• 6.12 • Метеорит. Лемон-Ленни

112

                  За одно утро расписание на ближайшее будущее перевернулось с ног на голову. Мы планировали начать запись альбома уже на этой неделе, но планка самопроизвольно поднялась слишком высоко. Потому я попросил у Ксавьера отсрочку, чтобы в ближайшие дни сфокусироваться на репетициях и шлифовке остальных песен.                   Первая запись состоится в понедельник: сначала орган на студии Funkhaus, после — хоровая запись уже на Sony. Мы с парнями поэкспериментировали над куском с «григорианскими хоралами» и пришли к выводу, что ярче будет звучать хор, а не наложение множества дорожек только моего голоса. На воскресенье мы согласовали репетицию в консерватории под руководством фрау Леман. В обед на базу приехал Петерс — сказал, что отправил официальное заявление в «Федеральную ассоциацию музыкальной индустрии» для присвоения синглу золотого статуса.                   — Если не погрязнем в бюрократии, надеюсь, к маю получим подтверждение. Потом было бы неплохо за пару недель изготовить диски и приурочить награждение к релизу альбома или ближе к концерту, — сказал он, листая свой блокнот и делая заметки. — А, да, и небольшая вечеринка по случаю успеха «Hypnotized» в субботу…                   — Какого концерта? — перебил его Дэн.                   Собственно, тот же вопрос хотел задать и я, но Петерс просто не дал возможности вставить и слова.                   — Полноценного. Надо брать публику, пока завели, окда? — недвусмысленно похлопал он ладонью по кулаку.                   — А почему о концерте мы узнаём только сегодня? — спросил Микко. — Нам к нему когда готовиться? По ночам в перерывах между записями?                   — Парни, парни, у вас всё схвачено. Материал готов. За неделю запишем. Ещё две-три недели репетиций — и в конце мая отыграем. Я пока ищу хорошего букинг-агента с перспективой на будущее. А сейчас, — снова зашелестел он страницами, — среда — интервью на радио. Это вечер. Четверг… прости, если испортил твои планы на день рождения, — кивнул он мне, — автограф-сессия в Media Markt. После — ещё одно интервью на радио, но в Мюнхене. Так что заканчиваем — и в аэропорт… И-и… — протянул он, перевернув страницу, — в пятницу интервью для BRAVO, здесь, в Берлине. Плюс фотосет.                   Мы с Джо переглянулись и одновременно выдохнули.                   — Справитесь, — похлопал меня по плечу Петерс. — Я в вас верю. Вы же понимаете, нужно дожимать промоушен до релиза. Ещё громче! — проорал он и хлопнул в ладоши. — Не сомневайтесь. Мы порвём чарты! — вновь сорвался его голос на тренерский крик.                   А потом Петерс уехал, и во мне поселилось странное ощущение, что, хотя я иначе представлял судьбу REMNANT, сейчас всё шло как надо.                   Выпив по чашке кофе, мы приступили к работе над записями арфы. Я рассказал о своих задумках: расширить интро, сделать его не просто атмосферным вступлением, а целой историей. Там, за основной мелодией, плескалось море — океан гипнотических звуков. Он буйствовал, рвался наружу. Я слышал его отчётливо. Оставалось только по каплям собрать.                    Я поочерёдно включал дорожки, записанные на мысе Канай, объяснял парням, что где нужно. Напевал гитарные партии. Они играли. И вскоре мелодия начала проступать. Та самая, что звучала в моей голове, душе или сердце — не знаю! — с того рассвета.                   К вечеру у нас на руках уже было готовое пятнадцатиминутное интро, переходящее в «Sans Frontières».                   — Петерс придёт в восторг, — засмеялся Микко, повесив гитару на кронштейн. — Он ещё не примирился с трёхминутным аутро для «Solace», а тут ещё и интро на четверть часа подкатило.                   — Если нам кислород не перекроют, то идея — огонь, — сказал Тео, распутывая разбросанные по полу гитарные кабели.                   — С чего вдруг? — пожал я плечами. — Мы не первые, кто решил начинать выступления с интро…                   — С пятнадцатиминутного? — хмыкнул Дэн.                   — Я тоже не знаю, кто бы ещё так делал каждый концерт, — сказал Джо. — И мне безумно нравится идея — отказаться от групп-разогрева и устраивать его самим. Но это интро — Dio mio! Шесть ритмических рисунков, три смены гитар…                   А я, наверное, в полной мере только сейчас осознал, как мне повезло с парнями. Не знаю, смог бы я найти кого-то без музыкального образования, кому было бы под силу сыграть — слаженно сыграть — настолько техничное интро и практически без перерыва сразу перейти к «Sans Frontières». Все толковые музыканты давно по группам.                   Это интро было для меня настоящим откровением, вывернутой наизнанку душой. Оно начиналось с двух минут инструментала, на минуту прерывалось на вокал Эли и текст про звёздную пыль, дальше наполнялось тяжёлыми риффами и полиритмией, а потом историю рассказывала исключительно музыка. Да, для живых выступлений вокал и запись арфы пришлось бы пустить плейбэком. Но я в этом находил своё очарование. Альбом получился настолько экспериментальным в плане звучания, что даже плейбэки добавляли живым звукам несовершенную идеальность.                   