одна нога.                   Эли приподняла голову с моей груди и вопросительно посмотрела:                   — У тебя тоже такой был? С одной ногой?                   — Угу, — не сразу ответил я — вновь потерялся в мелодиях и обрывках фраз рождающейся песни.                   — Двадцать пятого солдатика отливали последним. На него не хватило олова. Но это не мешало ему стоять стойко. По ночам солдатики и другие игрушки оживали и жили своей жизнью. В одну из таких ночей солдатик заметил в стоящем рядом картонном дворце прекрасную танцовщицу и…                   — Влюбился, — закончила Эли, бросив на меня озорной взгляд.                   Мама согласно кивнула и продолжила рассказ. Но я уже не слушал — сознание безостановочно рождало мелодии. Я извинился и направился в кабинет, чтобы записать хоть что-то, и позже, возможно, доработать. А когда вернулся, мама уже рассказывала конец сказки:                   — …Солдатика случайно столкнули в камин, а танцовщицу туда же унёс порыв ветра. Она сгорела. А солдатик расплавился, превратился в кусочек олова в форме сердца.

129

                  Пока я помог Эли с душем, пока осмотрел её кожу на наличие подозрительных синяков и высыпаний, пока она сидела с увлажняющей маской, а я втирал в её спину крем, защищающий от сухости, вызванной химией, прошёл почти час. А свет в столовой по-прежнему горел. Я подумал, может, мама не смогла найти постельных принадлежностей и ждала меня. Но обнаружил её стоящей у раскрытого кухонного окна с сигаретой в одной руке и стаканом виски в другой.                   — Эта дрянь однажды тебя прикончит, — кивнул я на сигарету и закрыл дверь в столовую, чтобы дым не разносился по дому.                   — Если это не сделали тридцать лет жизни с твоим отцом, то мне нечего бояться.                   Я промолчал. Восемнадцать из тех тридцати лет, что мы жили под одной крышей, я изо дня в день наблюдал, как она и отец методично травили себя табаком и выпивкой. И, думаю, мать выпивала даже больше отца.                   — Ты на удивление очень хорошо помнишь сказки, — попытался я сменить тему.                   — Маркус их тоже любит.                   — Значит, будет ещё один мальчик? Как Моника?                   — Ты же знаешь своего брата, — ответила она, как обычно, невпопад, как и прежде, не слыша меня, заканчивая собственные монологи в голове. — А ты? Думаешь, всё это просто так?                   Вопросительно подняв бровь, мать смерила меня ледяным взглядом.                   — О чём ты?                   Она стала говорить, что Эли, ВИЧ и теперь ещё и лейкемия — это кара Господня за моё богохульство. Она никогда не интересовалась творчеством группы, ей было достаточно когда-то давно услышанных песен и увиденных клипов. Сейчас же вдруг с поразительной точностью стала цитировать мне мои же тексты, с презрением выплёвывая в лицо каждую строку, направленную против Бога. Оттого внутри меня что-то замкнуло и я вылил на неё всё то дерьмо, что копилось во мне годами. Я мог бы принять порицания от благочестивой монахини, но не от человека, читающего нравоучения с алкоголем в руке в день сакраментального празднества.                   Она всё перечисляла мои «грехи», за которые, по её мнению, Бог на меня и разгневался. А меня уже трясло в припадке от всей той чуши, что она несла. Я орал на неё так, как никогда в жизни. И даже отошёл в другой угол, чтобы ненароком не ударить. Она же теперь стала называть мой дом пристанищем Сатаны, раз в нём нет ни одного креста.                   — Вот — всё, чего стоит твоя вера! — указал я на две бутылки на столе: с виски и святой водой.                   И всё началось по-новому: мы просто орали, не слыша ни друг друга, ни себя. Я наивно полагал, будто мать и вправду приехала провести с нами праздник. Она же возомнила себя каким-то священником, прибывшим для того, чтобы услышать моё покаяние. Я не знал, как прекратить скандал, находящийся на грани рукоприкладства. Разум затуманила пелена слепого бешенства. Поэтому, схватив бутылку со святой водой и раскрутив крышку, просто вылил всё в раковину.                   — Завтра отвезу тебя в аэропорт вместе с этой чёртовой статуэткой.                   — Можешь себя не утруждать, — вдруг с убийственным спокойствием произнесла мать и закурила очередную сигарету. — Видимо, Бог знал, что делал. Видимо, ты всё это заслужил. Странно, что он не наказал тебя раньше.                   Я не успел ничего ответить — увидел в дверном проёме Эли.                   — Выйди отсюда! — наорал ещё и на неё — до того, как она вообще что-либо произнесла.                   Но мне больше нечего было сказать матери. Я лишь пожелал ей доброй ночи и направился вслед за Эли.                   — Прости, там было накурено, вот я и…                   — Что случилось? — спросила она, во взгляде по-прежнему читалось смятение.                   Прислонившись спиной к прохладному дереву двери, я пытался успокоить дыхание с пульсом. Никогда себя таким не видел. Начни я пересказывать Эли наш с матерью разговор, снова бы взбесился. Поэтому, проигнорировав её вопрос, принялся в мыслях считать в обратном порядке — от десяти до одного. Но, досчитав до четырёх, понял, что едва смогу уснуть в таком состоянии. Ни чувства завершённости, ни удовлетворённости так и не наступало. И я вернулся в кухню, всё ещё не зная, что сказать.                   Подперев лоб рукой с сигаретой между пальцев, мать сидела за столом, склонившись над пепельницей. Рядом стояла пустая бутылка из-под святой воды. Я налил себе сока и только когда сел напротив матери.                   — Ты видишь, что с нами делает твой Бог?                   — Штэфан, — подняла она голову и посмотрела на меня, — попроси прощения у Бога, не гневи его, — кивнула она на пустую бутылку.                   — Ты искренне веришь, что стакан воды, освящённой каким-нибудь лицемерным святошей, окажется сильнее современной медицины? Может, наведаешься в местную больницу, предложишь им панацею?                   Мать недовольно покачала головой, а я ощутил, как внутри меня всё стало закипать вновь.                   — Если кто и в состоянии ей помочь, так это я, а не молитвы.                   — Возомнил себя Богом? — с презрительной усмешкой произнесла она.                   И только когда мы снова заговорили о лечении, я понял, что Тоби не рассказал матери о моём тесте на донорскую совместимость. Я стал рассказывать обо всём с самого начала. В этот раз нам удалось поговорить без криков и взаимооскорблений.                   — Эли пока не знает. Не говори ей ничего. Скажу ей сам чуть позже.                   Трижды помывшись, чтобы отбить запах табачного дыма, я бесшумно пробрался в комнату и, боясь разбудить Эли, осторожно лёг рядом. Но только повернулся к ней спиной, как её рука оказалась на моей груди.                   — Я тебя разбудил?                   — Не получается заснуть без тебя, — прошептала она, и её губы коснулись моей шеи. — Всё хорошо?                   Я утвердительно промычал.                   — Вот и хорошо, — сказала она, больше не спросив ни о чём.