После часов заточения в комнате, наполненной вибрациями музыки, ощущение открытого пространства в буквальном смысле стало глотком свежего воздуха. Внутренний двор был тёмным — ни фонарей, ни машин. Лишь в соседнем здании, находящемся в конце двора у выезда, в окнах второго этажа горел свет. Внизу у ворот виднелись два женских силуэта. Один — в медицинской маске.                   — Эли? — удивился я, когда мы подошли ближе.                   — Привет, — обернувшись, сказала она. — Тогда до завтра? Я позвоню, — теперь обратилась к своей собеседнице, похожей на Покахонтас: две толстых чёрных косы, раскосые глаза… Та ответила Эли «до завтра» и направилась в здание с окнами, изливающими яркий белый свет.                   — А что будет завтра? — спросил я, обняв её.                   — Танцы. Почему ты не говорил, что у вас тут школа танцев рядом?                   — У нас тут школа танцев?! — подал голос Джо.                   И мы все посмотрели на окна: в глубине просторных залов действительно виднелись фигуры, выполняющие ритмичные движения.                   — Супер, мы уже почти съезжаем, а тут выясняется, что танцовщицы всё это время были под боком, — с наигранной досадой произнёс Микко и хохотнул.                   — И не говори, — подхватил Андрей и кивнул на два подъехавших такси: — Это за нами.                   Наслаждаясь прохладной весенней ночью, мы с Эли шли домой пешком. Она рассказывала, как сама случайно заметила танцоров в окнах, а потом встретила Талу — одну из тренеров, и та предложила ей присоединиться к их группе.                   — Тала в двух преподаёт: в джазовой и балетной. Я хочу на балет.                   — Балет? — попугаем повторил я и тут же поймал себя на мысли, насколько удивлённо прозвучало.                   — Ну… для чайников, — рассмеялась Эли. — Там в основном растяжка. А это то, по чему я скучаю. Пока вы здесь, — махнула она рукой в сторону базы, — хочу быть рядом. Не могу сидеть дома. Солнце, весна… хочется двигаться! — восторженно прозвучал её голос.                   Как-то странно так вышло: когда мы впервые услышали диагноз, долго не могли перейти на стадию «борьбы». Большинство пациентов, с кем нам довелось пообщаться в отделении химиотерапии, были настроены мужественно. А вот в отделении ТКМ сразу после трансплантации что-то менялось, и многие начинали в себе замыкаться. У нас же вышло наоборот.                   — А сил хватит? — улыбнулся я. — В любом случае нужно сперва спросить Геро. Я ещё хотел с этой недели заняться твоим вокалом…                   — О боже! Ты ещё не передумал?                   — Я — нет, а ты?                   — Думаешь, это правильно?                   — С сегодняшнего дня — да… — невольно выдохнул я.                   — Что такое? — нахмурившись, спросила она, очевидно, заметив перемену в моём настроении.                   Мы стояли посреди моста над каналом, до дома — две минуты. И я не знал, стоит ли говорить ей о продажах «Hypnotized» здесь и сейчас. С другой стороны — какая разница? Столько раз уже убеждался, что нет ни подходящего места, ни нужного времени. Всё подчиняется закону фатума, только он создаёт правильные одномоментные микромиры. И если все условия сошлись в одной точке — в эту минуту, в центре моста, — значит, возникла абсолютная симметрия, идеальное равновесие, правильный момент.                   Кажется, из нас всех лишь Эли восприняла новость так, как это должно быть — со вспышкой нескрываемой радости.                   — Ты точно меня не обманываешь? — наверное, десятый раз подряд уточнила она.                   — Это ещё не всё. Сейчас поднимемся и… расскажу о том, что произошло в феврале. В ту ночь, когда… ну…                   — Капнула кровь?                   Я был готов к упрёкам за отказ играть в мюзикле, поэтому, прежде чем позволить Эли что-либо сказать, произнёс целую речь — бесконтрольный поток самоанализа. Вероятно, эти мысли давно вызревали в моём подсознании, оттого, вырвавшись на волю, прозвучали подготовленно и упорядоченно. Я говорил о том, что в возможной погоне за славой и деньгами мог потерять себя, как музыканта. И сейчас с каждым новым днём я убеждаюсь, что сделал правильный выбор: альбом превзошёл даже мои ожидания, мы сработались с парнями, нашли общий язык, о лучшем сессионном коллективе я и мечтать не мог. Парни на каких-то экстрасенсорных уровнях чувствовали мои эмоции, те, что я пытался вложить в музыку, и помогали находить пути реализации задумок. Этот альбом стал полным отражением моей души, моей сформировавшейся души.                   — И ты прекрасно знаешь, что альбом получился настолько экспериментальным лишь благодаря тебе. Я серьёзно, — сказал я, когда Эли, недоверчиво фыркнув, потянулась за чашкой чая. — Твои сны о звуках: самом тихом в самом громком проявлении, хрустальные лотосы. И сегодня я сочинил новое интро под арфу, сегодня мы его доработали… Оно техничное и тяжёлое. И… для баланса нужен женский вокал. Помнишь тот текст про звёздную пыль? Просто его прочитаешь. Чуть-чуть нараспев…                   — Чуть-чуть? — вопросительно подняла она бровь.

113

вторник, 14 апреля

                  Следующим же утром мы занялись работой над интро. Я взял Эли с собой. Вчера мне показалась удачной идея лиричного вступления: переплетение звуков арфы, пианино и голоса Эли, напевающей строки, а затем драматичное вступление барабанов и перкуссии. Мне хотелось добиться того же медитативного эффекта, который получился на записях арфы. Но после часа репетиций и поисков правильного звучения, пришёл к выводу — напев сюда не «встаёт». Нужно, чтобы Эли просто прочла текст, но так, чтобы её голос в каком-то смысле вводил в транс. А вот как добиться такого эффекта, мы так и не смогли придумать. Было решено сделать перерыв на обед.                    Парни направились в кафе, а мы с Эли — домой. После обеда мы ненадолго заскочили в Шарите: я — за результатами последнего анализа, она — проконсультироваться с Геро, можно ли ей заняться танцами. День стоял тёплый и солнечный. Почки на деревьях уже превратились в молодую листву. Весна неумолимо стирала последние следы зимы. Я прислушивался к звукам, прислушивался к мыслям, стараясь найти в этом хаосе вибраций подсказку для интро.                   Нужное звучание настигло меня в совершенно неожиданном месте. Я стоял у лаборатории урологии, ожидая своего врача, когда мозг оккупировала навязчивая пульсация. Я не мог понять: это мои мысли, или звук материален? Крутил головой в поисках источника, но ничего не находил. Глухие и мощные удары ощущались не только на слух, но и на уровне вибраций в стенах, полу, на потолке… повсюду.                   — Простите, что это за звук? Вы его слышите? — спросил я вышедшую из лаборатории врача.                   — Да, это система вентиляции и фильтрации. Ваши результаты, — улыбнулась она и протянула мне листок. — Никаких патологий, всё замечательно. Но до сотого дня всё же постарайтесь больше не пренебрегать контрацептивами.                   Поблагодарив её, я направился в холл — дождаться Эли. Она появилась довольно скоро, однако Геро не разрешил ей посещать танцы в спортивной школе.                   — Я поговорю с Талой. Может, согласится заниматься со мной дома… — выдохнула Эли. — А у тебя что?                   — Всё отлично, — ответил я.                   По пути домой я рассказал ей ещё о возникшей идее для интро.                   — …Так назывался один популярный синтезатор в восьмидесятых — Roland TR-808. Его басовый звук, или «кик», имитирует удар по барабану но… более насыщенный… похожий на мощный удар по мембране, которая издаёт вибрации. Восемьсот восьмой кик иногда включают перед концертом, когда зрители ждут выхода группы. Он создаёт эффект нарастающего напряжения и предвкушения. Его басы ощущаются в груди, и…                   — Вы же хотели сделать что-то оригинальное? А ты зацепился за ещё большее старьё, — усмехнулась она.                   — Ну… совершенно новых идей не бывает. Я хочу взять за основу не восемьсот восьмой кик, а другую электронную пульсацию. Тебе больше не нужно будет ничего напевать: просто проговоришь текст. А потом… нужен такой эффект… вроде эффекта комнаты… В живых выступлениях это будет чуть проще реализовать, а вот на записи… Наверное, только в наушниках будет в полной мере ощутим. Твой голос должен быть динамичным, двигаться и звучать справа, слева, снизу, сверху, вокруг… Он должен перемещаться по пространству. В зале это будет иметь очень осязаемый эффект.                   — И немного жуткий, — улыбнулась она.                   — Мистический, — улыбнулся и я. — Первые строки должны звучать так, словно ты произносишь их по рации… по рации астронавта. Нужна прямая параллель с REMNANT.                   Когда я вернулся на базу и рассказал парням о новой идее, даже обычно скептически настроенный Тео выразил довольство.                   — Удачно ты к урологу сходил, — похлопал меня по плечу Джо.                   Что мы все сегодня внезапно поняли — это то, что в какой-то момент неосознанно разделили альбом на две версии: живую и студийную. Или музыка вне нашего контроля сама стала оживать? Мы писали словно два разных альбома. Каждый со своей душой и энергией. Один был невозможен без другого. Живые выступления могли сделать музыку более осязаемой, раскрыть то, что невозможно почувствовать на записи. Важно было не только живое исполнение, но и момент единения со слушателем. Студийный же вариант был более личным. Как разговор с самим собой, когда только ты и музыка, без лишних свидетелей.       