130

понедельник, 8 декабря

                  Врачи тоже уверяли, что всё идёт хорошо, несмотря на сильно упавший гемоглобин и тромбоциты. «Работает химия, это нормально», — говорили они. Мы провели в больнице пять часов — впервые понадобилось полное переливание крови. Вернулись с рекомендациями об отдыхе, но, казалось, сегодня Эли чувствовала себя даже бодрее, чем вчера — сама готовила обед, пока мной занимался приехавший из Мюнхена портной.                   — Этот костюм — настоящее произведение искусства. Он принадлежит мюнхенскому театру «Кювилье».                   — Пиджак сидит отлично, да и брюки вроде тоже, — сказал я и прошагал от окна к двери и обратно, пытаясь понять, не давит ли где что.                   — Это не пиджак, а кафтан. Пуговицы из настоящего золота, и были изготовлены ещё в прошлом веке. Угу, хорошо, — поправив очки и осмотрев меня со всех сторон, заключил портной. — Теперь это, — протянул кружевное что-то, что я даже не знал, куда прицепить. Подумал, что это какой-то особый платок, но карманов на кафтане не обнаружилось. — Это жабо, нужно повязать на шею, — пояснил портной и сделал всё сам. Потом надел мне на голову чёрную шляпу, всё отфотографировал и, оставив копию костюма для репетиций, уехал.                   — Не могу поверить, что ты уговорила меня на это, — посмотрел я на довольную Эли.                   — Не понимаю, почему ты так скептически настроен. Впереди ещё три недели — уйма времени! — сказала она.

131

                  Мы сидели в столовой. Ловко орудуя пластиковой ложкой, Эли ела шоколадное мороженое, вернее, коричневую кашицу. Стальные приборы усиливали металлический привкус у неё во рту, и мы находили альтернативу как могли. Потому что есть нужно было не меньше шести раз в день, пусть и маленькими порциями. Из-за нарушения аппетита порой это было пыткой и для Эли — она отказывалась от всего, и для меня — потому что я не мог уговорить её выпить хотя бы чашку чая. Мама же зачем-то вспоминала о своём искажённом вкусе во время беременности. Мне этот разговор не нравился. Я не видел связи между нежеланием есть вообще и постоянным желанием есть даже несъедобные вещи. К счастью, нашу беседу прервал зазвонивший из кухни телефон Эли. Она пошла ответить, и судя по её сверхскоростному трещанию на французском, звонила Жюльет.                   — Дидье, — однако шепнула она, вернувшись. — Открой Скайп.                   