114

                  График работы на следующие три дня был настолько плотным, что времени на отдых не было совсем. Утро и день среды мы провели на базе, репетируя. На вечер было назначено интервью на радио. О том, что это радио Fritz, мы узнали, лишь когда Петерс прислал за нами трансфер.                   В четверг с самого утра посыпались смс и звонки от друзей, родных, знакомых, коллег по цеху — они поздравляли меня с днём рождения. Кто-то предлагал увидеться сегодня. Но когда? Моё расписание было забито до самой ночи: до обеда нам нужно было выбрать клуб для концерта, затем мчать на автограф-сессию в Media Markt, потом — вылет в Мюнхен.                   Утром на студии Sony Петерс представил нам нашего нового букинг-агента Агату — невысокую блондинку с идеальным каре и пронзительным взглядом. И следующие три часа мы с ней и Петерсом колесили по клубам Берлина, выбирая идеальную площадку для нашего первого концерта. Мы посетили порядка десяти мест, но остановились на Kesselhaus — бывшей пивоварне на тысячу зрителей. Kesselhaus был единственным свободным тридцатого мая. Остальные — только раньше. Слишком мало времени на подготовку.                   После короткого перерыва на обед мы направились в Rebel United, где нам подготовили одежду для автограф-сессии, потом — в салон; и к четырём часам прибыли в Media Markt на Александерплац — самый крупный магазин сети. Никогда бы не подумал, что однажды буду в нём давать автографы и общаться с поклонниками.                   Автограф-сессия началась в половину пятого. Фанаты заняли все стулья. И всё равно мест не хватало — остальные пришедшие были вынуждены толпиться вдоль полок с дисками, плеерами и прочей музыкальной техникой. Я заметил, как покупатели, которые просто проходили мимо, тоже притормаживали, с любопытством рассматривая происходящее.                   В первые пятнадцать минут мы ответили на вопросы поклонников о втором сингле, альбоме и грядущем концерте. Затем началась непосредственно раздача автографов. На общение с каждым фанатом отводилось по минуте. Сейчас же было очевидно — и этого много. Людей пришло вдвое или трое больше, чем мы ожидали. Пришлось сократить время.                   — Можем продлить сессию, — шепнул подошедший организатор.                   — На радио не успеем, — ответил ему Петерс. — Давайте по десять секунд на каждого.                   Несмотря на гонку со временем, радость от общения с фанатами заполняла нас всё больше. Некоторые из них принесли с собой подарки, поздравляли меня с днём рождения. Это было чертовски приятно. Они смеялись, рассказывали, как впервые услышали «Hypnotized» по радио. К шести часам очередь уменьшилась, но не сильно. И тогда слово взял Петерс. Поблагодарив всех пришедших, он пообещал «ещё вернуться».                   — А сейчас мы направляемся в Мюнхен на радио Rock Antenne, — сказал он. — Настраивайтесь на их волну, потому что уже сегодня у вас будет эксклюзивная возможность услышать наш новый сингл!                   — Rock Antenne? — посмотрел я на Петерса, пока мы шли к парковке.                   — Сюрприз, — улыбнулся он. — Как тебе такой подарок на день рождения — главное рок-радио страны?                   В Мюнхен мы прилетели уже прилично уставшими. Лишь несколько чашек крепкого кофе помогли взбодриться. Интервью началось в девять, и ведущий сразу завалил вопросами: что означает название группы, альбома, кто придумал…                   — Все идеи — Штэфана, — ответил Микко на английском, и приглашённая переводчица перевела на немецкий. — Мы все тут сессионные ребята. Да, помогли чем смогли, — засмеялся он, — но основная заслуга, конечно, его. Он — главный мотор этого проекта.                   Я улыбнулся и кивнул, хотя в душе чувствовал — это тоже в каком-то роде лукавство. Здесь не только моя заслуга. Но говорить о своей личной жизни, особенно сейчас, — не лучшая идея, поэтому в довершении слов Микко я просто добавил, что у меня очень хорошая муза. И, наверное, не будь это Rock Antenne, иной диджей мог запросто нарушить договорённость, сменить вектор беседы и спросить, есть ли у музы имя. В отличие от радио Fritz, Rock Antenne являлась исключительно рок-станцией, поэтому и диалог с ведущим было проще строить — постоянно присутствовало ощущение, что мы на своей волне. Время пронеслось слишком быстро.                   После интервью мы немного пообщались с командой радио. Они поздравили меня с днём рождения.                   — Но это не все поздравления на сегодня, — вклинился Петерс. — Сейчас едем праздновать дальше. Я забронировал хорошее место. Отлично проведём время, всё как полагается, — сверкнули его глаза.                   Как оказалось, Петерс снял один из лучших борделей Мюнхена. Не знаю, что меня больше выбесило: то, что он решил, будто я обрадуюсь подобному подарку, или разрушенные планы. Остаток сегодняшнего вечера я хотел провести вдвоём с Эли, ведь завтра интервью для BRAVO и фотосессия, после — нужно опять работать над альбомом.                   — Петерс, — Дэн положил ему на плечо ладонь, — нам реально сейчас не до этого. — Давайте посидим отметим. Никто не против. Но не в Мюнхене, и не на всю ночь. У нас реально работы по горло. Ты для кого это устраиваешь? Для нас или себя? Если для нас, ну, хотя бы поинтересуйся заранее. Ты же наш менеджер, а ты… Ты связывался со звукозаписывающей компанией… как там её?.. По поводу записей пятидесятидвухгерцевого кита?                   — Ocean Alliance. Нет, не связывался. Но нашёл записи, не защищённые авторским правом.                   — Тоже пятидесятидвухгерцевого?                   Петерс мотнул головой.                   — Ну, а другой нам не нужен, — выпалил Тео, и впервые за весь вечер я услышал раздражение в его голосе.                   Петерс действительно делал много, но ничего из того, что нам было критически необходимо сейчас.                   — Завтра отправлю запрос, узнаю условия лицензирования, — лениво отмахнулся он.                   Чудом урвав билеты на одиннадцатичасовой рейс, в Берлин мы вернулись глубоко за полночь.

115

пятница, 17 апреля

                  Если бы Эли не разбудила меня в девять, я бы и дальше спал. Думал, и без будильника встану, но… организм дал сбой. Я принял контрастный душ, однако окончательно проснуться помогла лишь вторая чашка крепкого кофе.                   — Ты даже не спросил про подарок, — сказала Эли, поставив передо мной тарелку с тортом.                   — А разве я ночью не всё получил?                   Она улыбнулась и мотнула головой:                   — Под колпаком.                   Мне потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что она имеет в виду.                   Поднявшись в спальню и отыскав месьё Бонбона, я выудил из-под его колпака небольшой мешочек из чёрного бархата. Каллиграфические буквы, вышитые золотой ниткой, гласили: «Stardust Jewellery». Я развязал шнурки и достал содержимое — чёрный кожаный браслет с тонкой серебряной пластиной, исцарапанной прямыми линиями и треугольниками.                   — Эта пластина — метеорит, — сказала Эли, сев рядом. — А этот узор, похожий на какую-то электронную схему, называется видманштеттовой структурой. Такого на Земле не найти. Он образуется при очень медленном охлаждении железо-никелевого сплава. На такое уходят миллионы лет. В брошюре написано, что этот метеорит — осколок астероида или даже планеты, которая вращалась между Марсом и Юпитером. Ему больше четырёх миллиардов лет, представляешь?                   — Это ты из-за текста интро заказала? — улыбнулся я и поцеловал её.                   — Я его заказала ещё в начале февраля. Когда мы с мамой искали ювелирные магазины, где можно изготовить медицинские браслеты, — кивнула она на свой браслет, лежащий на прикроватной тумбе. — А про текст ты мне намного позже рассказал. Видишь, как удачно совпало.                   — Я и написал его позже…                   — Там с обратной стороны выгравированы локусы-HLA, по которым мы совпадаем.                   — А он не радиоактивный?                   — Нет, — усмехнулась она. — Он из железа, никеля, камасита и чего-то ещё, не помню чего… Точно есть ещё германий…                   — А франций? — улыбнулся я.                   — Нет. Вот он как раз радиоактивный… В брошюре написано, что камасит защищает от негативной энергии, помогает достичь более высокого уровня сознания и найти связь с вселенной… Ещё пробуждает интуицию и помогает понять мироздание… в общем…                   — Его лучше не снимать, — рассмеялся я.       

116

                  Интервью и фотосессия для BRAVO вновь проходили в стенах Sony, и, признаться, я надеялся в это время застать там Ксавьера — обсудить несколько рабочих моментов. Но его на месте не оказалось.                   — На больничном. Спортивная травма, — сказал его помощник.                   Закончив интервью, я поехал к Ксавьеру.                   Белая Audi стояла под окнами дома. Я припарковался рядом и, уже проходя мимо, заметил, что некогда идеально белые задние сиденья покрыты чем-то, похожим на высохший кетчуп.                   — Ты кого-то убил? — улыбнувшись, спросил я, когда Ксавьер открыл мне дверь.                   — Уж не знаю, что лучше, — проскрипел он смехом, и мы пожали руки.                   — Что с тобой стряслось?                   Я окинул его взглядом в поисках травмы: на вид — здоров.                   — Да… это не со мной, — махнул он рукой. — Сказал так, чтобы до понедельника не трогали. Сегодня еду салон от крови отмывать.                   Мы пили кофе, сидя за барной стойкой, Ксавьер рассказывал о своей поездке в Будапешт и какой-то сбитой собаке.                   — Так… я не понял, это ты её сбил?                   — Нет, — мотнул он головой. — Мы домой уже вечером возвращались…                   — Ты не один ездил?                   — С Гасом, — произнёс он так, словно это было само собой разумеющееся. — Уже к границе с Австрией подъезжаем, и тут вдалеке на обочине замечаю щенка. Кругом — поля и никого. Ну я притормозил…                   Он выругался и отхлебнул кофе.                   — Кто-то сбил и уехал? — предположил я.                   — Я в жизни так не рыдал. Мне вообще сначала показалось, что там вся голова в мясо. Глаз будто на нитке висел, всё в крови… Мы до Вены, наверное, за полчаса догнали. Он всю дорогу кричал без остановки. Я не стал искать круглосуточные ветклиники. Приехали в обычную больницу, в неотложку.                   — Приняли?                   Ксавьер кивнул.                   — Если бы ты слышал, как он визжал. Там у всех сердце разрывалось. Прооперировали — и мы сразу в Берлин. И тут уже в свою клинику. К счастью, обошлось только потерей одного глаза и сотрясением мозга. Я думал, там и позвоночник сломан.                   — Он сейчас в клинике?                   — Нет. — Ксавьер помотал головой и прокричал: — Микки, ко мне!                   В гостевой спальне послышалось шуршание, а затем в гостиной появился маленький чёрный пудель с пиратской повязкой на глазу. Худой настолько, что даже живот впал.                   — Теперь вот с нами будет жить, — улыбнулся Ксавьер, взяв щенка на руки. — Дед говорит, Господь кому попало собак не посылает, а кровь отмоется. Видишь, скоро тоже уверую, — засмеялся он и поставил щенка на пол перед миской с кормом. — А у вас как там всё прошло?                   Я рассказал ему об аншлаге в Media Markt, об интервью на радио и о встрече с BRAVO.                   — Петерс молодец, — заключил Ксавьер. — Не ожидал, что Fritz согласятся на интервью.                   — Да. Ещё и площадку нашли на конец мая. Kesselhaus.                   — Не маловат? — хмыкнул Ксавьер.                   — Клубы ещё меньше. Остальное занято.                   — Может, надо было не Берлин?..                   — Для первого шоу… нормально, — пожал я плечами. — Давай сейчас о музыке. Время поджимает, мне через час нужно быть на базе.                   Расположившись на диване с ноутбуком, я скинул Ксавьеру привезённое демо интро и рассказал о задумке: отказаться от разогревов и в будущем открывать каждый концерт этим интро.                   — Ты это сам написал? — покосился он, когда интро наконец закончилось.                   Я кивнул.                   — Не знаю, кто там в тебя вселился… — Ксавьер развёл руками, — но это вещь. И музыка, и идея. По поводу звука… тоже не вопрос — сделаем бинауральную запись. Но нужно докупить студийное оборудование. У нас старое. Сейчас вроде какие-то новые девайсы для 3D-звука появились. Я займусь вопросом в понедельник.                   Я уже стоял у двери и обувался, когда Ксавьеру кто-то позвонил.                   — Погоди, — шепнул он мне, продолжая угукать в трубку. — Угу. Я тебе перезвоню. — Ещё несколько раз угукнув, он повесил трубку и перевёл взгляд на меня: — Это Петерс был. Сказал, билеты на концерт разобрали.                   — В смысле? Они только утром в продажу поступили. И то только электронные.                   — Я не знаю, что происходит, — вырвался из Ксавьера нервный смешок. — Солд-аут вполне ожидаем — зал небольшой. Но за полдня?