132

                  — У меня для вас хорошие новости, — сказал Дидье.                   Он заговорил об АРВТ, о химиотерапии и обо всех лекарствах, что Эли принимала сейчас. Говорил о негативной нагрузке на почки.                   — Она пьёт по два литра воды в день, — сказал я, всё ещё не понимая, к чему он клонит.                   — Я проконсультировался по этому вопросу и с Геро, и с твоей мамой, и с дядей, и ещё с несколькими докторами. Они считают, что это хорошая идея, — продолжил Дидье.                   — Какая идея? — Эли пожала плечами.                   — Есть данные по одному масштабному клиническому исследованию. Суть в том, чтобы сократить количество дней приёма АРВТ до четырёх раз в неделю. Цифры показали, что эффективность новой схемы остаётся такой же, как и при ежедневном приёме. Это поможет легче переносить побочные эффекты…                   — А если вирусная нагрузка повысится? Или вирус разовьёт резистентность? Думаете, это удачная идея? — спросил я, потому как Эли, по всей видимости, пребывала в замешательстве.                   — Да, — твёрдо прозвучал ответ. — Во всех контрольных группах было выявлено, что содержание лекарств в крови сохраняется в течение всего перерыва. Мы, — запнулся он, — я и Геро считаем, что это минимизирует негативное влияние на почки и нервную систему. Дэни нужно восстановиться до трансплантации. Сейчас ведь симптомов нейропатии не наблюдается?                   Эли отрицательно помотала головой. Но Дидье всё равно уточнил у меня, точно ли она не жаловалась на онемения, покалывания в кончиках пальцев рук и ног, спазмы, не замечал ли я нарушений её двигательной функции. Я вслед за Эли мотнул головой.                   — Она занимается гимнастикой каждое утро. Мы даже купили беговую дорожку, — сказал я.                   — Замечательно, — улыбнулся Дидье. — Но бег только под присмотром. И никаких нагрузок на сердце сверх нормы.                   — Значит, сегодня лекарства уже можно не принимать? — спросила Эли.                   — Нет. Только с пятницы. Новая схема будет такая: понедельник–четверг — приём, пятница–воскресенье — перерыв.                   Пока Дидье давал рекомендации ещё и по питанию, во мне возникло сильное желание рассказать им о своём тесте. Но, в отличие от Эли, онемение, кажется, было у меня — язык отказывался работать. Меня словно парализовало.

133

вторник, 9 декабря

                  А во вторник пошёл снег. Валил без остановки с раннего утра. Я чистил дорожки к студии и дому. Служба уборки занималась комнатами. Эли с мамой готовили обед. Доставка привезла беговую дорожку. Вот-вот должна была появиться хореограф, прилетевшая из Мюнхена. И только я отнёс лопату в сарай, как перед домом остановилось такси.                   — Надо полагать, вы ко мне? — спросил я вышедшую из него девушку.                   — Синди Фехнер, — широко улыбнувшись, подошла она ближе и протянула ладонь в варежке. — Рада знакомству.                   — Взаимно, — ответил я, пожав её руку.                   Я надеялся, что сегодняшняя репетиция будет недолгой, но, как выяснилось, Синди здесь до субботы, потому, по её словам, работы предстояло много.                   — У вас же сорок третий? — спросила она и поставила перед пианино танцевальные туфли. — Я привезла несколько пар, примерьте все.                   Разобравшись с обувью и планом первой репетиции, Синди достала два диска: первый — запись всего танца целиком, второй — пошаговая инструкция, снятая специально для меня, для индивидуальных тренировок. Танец на видео выглядел до безобразия простым, но, вероятно, потому что его исполняли профессионалы.                   Когда же мы поднялись на чердак и попробовали разучить короткое вступление, мне удалось запомнить только ритм, а вот порядок движений я без конца путал. Но главной проблемой стала обувь, к которой у меня никак не получалось привыкнуть, — из-за металлических набивок на подошве туфли были непривычно тяжёлыми.                   Мы закончили репетицию в седьмом часу вечера, договорились в следующий раз встретиться послезавтра, потому что в завтрашнем дне я не был уверен — понадобится ли переливание и не возникнут ли после него осложнения.