117

                  Мы полагали, что это баг системы. Слишком нереальной казалась ситуация. Я уехал на базу, Ксавьер — на студию Sony, чтобы лично всё проверить. Он позвонил через три с половиной часа в самый разгар репетиции.                   — IT-отдел подтвердил — ошибки нет, — отрезал он. — Петерс ищет новую площадку. Будем переносить. Дата и время остаются прежними. Новое место попробуем пробить за неделю. Вариантов мало, но есть. Пока в приоритете экспоцентр, где проходил фестиваль электронной музыки. Сейчас откроем предварительную бронь билетов, посмотрим хотя бы на примерное количество желающих и будем действовать по обстоятельствам. Баннеры и постеры будут готовы к понедельнику. На радио с завтрашнего дня куплена реклама. Альбом тоже пустили на предзаказ. Инициатива отдела продаж. Так что… выходные отдыхайте, занимайтесь, чем там ещё надо, а с понедельника работаем, — добавил он, прежде чем повесить трубку.                   Мы закончили репетицию в восемь. Когда я зашёл в квартиру, не понял, что происходит: Эли в бандане лежала на диване, закинув ноги на подушки; её недавняя знакомая из школы танцев сидела напротив — в кресле. Я поздоровался с обеими и, прежде чем успел вообще что-либо спросить, Эли похлопала по своей ноге:                   — С непривычки болят.                   Я поднялся принять душ, а спустившись, застал Эли уже одну.                   — Не слишком рано приводить в дом незнакомых?.. Думал, ты начнёшь свои занятия танцами позже.                   — Не злись, что не предупредила, — сказала она и села на стул за барной стойкой, пока я делал кофе. — Хотела попробовать, понять, смогу ли вообще заниматься. Тала хороший человек. Она снимает квартиру неподалёку вместе с подругой. Та проходит врачебную практику в Шарите. А Тала хореограф и визажист. Она отлично танцует. Ей и «Hypnotized» твоя очень нравится.                   — В этом и проблема.                   Я стал рассказывать Эли о концерте, о разлетевшихся билетах, и том, что никто, в том числе лейбл, не ожидал подобного успеха.                   — Как запишем альбом — поеду домой. Нужно поставить камеры наблюдения, сменить охранное агентство, закрыть студию… Позже найдём помещение под аренду. Поэтому сейчас… Ты не можешь быть уверена в своей Тале. Что будем делать, если одним утром под окнами нарисуются папарацци?..                   — Она так не поступит.                   — Зависит от суммы, которую ей предложат.                   — Нет… Она…                   Мысль оборвалась коротким вздохом, и Эли замолчала, опустив голову.                   — Хорошо, если так, — как можно мягче произнёс я. — Просто… будь осторожной.                   — Знаю. И ещё… — Эли как-то виновато посмотрела и закусила губу. — Я маме всё рассказала… Про кровь и анализ.                   — Поэтому она так поспешно уехала? — улыбнулся я.                   — Представляешь, она даже поверила. Но у неё нет объяснения. И она тоже считает, что это что-то хорошее.                   Мобильник, лежащий на столешнице, вдруг ожил — завибрировал, назойливо зазвонил, вклиниваясь в беседу, и я потянулся за уползающей трубкой. Петерс.                   — Договорился с экспоцентром, — выпалил он без приветствия. — Семь тысяч мест, но это лучшее, что есть. Дата та же — тридцатое мая. Вам с парнями на сегодня сауну снял. Отдохните.

118

суббота, 18 апреля

                  Утро выдалось неожиданно жарким и ясным. Почти маленькое лето. Солнце искрилось в листве цветущих клёнов, грело кожу даже через стекло. После завтрака мы с Эли сходили в Шарите. Она хотела поговорить с психологом о том, как помочь мозгу удерживать воспоминания, какие есть упражнения или какие витамины ей добавить в рацион.                   — Психолог посоветовала начать вести дневник. Записывать всё — и настоящее, и то, что помню из прошлого. Всё, что дорого. Чтобы потом можно было вернуться и… вспомнить, — пересказывала Эли их беседу, пока мы неспешно возвращались домой, наслаждаясь погожим днём.                   — Если хочешь, можешь читать его, — улыбнулась она. — Только не при мне. Психолог говорит, что, если мне сложно говорить о чём-то вслух, дневник может помочь… чтобы тебе было проще меня понимать. Потому что иногда я сама себя не понимаю… Ещё и сны с воспоминаниями путаются так, что подолгу приходится вспоминать, что из этого настоящее… — как-то слишком горестно выдохнула она.                   — Дай себе время, — сказал я. — Три месяца после трансплантации — это ведь немного. С каждым днём показатели лучше. Всё будет. Помнишь ту ночь в Кассисе? В ванной. Ты тогда сказала, что тебе приснился сон, что всё будет хорошо. Что это был за сон?                   — Это… — Она запнулась, словно силясь, вспоминала события того дня, а затем продолжила: — Это произошло в автобусе, пока мы ехали. Приснился процесс записи. Просто… звуки арфы. И от них стало так тепло, так светло внутри. Как будто я смогла заглянуть в будущее. Я его не видела, будущее, но чувствовала, знала — дальше будет только хорошее. — На миг она замолчала, потом улыбнулась краешком губ. — Может, это правда из-за трансплантации? Может, я теперь «вижу» твои сны? Я никогда не видела сны с мелодиями. А теперь изредка снятся.                   — Если тебе снилась музыка, значит, сон определённо был хорошим, — согласился я. — Значит, всё будет так, как ты сказала.                   Эли становилась у берега, где у самого края плавали утки.                   — Штэф… — чуть тише произнесла она. — Если я тебя о чём-то попрошу, ты сильно разозлишься?                   Я повернулся к ней, чтобы видеть глаза.                   — Попроси, — ответил я спокойно, хотя внутри непроизвольно напрягся.                   — «My Steadfast Soldierin»… — на одном выдохе прозвучали слова. — Она красивая. Очень. И я знаю, сколько ты в неё вложил. Но когда я слушаю её… мне плохо становится. Физически плохо. Она разблокирует воспоминания о днях в больнице. А я бы очень хотела, чтобы именно они забылись.                   Я молчал дольше, чем следовало. Утки тихо крякали, вода плескалась о бетонный берег, а в мыслях проносилось: «Как быть с хронометражом?» Было двенадцать треков — идеально сбалансированный альбом. Да, есть пятнадцатиминутное интро, которое само по себе может вытянуть хронометраж. Сочинить новую песню под прессингом времени, когда и так всё горит? Почти невозможно. В таком случае рискую запихнуть в альбом что-то чужеродное, что потом будет резать ухо. Но я не показал ни тени того, что обуревало мой разум, просто притянул Эли ближе и обнял.                   — Этой песни не будет в альбоме, — сказал я, целуя кончик её носа. — Если ты не хочешь её слышать — значит, её там не будет.                   После обеда, когда Эли легла отдохнуть, я всё же выбрался на базу поработать. Хотя солнце по-прежнему припекало плечи, с запада ползли угрожающе-чёрные тучи. За окном так быстро смерклось, что пришлось включать в комнате свет. Уже когда я сел за компьютер, заметил, что индикатор на сетевике горит. Странно, я точно помнил, что выключал его вчера, ведь уходил последним. Может, правда забыл.                   Не прошло и десяти минут, как за окном хлынул ливень и крупные капли застучали по металлическому подоконнику. Я потерялся в этом хаосе звуков, с головой уйдя в работу до самого вечера. В реальность меня вернул пронзительно зазвонивший телефон. Петерс.                   — Штэф, ты там сейчас сидишь? — его голос был на грани крика от возбуждения. — Ещё сутки не прошли, а «Inamorata» уже бьёт все возможные рекорды. На iTunes — номер один в Германии за первые восемнадцать часов продаж. Это официально самый быстро продаваемый сингл этого года. На Amazon — первое место в цифровых треках, и это ещё до того, как открылись магазины! Ты представляешь? Радио крутят его каждые полтора часа. Количество подписчиков на MySpace растёт с бешеной скоростью. Штэф? Ты там живой?                   — Живой, — ответил я, выходя из кратковременного ступора. — Просто… не ожидал.                   — Никто не ожидал! — опять радостно проорал он. — Завтра с утра все СМИ будут звонить. В понедельник после записи запланирую пару интервью. Завтра у вас ещё встреча с фрау Леман в пять, не забудь. После — три интервью для разных журналов, в том числе и для BRAVO. Они снова берут вас на обложку. И ещё новость. Майер сегодня улетает в Штаты, встречается с возможным режиссёром для «Hypnotized». С кем именно — не знаю. Детали держат в секрете. Так что я пока за главного по всем фронтам.

119

                  Воскресная встреча с фрау Леман проходила в одной из репетиционных комнат консерватории. Мы с парнями встали полукругом и спели тот короткий хоровой кусок, который должен был идти перед бриджем. Мы репетировали его много раз, но всё равно чувствовалось — чего-то не хватает, и я надеялся на помощь профессионала. Фрау Леман выслушала два дубля, потом с грацией примадонны поднялась с кресла и подошла ближе.                   — Первое: дыхание одно на всех, — отчеканила она. — Вы — один организм с общими лёгкими. Второе: рисуйте образ. Представляйте, для кого вы поёте. Представляйте, как стоите в пустом соборе и поёте для Бога, для всего сущего. Пойте с отчаянием, торжеством, мольбой! Хорал должен вызвать глубочайшее благоговение…                   В понедельник мы наконец приступили к записи органа, приехав на студию Funkhaus — бывшую радиостанцию, построенную в пятидесятых. В зале №1, где записывались симфонические оркестры, нас встретил звукорежиссёр Маркус Шлоссер и седовласый органист в синем свитере с оленями.                   — Хорст Кляйн, — протянул он мне руку. — Можно, просто Хорст.                   Мы ещё раз обсудили детали записи, а затем вместе со Шлоссе поднялись в контрольную комнату. Сев за пульт, Шлоссе надел наушники и как только дал отмашку, Хорст заиграл. Заиграл технически безупречно. Звук был красивый, мощный, но… не мой. Уже не мой. Не знаю, какие трансформации произошли с песней, или во мне, но сейчас я отчётливо слышал — что-то не то.                   — Штэф, — сказал Петерс, когда спустя несколько часов непрерывной работы мы сделали перерыв на кофе. — Может, это потому что Майера нет? Он обычно чувствует, когда ты себя накручиваешь. Всё ж отлично.                   Я отрицательно покачал головой.                   — Не отлично. Не тот звук, не тот тембр. Я слышу в голове совсем иное. Совсем иначе. Акустика зала тоже не та.                   Шлоссе откинулся в кресле и сцепил руки в замок на затылке.                   — Мы уже три с половиной часа здесь, — спокойно произнёс он. — Время оплачено, но если звук не тот — значит, не тот.                   — Ладно, парни, — выдохнул Петерс, — тогда на сегодня закончили. Сейчас едем на обед, а потом у вас интервью. А завтра… — он посмотрел на меня, — завтра я найду варианты.

120

                  Но верный вариант сам нашёл меня в солнечный день среды. Мы с парнями были на базе. Работа не клеилась, как будто внутри у всех стоял блок: пока не закроем эту дыру с органом, дальше ничего не сдвинется.                   — Чёрт, слушай, Штэф… — щёлкнув пальцами, произнёс Дэн. — Не знаю, как ты отнесёшься к идее махнуть в Англию… Я за всю жизнь слышал не так много органов вживую. Но однажды был на записи саундтрека для космической фантастики в соборе Солсбери. У меня там от акустики мурашки от кожи до мозга дошли. В Солсбери один из самых высоких шпилей в мире. Потрясающая акустика.                   — Есть записи? — спросил я. — Можно послушать онлайн?                   Дэн в пару кликов нашёл тот самый саундтрек на YouTube и, включив, вывел звук на студийные мониторы. Затем включил другое видео, снятое на мыльницу: не чистый студийный звук, а живой, настоящий, с неидеальным качеством записи. Я мысленно наложил этот тембр на то, что слышал у себя голове все эти дни: тёмный, почти подземный тембр с хрипотцой на верхах, с долгим сустейном, который не обрывается резко, а угасает медленно. И в какой-то момент — совпало.                   Через час на базу приехал Петерс. Выслушал наше предложение, послушал записи органа. И, раз двадцать уточнив, точно ли это оно, всё же нехотя согласился согласовать запись на ближайшее время.                   Я уже возвращался домой, когда позвонил Ксавьер и сказал, что у него есть новости по клипу и он подъедет через час.                   Прошло два, а Ксавьера всё не было. Я набрал его — он ответил сразу. На фоне слышался шум студии и громкие голоса.                   — Штэф, извини. Тут заварилась каша. Разбираюсь. Приеду позже, — протараторил он и отключился.                   В начале девятого он наконец появился: весь взъерошеный, напряжённый. Прямо с порога попросил сделать ему крепкий кофе без молока и, уточнив, где антисептик, направился в ванную. Вернувшись, сел за барную стойку, взял чашку и без предисловий сказал:                   — Клип на «Hypnotized» будет снимать Ленни Джонс.                   Я хотел было ответить «Да или ты», но так и остался стоять с опущенной челюстью.                   Ленни Джонс, или Ле́мон-Ленни, как его звали в музыкальных кругах, начал свою карьеру в Калифорнии в девяностых: держал маленький киоск с лимонадом на пляже в Санта-Монике и мечтал о кино. Несмотря на то что он окончил киношколу в Лос-Анджелесе, в Голливуде у него не сложилось. Ему упорно все отказывали. В итоге он вернулся к своему киоску и лимонаду, но параллельно начал снимать клипы для местных групп. Первый его прорыв случился в 2002-м: клип для малоизвестной тогда калифорнийской инди-группы выстрелил И попал в ротацию MTV2. И пошло… К концу 2003-го его работы уже во всю крутили MTV2 и Fuse. А в 2005-м он уже снимал для топов — от стадионных рокеров до поп-див и R&B-артистов. Поговаривали, что такой стремительный взлёт не обошёлся без «помощи сверху», мол, посодействовал кто-то из мафиозных семей Лос-Анджелеса.                   Сейчас его ценник начинался от четырёхсот тысяч долларов. И это только за режиссёрские услуги! — без съёмок, без постпродакшена. Полный бюджет мог легко перевалить за миллион-полтора. Будучи привержеником «старой школы», Ленни отвергал компьютерную графику и не шёл на компромиссы: если песня или концепт клипа не трогали его лично — отказывался без объяснений. Если трогали — мог переписывать сценарий до мазолей на пальцах, требовать пересъёмок из-за того, что свет упал «не под тем углом».                   — Как ты его убедил? — спросил я Ксавьера.                   — Господь наделил меня отличным даром убеждения, — усмехнулся он устало. — Раз сингл выстрелил — сейчас глупо мелочиться. Нужно играть по-крупному. Ленни предварительно согласен, но по Скайпу ничего обсуждать не будет. Прилетит на днях лично встретиться с тобой. Хочет понять, кто вы такие, о чём песня, что вы хотите ей сказать.                   Мы пили кофе молча пару минут. Я всё ещё пребывал в полном шоке. Лемон-мать-его-Ленни.                   — Но у нас сейчас возникла проблема. Ну как проблема… — Ксавьер протяжно просипел. — Кто-то слил все ваши демо в сеть. Всё уже гуляет по торрентам, форумам, блогам…